The River of Time

Месяц пролетает, стремительно приближая экзамены. За это время школу потрясает недавнее увольнение Трелони, которую Амбридж не удалось выгнать из школы, только благодаря Дамблдору. Пускай Гермиона никогда и не относилась серьезно к такой псевдо науке, как прорицание, но даже у неё встал поперек горла комок от раскинувшейся в вестибюле тошнотворной сцены. Единственное, что утешало во всевозрастающей министерской диктатуре — скандальное интервью Гарри, которое увидело свет не без помощи Гермионы, успело стать самой цитируемой статьей, как бы Амбридж не пыталась запретить «Придиру» на территории школы, своим новым декретом послужив лучшей рекламной кампанией. И сколько бы ни было отрицательных писем, в которых Гарри советовали пройти курс лечения шоковыми заклятиями, лед тронулся: магическое сообщество, включая самых юных, стали задаваться верными вопросами, открыв свое сердце неприятной правде. Но что забавнее, послужило ли причиной само скандальное интервью или то было лишь совпадение, но дети упомянутых в строчках журнала Пожирателей Смерти стали вести себя тише. Гермиона с трудом бы за целый месяц припомнила, сколько раз её задирал Малфой, — он даже не смотрел в её сторону на зельеварении, не задевал ни словом, ни плечом, будто она превратилась в призрака. А избитыми шутками про тетрадку щеголяла только Пэнси, когда со своими змеиными подружками проходила мимо в коридорах замка. Эти шутки давно перестали задевать за живое. В отличие от слов Джинни, оставивших после себя неприятный осадок. Обе сделали вид, что того разговора не было, и уже на следующей неделе подруга поделилась тайной, что готовится пройти пробы на место ловца вместо Гарри, получив от Гермионы искреннюю поддержку. Тема тетради Арбакейна оказалась закрыта за семью зачарованными печатями. Да и времени с каждым днем становилось в обрез: в ежедневнике выделенный для обязательной вечерней беседы час сократился до получаса, которые нередко все равно растягивались в полтора часа, за что Гермиона, не выспавшаяся, журила себя по утрам. У Ланселота же появилось множество свободного времени из-за срочной поездки на одну неделю в родовое поместье, из-за чего каждый день, каждый час он то и дело норовился оторвать Гермиону от очень важных дел из бесконечной вереницы уроков, домашки и подготовки к экзаменам. И сколько бы Грейнджер не напоминала себе, что ей не стоит брать тетрадь с собой, она вновь совершает ту же ошибку — и теперь вынуждена, поминая дракла, достать тетрадь, переливающуюся слабым золотистым светом оповещающих чар. Чернила появляются сами по себе — быстрые, изящные, с завитушками, как будто кто-то пишет не рукой, а мыслью. Ланселот: «У тебя когда-нибудь было ощущение, что ноги больше нет, но боль осталась?» Гвиневра: «Я испытываю это каждый раз со своей головой, когда читаю твои сообщения ВО ВРЕМЯ ПОДГОТОВКИ К ЭКЗАМЕНАМ». Ланселот: «Прелестно. Надеюсь, ты чувствуешь жгучее сочувствие к моему текущему положению». Гермиона, заваленная раскрытыми фолиантами и бесчисленными свитками, яростно стучит острием пера по странице и думает, какое слово кольнет острее, чтобы неугомонный рыцарь до самого вечера оставил её в покое. Гвиневра: «Если твоё «положение» — это результат очередной дуэли с зеркалом или неудачной попытки галантно спуститься по лестнице в мантии то, боюсь, моё сочувствие в отличие от меня отправилось на каникулы». Ланселот: «Почти угадала, только вместо зеркала — фамильный ритуал. Подземелье, пентаграмма из крови, два с половиной литра драконьей желчи и моя правая нога, предательски решившая, что ритуальная ступенька — это гамаки из подушек». Гермиона заинтригованно выгибает бровь, отодвигает томик «Противопорча. Продвинутый уровень» и пододвигает тетрадь ближе, разминая кисть. Кажется, это не тот разговор, который может подождать до вечера. Все равно вопросы «Что случилось?» не оставят и без того кипящую голову в покое. Гвиневра: «А можно чуть подробнее о «пентаграмме из крови» и «драконьей желчи»? Хочу убедиться, что мне не мерещится». Ланселот: «А о моей пострадавшей ноге ты поподробнее знать не хочешь?» Гвиневра: «Если тебя не отправили в больницу Святого Мунго, значит, переживать не за что, разве нет?» Ланселот: «Я бы не был так уверен…» Ланселот: «Ты не думала, что меня оставили страдать в поместье только потому, что мне не стоит говорить о том, каким образом я получил это увечье. Если только не хочу, чтобы в подвале нашли кое-какую вещицу, которую Министерство давно хотело бы выжечь с лица земли. Тёмный артефакт. Очень капризный. Очень… уязвимый». Гвиневра: «Ты начинаешь утомлять меня прелюдиями! Рассказывай!» Ланселот: «Я возьму на заметку твое замечание о прелюдиях». Гермиона уже хочет закрыть тетрадь, но в этот момент появляются новые строчки. Ланселот: «Речь идет о семейной традиции. Раз в поколение старший наследник проходит Ритуал Переплетения. Магия рода сливается с твоим ядром. Или разрывает тебя пополам — в зависимости от того, насколько ты убедителен. Я был убедителен ровно до третьей стадии. Потом земля подо мной решила, что пришло время перевернуть страницу — вместе с моей лодыжкой». Гвиневра: «Это звучит как одна из тех «великолепных традиций», после которых на утро остаётся только запах серы и семейная драма. Тебя никто не предупредил, что магия, вымаливаемая через боль, может не стоить того?» Ланселот: «Если хочешь унаследовать замок, коллекцию проклятых предметов и необязательные галлюцинации — будь добр, спустись в подвал и принеси реликвию. Голыми руками. Я, как будущий глава семейства, был «избран». (Я уже вижу, как ты закатываешь глаза.)» Гвиневра: «Я этого не делала». Но к