Жизнь моментом

      Майк делал неторопливые вдохи и выдохи, словно не до конца понимал, что конкретно он сейчас делает. Словно он совершал для себя что-то новое и необъяснимое…       Вдох-выдох, вдох-выдох… Такие простые действия, но сколько сил приходится для этого прилагать и сколько боли терпеть… Как он ещё не сошёл с ума от этого — хороший вопрос.       Полусгнившая грудь рвано поднималась и опускалась в такт дыханию, отдаваясь при этом режущей болью. Где-то в груди слышался свистящий звук — воздух, проходящий сквозь дырки. Как в таком состоянии его лёгкие вообще функционировали? Майку, честно говоря, без разницы.       Вместо морозного воздуха лёгкие внезапно вдохнули сигаретный дым — Майк закурил. Мистер Эмили был бы явно недоволен таким отношением к своему здоровью, особенно после всего того, что он сделал для Майкла. Хотя вряд ли его состояние здоровья можно было охарактеризовать как «удовлетворительное», если что-то в организме Майка функционирует через раз, и то со скрипом, а что-то не функционирует вообще. Айболита наверняка схватил бы сердечный приступ при виде состояния организма Майкла Афтона. Особенно то, что превратились его лёгкие — в полусгнивший кусок ткани.       Никотин успокаивал нервы, а также портил лёгкие ещё больше. А от разжигающей никотиновым ядом боли становилось приятно. Приятно ощущать боль и тяжесть с каждым следующим вздохом, а потом заходится в судорожном кашле, отхаркивая тёмные, противно пахнущие сгустки, которые, вероятно, являлись кровью.       В такие моменты Майк ощущал себя живым.       Любая боль, химическая реакция и изменения в его организме и теле раз за разом убеждали мужчину, что он всё ещё жив. Его организм жив и даже функционирует (хоть и с большим трудом)! И делает он эти вдохи и выдохи не зря.       Майк в какой-то момент вдруг вспомнил себя тринадцатилетнего — здорового, крепкого, активного юношу. Он не был сильно накаченным, но и дрищём не являлся — занимался спортом и даже был капитаном баскетбольной команды в средней школе. Он был здоровым, как никогда раньше, почти не болел и был хорошо закалён. В какой-то момент всё вдруг резко перевернулось с ног на голову, и теперь Майка может повалить даже слабый летний ветерок (и не только потому, что из-за Эннарда он потерял половину массы своего тела).       Быть слабым — отвратительно. Собственное тяжёлое дыхание и боль в гнилых лёгких лишь подтверждали это из раза в раз, заставляя Майка впадать в глубокое отчаяние.       Быть живым — это, конечно, круто, но стоит ли жить такую жизнь, когда даже собственное дыхание приносит боль? Когда вздыхаешь так необходимый для тебя кислород и, вместо приятного кислородного насыщения, получаешь лишь острую боль в лёгких, словно в них вонзили вострый нож.       Вот на таких эмоциональных качелях и качался Майк на протяжении всех этих лет.       — Вау, здорово, я всё ещё жив, и моё тело функционирует. Это так круто, особенно после того, что я пережил!       — Господи, эта жизнь такая противная, я не живу, а существую. Даже собственное дыхание заставляет меня страдать!       От обилия неприятных мыслей, он только глубже погружался в эту тоску и отчаяние. Если он когда-то и пытался это как-то исправить, то сейчас он прекрасно понимал, что сделать уже ничего нельзя. Он мёртв и продолжает умирать, гнить изнутри. Когда его организм полностью истощает себя, его тело окончательно умрёт. Он умрёт и станет отличным кормом для насекомых и удобрением для растений.       Хоть какую-то пользу принесёт если не обществу, то хотя бы природе.       Майк нахмурился и плотно сжал сигарету в зубах, что та треснула. И вдруг он перестал дышать. Ничего не произошло. Только боль, преследовавшая его все эти годы, ушла. Стало непривычно тихо без сквозящего сиплого дыхания и боли, обжигающего полусгнившие лёгкие.       Майк невольно улыбнулся и потушил остатки сигареты о запястье.       Мёртвым всё же не нужно дышать, и он это уже понял.