Жизнь моментом

      В лёгких противно закололо, когда Майк вздохнул полной грудью. Вообще, от лёгких мало что осталось, и Майк с нескрываемым интересом удивлялся, как они вообще функционируют после всего того, что они пережили. Тем не менее, дышать было больно, но Майк всё равно делал глубокие вдох и выдох, сидя перед распахнутым окном. Он не мазохист, но физическая боль — единственное, что помогает ему отвлечься от плохих мыслей.       Сидя на диване, Майк свернулся калачиком, поджав ноги. Единственное имеющееся на данным момент освещение — свет фонарного столба с улицы и луна, попадающие в зал через открытое окно.       На улице зима, хотя нет ни мороза, ни как такового снега. Харрикейн не то место с нужным для хорошей зимы климатом. Майк всегда расстраивался по этому поводу, но потом вдруг вспоминал, что ему всё равно, и к нему снова возвращалась его уверенная надменность — черта отца, которую тот перенял с возрастом.       Майк неуверенно крутил сигарету меж костлявых пальцев, не решаясь закурить. Всё-таки лёгкие надо беречь (точнее то, что от них осталось). Немного подумав, он чиркнул зажигалкой и поднёс к кончику сигареты, что была уже меж зубов. Никотин яростно обжёг лёгкие (и не только, ведь волна боли прошлась по всей груди и даже по животу), от чего Майк тяжело закашлял. Стало чуть лучше, ведь теперь он думает о своём больном теле, а не о том, какая у него дерьмовая жизнь.       Пепел он стряхнул в горшок с цветком, стоящий на кофейном столике. Этот ритуал, видимо, вошёл у мужчины в привычку — в земле скопились маленькие горки пепла и сигаретных окурков. Цветок (Майк не знал, что это за растение — взял первый попавшийся) давно сгнил, засох и замёрз, но Майк не спешил его выбрасывать. Зачем? Он вполне себе функционирует. Конечно, не как объект декоративного искусства, а как пепельница, но кого это волнует?       Майка тоже когда-то использовали не по назначению.       «Я человек, а не костюм!» — хотелось сказать Эннарду.       «Я жертва, а не убийца!» — хотелось сказать тем пропавшим детям.       «Я твой сын, а не подопытная крыса!» — хотелось сказать отцу.       «Я твой сын, а не подопытная крыса!» — хотелось сказать отцу и разбить ему голову об этот блядский горшок с засохшим цветком.       Майк нервно сглатывает горькую слюну и делает глубокую втяжку, от чего заходится в тяжёлом кашле, разрывающего лёгкие (их остатки).       По телу проходит табун мурашек от пробежавшего по нему порыва ледяного ветра, от чего Майк съёживается и укутывается в плед, но окно закрывать не спешит. В доме холодно, как на улице, наверно даже холоднее. Батареи выключены, а печка не топилась ещё со времён, когда отец был жив (до того, как пропал). В полумраке тёмно-синее помещение казалось ледяной пещерой, а лютый холод лишь подкреплял такое сравнение.       Уродливыми чудовищами прятались в тенях горшки с засохшими цветами.       На что Майку только не приходится идти, чтобы тело не разложилось окончательно — настежь открывать окна посреди зимы, выключать отопление, обставлять весь дом погаными цветами, о которых он, естественно, не заботится. Зачем, если никто не заботился о нём?       В такие моменты Майк осознаёт, что в свои тридцать с хвостиком он всё ещё противный, обиженный на весь мир ребёнок.       Отец поступил с ним ужасно, забив на его воспитание и на него самого, а потом и вовсе отправил на произвол судьбы в эту Сестринскую Локацию. Ему нужна была Элизабет. Ему нужна была жертва, сосуд для экспериментов. Чтобы стать неубиваемым, всемогущим…       А в итоге что? Помер сам (пропал…), а страдать от бессмертия приходится Майклу! И теперь вместо того, чтобы жить спокойной жизнью и радоваться новому дню, ему приходится мёрзнуть в собственном доме, окружённого призраками прошлого, цветочными горшками и сигаретной пеленой дыма. А последнее выветрится уже совсем скоро и перед взором Майкла вновь предстанет его дом, в котором он двадцать три года прожил с человеком, что полностью разрушил его жизнь. Он снова делает втяжку и выдыхает, чтобы хоть на мгновенье закрыть дымом картины из прошлого, где они всей семьёй сидят в зале, едят попкорн, смотрят фильмы, играют в настолки, обсуждают оценки Майка и красивого одноклассника Элизабет, в которого она уж точно не влюбилась!       Как же им тогда было хорошо…       Майк раздражённо выдохнул и бросил очередной окурок в горшок (оказывается, за размышлениями он выкурил уже четыре сигареты). Лёгкие пекло, хотя печь уже практически нечему — Майк не единожды на дню заостряет на этом внимание. Цветку на кофейном столике тоже почти нечем дышать — листья засохли и сгнили, а добрая часть из них уже попадала на пол и столик.       У Майка есть предназначение — он вынашивает эксперимент своего папаши и страдает от этого каждую секунду своей жалкой жизни.       У цветка тоже — он служит пепельницей Майкла. Это не настолько плохая работёнка в отличие от судьбы Майкла, поэтому он посчитал, что цветку грех на что-то жаловаться, и полил его, хотя в этом не было уже никакого смысла.       Засохшему цветку уже ничем не помочь. Майклу, в прочем, тоже.