своему стыду, Гермиона признает: сделала. Удивительно, что кто-то способен понимать её язык тела — на расстоянии, без личной встречи. Гвиневра: «И тебе нужно в больницу. С переломами не шутят — особенно если ты его получил из-за «религиозных» упражнений по семейной глупости. Ни одна магия не стоит таких страданий». Ланселот: «Каждая магия требует плату. Всё в этом мире имеет цену, Гвиневра. Даже книжные черви вроде тебя должны понимать: сила не растёт в тепличке на любви и шмелях. Хочешь крови рода? Плати ею. Или, быть может, ты ещё не сталкивалась с магией, которая действительно чего-то стоит?» Гвиневра: «Пожалуй, откажусь от перспективы лежать вся в крови в пылающей пентаграмме, и предпочту более надёжный и безопасный источник силы в знаниях. После посещения библиотеки хотя бы не нужно лежать в постели с повязкой». Ланселот: «Повязка — слишком слабо сказано. Моя лодыжка выглядит, как будто её пожевал трофейный василиск дедушки. Зато у меня много времени, чтобы поразмышлять о тщетности бытия, предаваясь высокому искусству аристократического ничегонеделания. Но — не всё потеряно. Но прекрасная леди Гвиневра может скрасить тяжесть моего одиночества». Гвиневра: «Прекрасная леди Гвиневра занята экзаменами. У меня серьезные отношения с учебником по Заклинаниям уровня «мы живем вместе и ругаемся на кухне». Ланселот: «Твои экзамены не согреют меня холодными вечерами. Может, ты принесла бы луч солнца в мою скромную больничную темницу?» Гвиневра: «Я бы с радостью… если бы не была закопана по горло в подготовку и не презирала ритуалы с элементами самоампутации. У меня экзамены. Настоящие. Не как у тебя — «плати-золото-и-сдай-совы». К тому же, я боюсь, что если ты не залечишь ногу, у тебя будет шанс подавать мне руку — на одной трости». Ланселот: «Тогда я с достоинством возьмусь за трость. Черное дерево. Серебряный набалдашник в форме змеи. Легкая хромота придаёт образу трагичности. К тому же, отлично подходит к мантии с серебряной вышивкой. Проклятье благородства — быть элегантным даже в увечии». Гвиневра: «Должна признать, ты первый, кто превращает травму в модный аксессуар». Ланселот: «А ты — первая, кто превращает сочувствие в экзаменационный стресс». Гвиневра: «Кто-то же должен держать эту переписку в рамках здравомыслия». Ланселот: «Ты скучна. И чарующе разумна. Это почти сексуально». Гвиневра: «Твой флирт хромает так же, как твоя нога». Ланселот: «Дай время. Одно из двух, возможно, заживёт». Гермиона яростно закрывает тетрадь и возвращается к учебе. Нет у неё времени на пустую болтовню, когда на кону стоит само её будущее. В отличие от Ланселота у неё нет подушки безопасности в виде долгой фамильной истории и бесконечных банковских ячеек. Если из-за того, что она не успеет проштудировать нужный параграф, Гермиона провалит хоть один экзамен, она клянется бородой Мерлина, что нашлет на этого невозможного напыщенного колдуна проклятие прямо через тетрадь. Спустя десять минут оповещающие чары вновь сияют золотым светом и притягивают к себе внимание. Не отвлекайся, Гермиона, не отвлекайся, не ведись на его уловки! Шестнадцатая страница. Перо скребёт. Где-то вдалеке вздыхает мадам Пинс. Тетрадь шевелится. Дрожит. Мизинцем Гермиона приподнимает краешек обложки, но ничего не видит, открывает чуть сильнее и резко закрывает — по ту сторону времени на неё смотрят несуразные рожицы и геометрические фигурки, какие часто Рон рисует на пергаменте во время истории магии, чтобы не уснуть от скуки. Мальчишки, закатывает глаза Гермиона и возвращается к подготовке, которая длится уже больше часа. Строчки ускользают, как будто на неё навели чары тугодумия. Взгляд то и дело возвращается к тетради. Возможно, ничего страшного не случится, если она сделает перерыв на десять минут, отодвинет перо, откроет тетрадь — прежде чем вернуться к книге по защите от тёмных искусств. Но, не успев обратно захлопнуть тетрадь, Гермиона с раздражённой нежностью замирает на мгновение, наклоняется к страницам и вдыхает полной грудью. Шарит рукой в поисках пера. Гвиневра: «Прекрасно. Моя тетрадь пахнет как отдел роскоши в «Ведьмарк&Уитч». Пролил что-то? Или решил отправить мне аромаписьмо?» Ланселот: «Только мои слёзы. Чистые, мужские, с нотками бергамота и одиночества. Может, немного мускуса — для драматизма». Гвиневра: «Ты всегда рыдаешь парфюмом за двадцать галлеонов?» Ланселот: «Вынужден. Простые слёзы — для простых людей. Мои страдания должны благоухать. Иначе зачем вообще страдать?» Гермиона раздражённо закрывает тетрадь. Не проходит и минуты, как она снова шевелится. Страницы подрагивают как кот, требующий внимания. Ланселот: «Признайся. Ты скучаешь. У тебя, конечно, экзамены, но твоё сердце между строк уже списывает с моего». Гвиневра: «Моё сердце сейчас между проклятыми заклинаниями и эссе на тему «Этические аспекты применения Империо». Ты мешаешь мне сосредоточиться». Ланселот: «Возможно, потому что я интереснее Империо. Или потому что ты представляешь, как я лежу в постели с закутанной ногой и одиноким видом. Готовым быть избалованным, накормленным… и, возможно, слегка обласканным?» Гвиневра: «Ммм. Представляю. А потом — как сажаю тебя на диету из лечебного зелья, водяной каши и отказа во внимании». Ланселот: «Как жестоко. Но всё же… Если бы ты могла быть рядом — ты бы сидела у кровати? Подавала бы чай с мёдом? Или… осталась бы на ночь?» Гвиневра: «Осталась бы на ночь… Чтобы держать тебя в сознании заклинанием «Петрификус Тоталус», когда ты снова вздумаешь устроить ритуал в стиле «Болей красиво». Ланселот: «А если без шипов, Гвиневра? Представь: камин, полумрак, я в одних брюках, ты в моей рубашке — изучаешь меня вместо учебника». Гвиневра: «Я в твоей рубашке — потому что холодно. Ты в брюках — потому что тебе жарко от высокой температуры. А изучаю — потому что ты очередная странность, достойная главы в «Тёмных искусствах: предупреждение для особо упрямых». Ланселот: «Но ты всё же не закрываешь тетрадь. Значит, не совсем упряма. Или уже заинтригована?» Гермиона кидает взгляд на часы. Через двадцать минут отбой, этого времени хватит, чтобы проштудировать еще несколько глав. И закончить в гостиной Гриффинодора. Книги остаются открытыми. Вздох. Перо подрагивает в пальцах. Её ответ — чуть медленнее. Почерк аккуратный, но в нем меньше уверенности. Гвиневра: «Возможно, я просто даю тебе возможность выговориться, чтобы ты не стал беспокоить других ни в чём не повинных девушек. Чистый альтруизм». Ланселот: «В таком случае — они в долгу перед твоим альтруизмом. Я такой жалостью к ним не располагаю. Особенно во время неудачных попыток сватовства». Гермиона замирает. Ерзает на стуле. Изнутри неприятно скребут драконьи когти. Незнакомое чувство. Раздражение? Испуг? Злость? Но отчего? Гвиневра: «Какого еще сватовства?» Ланселот: «Вижу, я смог наконец-то завладеть твоим вниманием». Ланселот: «Отец решил, что пора «укрепить родовые связи» и пригласил потенциальную невесту. Бедняжка даже не успела присесть, как я показал ей «гостинец» из подвала — Меч Кровавой Печати. Он испускает крик тех, кого убил. Признаться, я немного переборщил — она упала в обморок. На мой взгляд — отличная первая встреча. Лучше, чем банальные цветы». Гермиона издает смешок, но тут же одергивает себя — ей не стоит смеяться над чужими страданиями, даже если она рада, что он отшил потенциальную невесту. Гвиневра: «Ты невыносим. В следующий раз я сто раз подумаю прежде чем принимать от тебя подарки. Не хочу, чтобы твой кулон в любой момент оглушил меня на занятиях истошным воплем». Ланселот: «Возможно, мне стоит задуматься об этом, чтобы отвлечь тебя от твоих экзаменов. Но у меня есть кое-то понадёжнее проклятых истошных криков. Если бы ты была рядом, я бы поцеловал твою руку… Или шею. Смотря, что ты посчитаешь менее отвлекающим». Гвиневра: «Отвлекающим? Моя учеба и так балансирует на грани. Твои фантазии — это уже саботаж». Перо замирает. Тетрадь на мгновение остывает. Потом — ещё одна запись. Тише. Почти шепотом. Ланселот: «Тогда позволь мне быть твоим самым приятным отвлечением. Хотя бы мысленно». Гермиона вздыхает. Переворачивает страницу. Но не закрывает тетрадь. Уголки губ непрошено дёргаются вверх. Она преподаст ему урок, но только чуть позже. Ровно через двадцать минут, когда закончит запланированный конспект. После отбоя в гостиной Гриффиндора ни души — сказывается середина учебной недели. Гермиона располагается в кресле у камина, вокруг — раскрытые учебники, но взгляд её не в тексте. Тетрадь дрожит едва ощутимо. Гвиневра: «Итак, сэр Ланселот… Библиотека закрыта, мозг перегрет. Наслаждайся моментом. Я официально отвлекаюсь». Ланселот: «И вот оно — чудо. Моя прекрасная мучительница всё-таки спустилась ко мне с небесных высот академического олимпа. Добро пожаловать в полночную смену, Гвиневра. Чай, плед или… сразу к поцелуям?» Гвиневра: «Смотря, куда ты предпочитаешь, чтобы я села — на кровать, к тебе на колени… Или тебе по вкусу стоящие у изголовья женщины с грозным выражением лица и бутылочкой заживляющего зелья?» Ланселот: «Только если это зелье огневиски. Ты стоишь надо мной, волосы чуть растрепаны, голос — ледяной, а руки — тёплые, уверенные… Спрашиваешь: «Ты выпил зелье?» А я отвечаю: «Нет. Но если твои руки приступят к более тесному лечению — оно мне уже не понадобится». Гвиневра: «Тогда скажи, пациент… Что бы ты хотел, чтобы я сделала, будь я там? Тихо читала тебе вслух? Или гладила твою ногу — ту самую благородно пострадавшую?» Ланселот: «Возможно… Ты читаешь «Магии через века», пока я лежу с закрытыми глазами, затем откладываешь книгу, твои пальцы изучают меня не менее тщательно, чем ты изучаешь свои конспекты. Каждый шрам, каждый нерв — под твоим контролем. Если бы ты провела рукой выше, то почувствовала под пледом не только мою пострадавшую ногу». Гермиона закрывает глаза, медленно выдыхает. Не сосчитать, сколько раз Ланселот за прошедший месяц пытался завести их диалог в эротические терновники. Кажется, в день Святого Валентина, она открыла ящик Пандоры, проявив инициативу, и теперь эту шкатулку не захлопнуть. Гвиневра: «О, ты амбициозен. Я только что спасла тебя от одиночества, а ты уже хочешь, чтобы я приступила к лечению места, которым ты так часто думаешь. Твою похоть остановят веревки?» Ланселот: «Должен признать, перспектива того, что ты свяжешь меня «Инкарцеро», заставляет меня приходить еще в большее волнение. Как и то, что ты будешь шептать мне на ухо по ночам и грозиться отобрать палочку, если я попытаюсь снова творить семейную магию по собственному рецепту». Гермиона опускает тетрадь и едва сдерживает нервный смех. Несколько раз она бьет себя по лбу тетрадью, чтобы не рассмеяться в голос. Сегодня, настроенная на определенный лад, она едва способна прийти в эротическое волнение, представляя, как связывает Ланселота. В отличие от её собеседника. Гвиневра: «Это звучит подозрительно похоже на угрозу с элементами ласки. Признавайся: тебе просто нравится, когда тебя ставят на место?» Ланселот: «Если это ты — то да. Особенно, если потом ты всё-таки погладишь меня по волосам. Или по… другой, не менее страдающей части моего тела…» Гермиона глубоко вдыхает, будто готовится прокричать нечто из своего арсенала сентенций, которыми так любила потчевать Гарри и Рона, но окончание фразы появляется быстрее её гнева. Ланселот: «…моей гордости, например». Гвиневра: «Сомневаюсь, что ее способно одолеть даже самое смертоносное заклятие». Ланселот: «Это не так. Если бы моя милая леди Гвиневра помогла своему покорному рыцарю с исцелением, он смог бы снова встать перед ней на колени». Гвиневра: «Чтобы присягнуть мне в верности не отвлекать от подготовки к экзаменам?» Ланселот: «Чтобы отвлекать тебя ещё сильнее. Ты бы не смогла думать ни о нудных рунах, ни о скучной нумерологии, если бы я убрал прочь с твоих колен книгу, раздвинул бы эти не такие уж упрямые в отличие от их хозяйки ножки и испробовал каково твоё упрямство на вкус». Гармиона вспыхивает и невольно сжимает бедра. Но тут же, одернув себя, встряхивает головой и старается расслабить каждую клеточку телу, каждый нерв, среагировавший на ожившую перед глазами картину. Бледная рука с длинными тонкими пальцами, размыкающая её сжатые колени. Скользящая, подобно змее, вверх, по тонкой, чувствительной коже к внутренней стороне бедра. Гвиневра: «Я вернусь через полчаса, мне нужно дочитать еще один параграф». Ланселот: «Нет, постой…» Камин трещит. Гермиона закрывает тетрадь. Но перо ещё долго остаётся в руке. Улыбка — мягкая, почти сонная. Завтра снова будут книги. Но сейчас — в полумраке, среди книг и шепота огня — она тоже хочет остаться. Хотя бы мысленно. Она представляет, живые картины прошлого: как Ланселот нервничает, злится, взбудораженный и взволнованный, оборванный на полуслове. И его самоконтроль зависит от каждого её слова. Пожалуй, десяти минут тишины с её стороны хватит, чтобы достаточно извести его, но не заставить уйти спасть. А Хогвартс спит. Лишь огонь умирает в камине, пока перо Гермионы виртуозно выписывает в воздухе древние руны. Означающие победу. Она снова открывает тетрадь, когда отсчитывает последнюю секунду. Ланселот: «Знаешь, я мог бы обучить тебя искусству использовать палочку необычным способом». Гвиневра: «О чем ты? Снова запрещённая темная магия?» Ланселот: «В некотором роде…» Ланселот: «Которая доставляет множество удовольствия». Ланселот: «Хочешь узнать — как?» Гвиневра: «Возможно». Ланселот: «Достаточно приложить кончик палочки к чувствительному месту и сказать «Вибратус», как по твоему телу, по каждому нервному окончанию пройдет вибрация, отчего тебе станет очень хорошо». Гермиона замирает. Несколько мгновений уходит на то, чтобы осознать, что именно Ланселот подразумевал под чувствительным местом. Жар опаляет щеки стыдливым румянцем. Она не должна вестись на откровенные провокации. Он пишет это нарочно и наверняка просто глумится над ней, ожидая, что она проверит палочку в действии. Гермиона ерзает в кресле, подтягивая к себе коленки, чтобы забраться на сидение с ногами. Гвиневра: «Где ты это вычитал?» Ланселот: «Не все знания берутся из книг, моя леди Гвиневра. И у меня, без твоего сладкого присутствия, было много свободного времени в постели, чтобы открыть различные аспекты темной магии». Ланселот: «Не хочешь проверить на себе прямо сейчас?» В жар бросает сильнее. Она качает головой, будто он может увидеть этот жест, и понимает: приложи она ладони к щекам — наверняка бы ошпарилась. Гвиневра: «Боюсь у меня сейчас нет подходящих условий для эмпирического эксперимента». Ланселот: «Скажи… Если бы я сейчас был рядом — совсем рядом, — ты, укутанная в один лишь плед, позволила бы мне коснуться твоего запястья? Не для заклинания. А чтобы знать: всё — по-настоящему. Я бы вложил в твою руку палочку и последовал бы выше, чтобы опустить её вниз, к твоему чувствительному месту, а сам, другой рукой провел бы пальцами дальше до локтя, плеча, шеи… Пока ты не забыла, зачем держала этот плед?» Гвиневра: «А если бы я не держала плед? Может, я лежу, прикрытая только ночной тенью и чувством вины за то, что всё ещё тебе отвечаю». Ланселот: «Гвиневра… Тогда я бы стал этой тенью. Лёг бы рядом, так близко, чтобы ты чувствовала мое тепло. А потом — медленно, дразняще ласкал бы языком твоё ухо. Твой ключичный изгиб. До тех пор, пока ты не скажешь…» Гвиневра: «Перестань. Именно это я скажу. Прямо сейчас». Ланселот: «…что?» Она представляет, как её слова омывают его заклятием ледяного дракона — жестоко, резко, болезненно. И невольно расплывается в довольной победной ухмылке. Гвиневра: «Ты восхитительно выстраиваешь атмосферу, Ланселот. Поэзия, томление, чуть-чуть дерзости — как ты любишь. Но увы: моя реальность пахнет чернилами, кофе и дедлайном. Не твоими тенями и поцелуями в ключицу». Ланселот: «Жестоко. Ты завела меня — и просто… погасила свечи?» Гвиневра: «Я тебя и не заводила, ты сам завелся — а я занималась подготовкой к экзаменам». Ланселот: «Твои отказы заводят сильнее самых томным стонов, ты знала об этом?» Гвиневра: «Нет, но ты, мой дорогой маг из подземелий, слишком привык, что тебе позволяют доиграть до конца». Ланселот: «Значит… я остаюсь один, в темноте. Без тепла. Без тебя». Гвиневра: «С твоим ароматным одиночеством, гордостью и тростью из чёрного дерева. Ты справишься. Ты ведь сильный. Или… хочешь, чтобы я прислала тебе учебник по самодисциплине?» Ланселот: «Ты — искусительница, Гвиневра. Сначала ты становишься дыханием, потом — отказом. А потом — болью, которая пахнет могильной сиренью». Ланселот: «Не боишься, что я нашлю на тебе проклятие?» Гвиневра: «Ты уже мое проклятие». Ланселот: «Я проникну в твои сны и буду изводить тебя бесконечными экзаменами, в которых ты получаешь «Выше ожидаемого». Гвиневра: «Ты просто устал. Ложись. Представь, что я читаю тебе заклинания. Они, в отличие от меня, выполняются до конца». Страницы медленно остывают. В комнате снова становится пусто. Ланселот не отвечает. А Гермиона наконец позволяет себе закрыть глаза. С лёгкой, упрямой, победной улыбкой.

