Жизнь моментом

      Майку очень не повезло жить в семье с психически-неуравновешенным папашей. Отец мог вести себя как приличный семьянин, спрашивать у Майка, как дела, обнимать и даже целовать его. Это раздражало юношу, но куда хуже были нервные срывы отца. Битым было всё: посуда, мебель, Майк… Запах алкоголя заставлял сморщиваться, а от безудержных рыданий отца вперемешку с истерическим смехом уши скручивались в трубочку.       Старику явно пора в психиатрическую клинику.       — Мы… мы все аха-ха… Мы все прокляты, Майкл. Про-окляты. Мы, мы следующие, Майк. Скоро он заберёт и тебя, а потом и меня. Или наоборот. Как думаешь, кто из нас умрёт первым? — потоки бессмысленного бреда вытекали из уст в говно пьяного мужчины.       Бешеный взгляд уставился на мужчину. Некогда ярко-голубые глаза, такие живые, полные энтузиазма и смысла жить, сейчас похожи на бесцветные стекляшки с еле заметными трещинами (полопались сосуды).       Майк сидел напротив него, его запястья тисками удерживали сухие, горячие руки отца, чтобы тот не убежал. Он любил вот так хватать сына, усаживать перед собой и вываливать на него все накопившиеся мысли.       А потом он срывался, как собака с цепи. Было много отборной ругани, криков, слёз. Такие моменты проходят у Майка в тумане и лишь утром он более подробно об этом вспоминает.       На следующий день в себя приходит и отец.       — Прости меня, Майкл, — он медленно наносит йодовую сетку на синее пятно. Руки безумно дрожат. — Не знаю, что на меня нашло.       Кому-то нужно меньше пить.       — Я постараюсь исправиться, Майкл. Правда, мне очень жаль. Прости меня, Майкл, — мужчина согнулся пополам и завыл в приступе отчаяния.       Кому-то нужно меньше пить и лечиться.       Майк смотрел на отца с отвращением и тут же поспешил перевести взгляд на своё оголённое тело. От вида свежих синяков стало противно. Разве это должны оставлять прикосновения родного тебе человека? Почему на своих тупых роботов он никогда не срывается и гладит по головке, а Майка избивает? Кэссиди и Элизабет настигла бы та же участь, останься они в живых?       От несправедливости хотелось разбить что-нибудь об стену. Кого-нибудь. Голову отца к примеру…       Когда на Уильяма накатывала волна сентиментальности, он буквально лип к сыну, не давая проходу. Одаривал вниманием, объятиями, поцелуями… Это вызывало лишь отвращение и приступ тошноты.       Синяки болели, но пройдёт время, и они сойдут. Регенерация — естественное физическое свойство всех живых организмов. Жаль, со сломанной психикой так не работает. Уильям мог хоть с ног до головы облить Майка йодом, но ненависть к себе, своей жизни и отцу она не излечит.       И синяки на теле подтверждали это с завидным упорством.       Когда отца не стало (он пропал, не умер!), на теле Майка красовались новые пятна — трупные. Но никой йод, никакая зелёнка, никакой ёбнутый папаша не сможет избавить его от этого. Теперь они — его единственное напоминание о человеке, который окончательно сломал его жизнь. Хотя по ощущениям не просто сломал, а сломал, перемолол в блендере, тщательно прожевал и выблевал. Вот на что была похожа его жизнь.       Эти трупные пятна теперь всегда будут отражением прошлого. Вместо фиолетовых пятен Майк видел фиолетовые очертания лица отца.       Формально, эти пятна не рук отца. Тогда откуда это ужасное чувство?       Майку хотелось биться от отчаяния и непонимания того, что происходит. Вот уже тридцать лет он живёт в непонимании того, что вообще он должен чувствовать.       — Это не то, что я хотел бы иметь, чтобы вспоминать о тебе, отец, — произнёс Майк своему отражению в зеркале.        На шее алели свежие синяки.       — Спасибо тебе за всё, отец, — вспоминая тяжёлые руки аниматроника на своей шее, Майк схватил канистру с бензином и вышел из дома.       На душе стало спокойнее. Совсем чуть-чуть.