***

Ночь накрывает Хогвартс плотным одеялом. Гермиона, прямо в кресле, подле потрескивающих языков пламени, проваливается в сон, глубокий, как колодец без дна. И вот — тишина. Ни экзаменов, ни друзей, ни стен. Только белесый, молочный туман, стелющийся по мраморным дорожкам сада. Воздух звенит тишиной, и всё вокруг будто вырезано из чужого мира: готические арки, извивающиеся как живые, статуи без лиц, черные розы, распускающиеся прямо из каменных вазонов. Гермиона стоит посреди этой нереальности в длинном темно-синем платье, которое шелестит по влажной траве. Её волосы распущены, на пальцах — кольца в форме свернувшихся змей, которых у неё в жизни никогда не было. И всё это — кажется правильным. Будто она здесь была всегда. Будто ждала. Издалека слышится лёгкий звук — отдалённый стук. Шаги. Легкие, уверенные. Сначала — силуэт, затем — фигура. Он появляется из тумана, как видение, как полузабытая легенда. Высокий, в черном плаще до земли, с изящной тростью в руке. На лице — маска из тёмного серебра, скрывающая лоб, глаза и скулы, но оставляющая открытыми губы. Серые глаза смотрят на неё из-под завитков орнамента — пристально, будто ищут что-то в ней. — Ты, — шепчет Гермиона. Ланселот склоняет голову. Его голос — тёплый, как бархат, но в нём скрыт лёд. — Ты пришла. Вновь. Чтобы ты ни говорила. — Я не знаю, кто ты. — Её голос чуть дрожит. — Но ты живёшь в моих снах. И в словах на бумаге. — Сны — это зеркало, в котором преломляется прошлое, настоящее и будущее. А бумага — зеркало души. — Он протягивает руку. — Позволишь, мa chère? Она колеблется. Но только миг. Его рука — тонкая, сильная, с длинными пальцами — кажется неизбежной. Гермиона кладёт свою ладонь в его. Он склоняет голову, будто к поцелую. Не к губам — к руке. Старомодно. Бережно. Почти неловко. И притягивает её к себе. Они начинают двигаться. Медленно, без музыки — но будто в ритме, заданном их сердцами. Шаг, поворот, близость. Его трость касается её спины, холодный набалдашник скользит вдоль позвоночника, словно метка. Он ведёт её уверенно, но бережно. — Ты из прошлого, — шепчет Гермиона. — Ты не можешь быть моим настоящим. — Но твое настоящее лишь мое будущее. — Его губы чуть кривятся в тени маски. — Я ближе, чем ты думаешь. — Но я не знаю твоего имени. — А я не знаю твоего рода. — Ланселот приближается, она чувствует его дыхание. — Мы равны. Они кружатся медленно, словно плывут в безвременье. Сад исчезает за кольцом тумана. Осталась только она, он и тихая ночь. — Иногда мне кажется, что ты — враг. Или… что ты станешь им, — тихо говорит Гермиона. Ланселот замирает. — А если я стану? Что ты выберешь — правду… или то, что чувствуешь сейчас? — Я не знаю. — Её голос — почти болезненный. — Я боюсь узнать. Он проводит рукой по её щеке, не снимая перчатки. — Не бойся. Даже враги умеют любить. Особенно те, кто не должен. И прежде чем Гермиона успевает ответить, призрак прошлого наклоняется и касается её губ. Легко. Почти не касаясь. И всё же — в этом поцелуе что-то древнее, запретное, завораживающее. Она тянется ближе — и вдруг падает вниз. Словно земля исчезает. Объятия сжимают до боли, превращаюсь в терновые тени. Гермиона падает в бездну, некогда нежные прикосновения шипами ощетинившихся роз впиваются в кожу. Ланселота больше нет. Лишь чёрный дым, окутывающий со всех сторон могильным холодом и несущий в пустоту. В неизвестность. В саму преисподнюю. Гермиона просыпается с рывком. Грудь тяжело вздымается. Горло пересохло. За окном — рассвет, заливающий гостиную золотом. Издалека, из спален мальчиков и девочек доносятся голоса — сонные, бодрые, готовые к новому дню. К её стыду она уснула на всю ночь прямо в кресле, и первые же ребята, спустившиеся в лестницы, решают, что всему виной открытые на столе учебники. Спину ломит от неудобной позы. Ноги онемели. А в сердце гулко бьется мысль «Неужели…?» Гермиона медленно шарит вокруг. Раскрытая тетрадь лежит на полу, и она тянется. К тетради. К строчкам. К нему. Глаза еще слипаются, но буквы четко проступают на страницах. Ланселот: «Я тебе снился?» Гвиневра: «Конечно же, нет. Никто в здравом уме не поверит, что легилименция может преодолеть время». Ланселот: «Но мои слезы смогли». Гвиневра: «Не льсти себе». Ланселот: «Есть заклятие посильнее легемениции. И это одержимость. Я знаю, что ты думала обо мне перед сном». Ланлсеот: «И быть может даже испробовала открытый мною способ использования палочки?» У неё даже нет сил закатывать глаза, и Гермиона лишь зевает. Гвиневра: «После твоего рассказа о кричащем кинжале? Воздержусь». Ланселот: «Я бы не подвергал других барышень опасности, если бы знал, из какого ты рода и года». Гермиона сутулится над тетрадью, и вместо того, чтобы готовиться к завтраку, учебе, быстро пишет. Гвиневра: «Я думала, мы договорились — тайна, шифры, анонимность. Тонкая игра. Я — Гвиневра, ты — Ланселот. Мы не знаем, кто мы. И в этом — магия. Таинственность. Сохранность ритуала. Мы можем быть откровенны только до тех пор, пока не знаем, кто мы и из какой эпохи. Всё остальное — разрушает чары». Ланселот: «Ты права. Как всегда». Ланселот: «Но…» Ланселот: «Иногда мне хочется узнать хоть что-то. Самую малость». Ланселот: «Я не прошу сорвать вуаль. Просто… приподнять. Из какого ты года? Если ты из восьмидесятых… Я мог бы подождать. Цифра — просто условность, ты ведь знаешь». Гвиневра: «Ты безумец. Чуть-чуть очаровательный. Но всё равно безумец». Ланселот: «А ты — та, кому я доверяю. В отличие от остальных претенденток, ты не попытаешься опоить меня любовным зельем. Я, кстати, всегда проверяю напитки. Даже чай». Гвиневра: «Неужели это… предложение?» Ей верится в этот абсурд с трудом. Ланселот: «Почему бы и нет? Мой предок предлагал руку Елизавете I. Правда, она предпочла быть «замужем за Англией». А ты волшебница из прошлого. Или, точнее, из тетради. Ты куда реальнее, чем все эти девушки из балов». Гермиона опускает перо. На губах — слабая, злая, немного тронутая улыбка. А ведь она обещала себе не влюбляться в призраков из старинных чернильных строк. Впрочем… она тоже нарушает правила. Иногда. Особенно в этом году. Гвиневра: «Только не вздумай дарить мне кольцо, устраивая представление на всю школу. Иначе я точно найду тебя в своем времени, чтобы продемонстрировать на тебе все твои заклинания». Она подчеркивает последние слова жирной линией и, довольная, закрывает тетрадь.

***

Пустой коридор на четвёртом этаже освещён колеблющимся светом факелов. Сквозь приоткрытое витражное окно проникает ночной воздух, насыщенный сыростью и ароматом мокрых листьев — в саду недавно прошёл дождь. За один час до занятий в Выручай-комнате Гермиона чувствует, как в кармане печет заколдованная монетка. На её ребре меняется дата и время с переносом на завтра — а, значит, Гарри схлопотал очередное взыскание от Амбридж. Одно радует: друг научился с помощью чар, без её помощи, менять гравировку сам, а значит, остальные ребята тоже оповещены. Она уже думает развернуться и отправиться в библиотеку, как слышит шум. Звук. Смешок. Затем глухой голос — мальчишеский, приглушённый. Гермиона замедляет шаги. За выступом стены, в нише, где обычно ученики прячутся от Амбридж, доносится явный звук поцелуя. Картина, которую она застаёт, сворачивая за угол, словно вытаскивает у неё воздух из лёгких: Драко сидит на каменной скамье, у той самой стены, его руки обвивают Дафну, губы едва оторваны от её губы. Дафна болтает ногами, сидя на его коленках. Внутри у Гермионы разгорается злость — не просто раздражение, а настоящее, пульсирующее пламя. Он сделал это специально: раньше возле зачарованного Ланселотом рыцаря и стены никогда не стояло никаких лавочек. Возможно, он пытался снова найти послание, а, возможно, это просто совпадение, но ярость в Гермионе затуманивает здравый рассудок. Зачем она вообще сюда свернула? Почему сердце вдруг так стучит, будто сейчас вырвется? Невольно она вспоминает его прикосновения — не к ней, к образу Дафны, но всё равно — губы, дыхание, взгляд, будто в самую душу. И теперь он снова целует Дафну, только настоящую. — Малфой, — говорит она с ледяной чёткостью. — Амбридж ясно дала понять, что поцелуи на территории школы запрещены. Или ты решил, что правила на тебя не распространяются? Наконец, Драко отрывается от Дафны и смотрит на Гермиону — лениво, с усмешкой. — А может, просто ты хочешь, чтобы я тоже тебя поцеловал, а, Грейнджер? Гермиона вспыхивает. Она ощущает, как жар поднимается к щекам, а в груди сжимается холодная, обжигающая обида. — С тебя двадцать очков, Малфой. За нарушение школьных правил. Он смеётся — тихо, насмешливо. Потом, не сводя с неё глаз, тянет Дафну к себе и демонстративно снова целует. В его взгляде вызов и… что-то ещё. — Ты не можешь снимать балы со старост, Грейнджер, — отзывается он, — иначе я давно бы снял с тебя двести очков за то, что ты грязнокровка. Дафна заливисто хохочет, едва не падая спиной на лавочку, но рука Драко крепко придерживает её за спину. Воздух в коридоре будто становится плотнее. Гермиона всматривается в него — в это лицо, в котором столько знакомого высокомерия, столько того, что она ненавидит, и… всё равно что-то ломается внутри. — Хочешь, чтобы я позвала Амбридж? — О, очень хочу, — отвечает Малфой с ухмылкой. — И поверь, я прекрасно понимаю, что говорю. На миг между ними воцаряется странная тишина. Дафна снова смеётся, но смех её теперь нервный, она хочет соскользнуть с его колен, но Малфой удерживает её, и пальцы на её боках сжимаются так сильно, что Гермиона видит, как Гринграсс морщится, но терпеливо молчит. Отвратительно. — В таком случае, Малфой, — твёрдо произносит Гермиона, — ты останешься после уроков. Завтра. В библиотеке. Будешь чистить старые инвентарные перья — вручную. Без магии. — Хм. — Драко прищуривается, глядит на неё снизу вверх — остро, неприятно, но что-то в его взгляде меняется, наполняясь азартом. — С чего ты взяла, что я вообще собираюсь слушаться? Гермиона приподнимает подбородок, и в её взгляде появляется ледяное, почти опасное спокойствие. — А с чего ты взял, что я не наведу на тебя порчу? Мне, в отличие от тебя, терять уже нечего. Гриффиндор и так в хвосте. Хочешь сказать, что не веришь, что я решусь? Драко щурится и шипит: — Ты не посмеешь. Гермиона улыбается уголком губ — не как добропорядочная отличница, а как ведьма, знающая, на что способна. — Проверь. И не опаздывай. Дафна, надув капризно вымазанные розовой помадой губы, хмурится и продолжает болтать ногами, обнимая Малфоя за шею. Вид у неё скучающий — вот-вот зевнет в ладошку. Гермиона разворачивается и уходит, слыша писклявый капризный голос Дафны, вопрошающий, серьезно ли он собирается тащиться «на это дурацкое наказание»? Завтра он придёт. А если не сделает этого, она поднимет на уши всю школу, но добьется, чтобы правила наконец достигли и его золотых ручек. Даже если ей придется вступить в яростную схватку на палочках с Амбридж.

***

Сумерки мягко опускаются на замок. Хогвартс окутан синеватым полумраком, воздух пропитан запахом камня, влажной земли и первых весенних трав. Сквозь сводчатую арку, увитую плющом, льется золотистый свет от ближайшего факела. Гермиона стоит у арки, прижавшись плечом к холодной колонне. Ее взгляд скользит вдоль вымощенной дорожки, где в сумерках начинают размываться очертания фигур учеников. Астория сидит поверх сумки, лежащей на ступени, и рассказывает о том, как недавно купила у близнецов Уизли обморочные орешки, чтобы прогулять трансфигурацию. Когда Гермиона слышит, за какую цену эти негодники втридорога сплавили свой забастовочный завтрак, то злостно фыркает. Кажется, Фред и Джордж вняли совету Рона ставить эксперименты не на своих первогодках, а на слизеринцах. — Если честно, я думала их принять на пасхальных каникулах, — начинает Астория после короткой паузы. Она не смотрит прямо в глаза, вместо этого внимательно изучает каменную плиту под ногами. Гермиона, прижимая подол юбки к бедрам, садится рядом. — Мою семью пригласили в Малфой-мэнор. Ну знаешь… Познакомиться ближе семьями. Семейный ужин. Родители решили, что пора укреплять связи. А мне как-то не по себе… — Сидеть за одним столом с Драко, зная, что в этом момент он лапает колени твоей сестры, — хладнокровно подсказывает Гермиона, натягивая рукава до самых костяшек пальцев. Она помнит. Астория ежится. Хмурится. Грызет ноготь на указательном пальце — совершенно не аристократичная привычка. — По правде говоря, они то мирятся, то ссорятся. Дафна ему то нравится, то не нравится. На день Святого Валентина они так сильно поссорились… Я думала, она будет хвалится своим путешествием в Париже, но… — Голос Астории тускнеет, как луна перед неминуемым рассветом. — Дафна проплакала весь вечер. Я предложила ей расстаться с Драко, а она закатила истерику только сильнее, ничего толком не объяснив. Я ничего в их отношениях не понимаю. Разве это не легко — понимать, нравится тебе человек или нет. Но…недавно… Она запинается. — Недавно? — Гермиона поднимает брови и разворачивается. Вглядывается в бледный уставший профиль слизеринки. Под глазами у неё уже пролегают первые тени бессонных ночей. Астория кусает губу, будто жалеет, что начала говорить. Потом все же продолжает, чуть тише: — Я подслушала разговор Тео и Блейза. Они не знали, что я рядом. Тео сказал, что Драко встречается с Дафной, потому что ему так приказал отец. Люциус заинтересован в нашей семье — им выгоден союз. Вся эта история ради делового договора, не более. А Тео бесится — ему самому Дафна нравится, но теперь из-за Драко, сама понимаешь… Гермиона морщится, словно вкус слов оказался горьким. Ледяные слова, предназначенные не ей на балете, воспламеняют догадку: не держится ли Дафна за отношения, причиняющие дискомфорт, только ради сестры из-за предложенной Люциусом помощи? В то время, как и сам Малфой исполняет роль только лишь потому, что Люциусу для какой-то цели нужны Гринграсс. — Это отвратительно, — произносит Гермиона сдавленным голосом — не только отвечая Астории, но и своим размышлениям.— Заставлять кого-то быть с другим ради выгоды… Это же средневековье! Астория пожимает плечами. — Многие чистокровные браки так и строятся. Всё ради выгоды, влияния. Чистоты крови, — горько усмехается она, качая головой. — Романтика — это скорее исключение, чем правило. — Не завидую твоей сестре, — мрачно замечает Гермиона. Астория чуть улыбается, но в этом нет веселья. — Я не виню Драко. Какой у него выбор? Я однажды видела его отца. Он производит впечатление неприступной каменной стены, против который бесполезно биться. — Ты что, жалеешь его? — Гермиона смотрит пристально, с ноткой недоумения. Астория слабо качает головой. — Знаешь… Они все улыбаются ему в лицо, поддакивают… Но в душе ненавидят. Его друзья. Это чувствуется. Он один среди своих. — Он сам все делает, чтобы заслужить такое отношение, — резко возражает Гермиона. — Никто не заставляет его быть таким… — Она пытается подобрать слово корректнее, чтобы не ранить чувства Астории, но понимает, что ни один эвфемизм не прикроет неприглядную правду: — Мерзким. — Я верю, — тихо отвечает Астория, и веки на её глаза чуть опускаются, будто она глядит за горизонт в один видимый ей мир, — что в каждом человеке есть свет. Просто не все способны отыскать его сами. Но если бы кто-то… кто-то помог… Гермиона вздыхает. Ей жаль Асторию — не потому, что та защищает Драко, а потому, что та хочет верить в лучшее в нем, будто от этого зависит её собственная надежда на свет. Этот путь был ей знаком. Но порой волшебнику необходимо самому сломать палочку неверным заклинанием, чтобы понять ошибочность своих действий. — Прости за бестактность, — вдруг говорит Гермиона, чуть тише. Чтобы сменить тему. Чтобы узнать кое-что важное, давно гложущее её. — Можешь не отвечать. До меня доходили слухи… Астория поднимает глаза. — О моем проклятии? Гермиона замолкает. Её взгляд виноватый. Астория кивает, спокойно, даже немного устало. И отвечает с мрачной улыбкой: — Это правда. Один из предков наложил на наш род проклятие. Оно проявляется редко, очень редко. А мне выпала не самая счастливая монета судьбы. Обычно всё нормально. Я живу, учусь. Но бывают периоды… Это похоже на приступы хронический болезни. Они приходят, и ты ничего не можешь с этим сделать. Только ждать, когда отпустит. — Мне очень жаль, — искренне говорит Гермиона. Сердце её сжимается от жалости. Почему именно такому хорошему, светлому человеку, как Астории выпала подобное доля? — Прости, что я… — Всё в порядке, — перебивает Астория и щелкает суставами пальцами. — Ты не виновата. Между ними повисает пауза. За аркой проносится легкий ветер, и в свете факела замирают тени листвы. — Знаешь, я долго думала. Я не хочу, чтобы ты компрометировала себя из-за меня. — Гермиона мнется, кусает губу, коленом шутливо касается девичьей ноги и старается придать тону легкомысленной веселости. — Некоторые твои одноклассники явно не в восторге от нашего общения. У Драко так точно скоро пар из ушей пойдет. А ещё эти слухи… Волан-де-Морт… — Она замечает, как Астория вздрагивает при упоминании этого имени. Забавно, даже слизеринцы, чистокровные, благоговеют в страхе перед его именем. — Никогда не знаешь, что будет через год. Астория улыбается слабо, но искренне. — Ты очень добрая, Гермиона. И хорошая подруга. Спасибо, что сказала это сама. Дафна уже давно скандалит из-за нашего общения. Но мне не хотелось, понимаешь… — Она не договаривает. В глаза снова не смотрит. Щеки покрываются болезненным румянцев. — На самом деле я должна кое в чём признаться. И извиниться. Гермиона с любопытством и лёгким напряжением смотрит на неё. Выгибает заинтригованно бровь. — Когда я дала тебе волосы Дафны, я сделала это не просто так. Я хотела тебя подставить. Думала, что ты используешь оборотное зелье, и если удастся разоблачить тебя — снимут очки с Гриффиндора. Я… Я хотела выслужиться перед Драко. В горле Гермионы встает ком. Она ощущает, как её пальцы нащупывают край мантии и сжимают ткань до боли. — Но когда я увидела, что Драко… — Астория запинается, язык от волнения заплетается, — что он поцеловал тебя, я испугалась. Испугалась его реакции, когда он поймёт, что поцеловал… — Грязнокровку, — холодно заканчивает Гермиона. В её голосе нет гнева. Только изнуряющее, болезненное опустошение. — Мне очень стыдно. Прости, — стонет Астория и наконец смотрит ей в глаза. В них боль. Вина. Стыд. — Я понимаю, — отвечает Гермиона. Язык её немеет, слова приходится выталкивать через силу. Кажется, еще немного и она задрожит всем телом — откуда-то веет ледяным сквозняком, пробирающим до самых костей. — И принимаю твои извинения. Астория вздыхает, будто сбрасывая груз с плеч. — Я решила сказать тебе всё это, когда услышала, что ты заступилась за меня перед Драко. Гермиона нахмуривается. — Откуда ты…? — Пивз, — объясняет Астория, позволяя себе короткий нервный смешок. — Он пролетал мимо и распевал какую-то чепуху: «Грязнокровка в платьице лунном честь Гринграсс спасает…» Гермиона замирает. Её сердце бьётся тяжелее. Пивз. Точно. Он видел их — лже-Дафну и Драко — той ночью, когда они возвращались с балета. Он пел не о событиях в гостиной Слизерина… а о тех, что она хотела забыть. — Мне правда жаль, — шепчет Астория убитым голосом. — Всё в порядке, — отвечает Гермиона. Слова даются с трудом, они застревают в горле Теперь все становится на свои места. Откуда Малфой знал о том, что она вязала одежду эльфам, почему упомянул мимоходом Францию — всю эту информацию от получал от Дафны Гринграсс, которой в свою очередь без корысти, а может и с небольшим злым умыслом рассказывала Астория. Прав был Рон, когда спрашивал не треплется ли она о лишнем с мелкой Гринграсс. Как же он был прав, пока она верила в мир, дружбу и любовь между Гриффиндором и Слизерином. Но весь год, который она желала всем сердцем посвятить, чтобы сделать магический мир чуточку лучше, отвечал ей откровенным плевком в лицо и злобным смехом. Когда Астория порывается встать, Гермиона вспоминает для чего пришла на эту встречу. Дрожащими руками она расстёгивает сумку и достает в праздничной зелено-серебристой обертке приготовленную для Астории в честь её дня рождения книгу. — Подарок. На твой прошедший день рождения. Магловская книга. Помнишь, ты однажды спрашивала меня о том, что пишут маглы? — Теперь в глаза Астории не смотрит сама Гермиона. Голос её неестественно непринужденный, будто и не было отравляющего её сердца разговора. Астория, обескураженная и смущенная, принимает книгу. — Знаю, теперь понимаю, что подарок неуместен. Твоим родителям может не понравиться магловская литература в их доме. Если захочешь, можешь выбросить. Это сущие пустяки. — Нет, я принимаю твой подарок. Это не сущие пустяки. Гермиона не верит своим глазам, когда слизеринка, жадная до раскрытия тайны, скорее срывает обертку, чтобы обнаружить «Благие знамения» Терри Пратчетта и Нила Геймана. Самой Гермионе книга показалась слишком сумбурной, но для знакомства с магловским миром ирреального и небольшим вкраплением магического, это могло стать неплохим началом для волшебницы-подростка. — Спасибо, я обязательно её прочту. Когда буду лежать в обмороке после орешков, — старается пошутить Астория и, поднимаясь вместе с Гермионой, неловко приобнимет гриффиндорку. Объятия выходят неуклюжими, и они бьются щеками, болезненно ойкая. Астория прижимает книгу крепче к груди, словно щит, и, не оборачиваясь, уходит вглубь коридора. почти бесшумно — как всегда, сдержанно, немного напряженно. За её спиной каменные стены вновь наполняются тишиной, и Гермиона остаётся одна, под сводчатой аркой, в зыбком свете огня и весеннего ветра.