One piece of cake

      Мы чинили трактор. Так звучала официальная версия, которую мы слёзно рассказывали его деду, когда тот выдохся за нами гнаться и сел на пенёк на опушке. А ведь он, подлец такой, уверял, что в его старике дух еле держится. Ага, как же. Полдеревни за нами с велосипедной цепью бежал.       Мы ходили в лес, решив, что суп из грибов на обед нам просто необходим. Кабан загнал нас на дерево и как специально пас до заката. А хотелось и есть, и пить, и писать страшно.       Мы построили плот. Припёрли его к речке, настроенные её пересечь — в нас проснулись покорители природы. Нас потом рыбаки отлавливали, потому что мы не предполагали, что течение окажется настолько бурным.       И это только то, что вспомнилось в первую очередь.       Судьба свела двух идиотов. Но мы были уверены, что мы исследователи. Мнили себя первооткрывателями.       Но почему это вспоминается именно сейчас? Как будто я помирать собралась. А точно. Послезавтра сопромат сдавать.       Перевернулась, уткнулась лицом в подушку, протяжно взвыла.       Я с этим сопроматом, ей-богу, ёбу скоро дам. И это я — у которой есть все конспекты, вопросы, литература. Страшно подумать, что ждёт тех, кто пропускал пары. Однозначно смерть. Медленная и мучительная.       Забавно сейчас вспоминать, какими мы были — храбрые герои для ровесников и сорванцы в глазах взрослых. Смотрю на себя в зеркало, оглядываюсь назад и не верю, что всё это — я. До чего всё мимолётно.       Вот мы — делимся друг с другом жвачкой с новым вкусом, бежим со свалки с полными мешками говна, ценнее которого мы ничего не знали, под рёв охранника. И мы сейчас — самые настоящие взрослые со своими проблемами. Аж самой не верится.       Он сразу пошёл в СТО. А я — учиться. Он знал, что мог и умел. Знал, чего хотел. И делал только так, как надо было ему. Чёрт везучий. Всегда завидовала ему до позеленения. Пока я высчитывала и прикидывала, ему взгляда хватало, чтобы понять, в чём дело и найти самое оптимальное решение. Я выбрала плыть по течению, потому что не была такой уверенной как он. Там дороги и разошлись. Он пропадает на работе, я — на парах. Он чинит, я рассчитываю. Уже два года переносит встречу, гад такой.       Переворачиваюсь на спину, подо мной хрустит конспект. Сверлю стеклянным взглядом потолок. Осознаю, что думаю об этой вредной колючке чаще, чем следует.

***

      Сопромат сдался. Дожался кровью, потом и слезами.       Закончив откачивать трёх плачущих от горя одногруппниц — к худшему они не готовились, надеялись исключительно на удачу, результат предсказуем, я подумала, что было бы здорово это дело отметить.       А ведь я же не пила без него. Да и с ним я пила всего пару раз. Зато как душевно…       Чёрт!       Мысли, если честно, уже забодали к нему возвращаться. Знаю, что ни сердцу, ни уму не прикажешь, ведь если думаю, значит небезразличен. А злюсь потому, что не знаю, чувствует ли он то же самое. Думает ли обо мне. Хотелось бы того же самого с его стороны. А то неприятно, когда в одни ворота…       Интересно, что он делает прямо сейчас? И чем вообще занимается? Нашёл ли друзей? Потому что душа — в железках. Он людей никогда не поймёт так, как груду холодного металла. Это его дар и проклятье. В придачу к тому колючий как ёж, злой как сто чертей, хрен ты подступишься к этому неприступному замку, окружённому лавовым рвом, если не знаешь секретных троп. Хорошо ли питается? Потому что знаю я этого охломона. Две недели с пищевым отравлением в больнице лежал. Каждый день, блин, таскала, что врач назначил, да с ложечки кормила. Дурака.       Рука сама потянулась к тому самому крафтовому пиву, что Кид купил мне, когда я с родителями поругалась и сама не своя была. Когда он молча протянул мне бутылку, открыв при мне гаечным ключом… короче, ничего романтичнее в моей жизни так и не произошло с тех пор. Зуб даю, он сам того не понял, что растопил моё сердце.       Решено. Раз в душе покоя нет, надо действовать. Он столько раз выручал меня, поддерживал. Теперь — настал мой час блистать.       Ответ на вопрос — зачем я взяла два литра, был слишком очевиден.

***

      Переминаясь с ноги на ногу, я окинула взглядом здание с кричащей вывеской «Punk Rotten». Парадокс — я знала, где он был всё это время. Но на эти два года я словно забыла дорогу в это место. Ну я и слоупок, конечно, раз мне столько времени потребовалось, чтобы понять свои… своё отношение к нему.       Подойдя ко входу, я дёрнула ручку, но та не поддалась. Закрыто. Чёрт.       То есть сегодня ты в своей мастерской, да, рак отшельник? Что ж, день сегодня хороший, можно прогуляться ещё немного.

***

      Попала в мастерскую я не без курьёзов — открыл мне парень в маске, представившийся Киллером. Подумала, ну всё — маньяк. Вот и смертушка моя. Но, как оказалось, это был друг. Мы объяснились — к чёрту недосказанность, и Киллер смотался из мастерской под предлогом того, что ему нужно в магазин за продуктами. Тактично. Несмотря на внешность, он был предельно вежлив и показался мне смущённым.       Судя по звукам, Кид что-то варил. Неужели взялся за сварку всерьёз?       Не заходя в само помещение, я так и остановилась в проёме, прижавшись плечом к дверному косяку.       И когда только милый, маленький мальчик… с виду, по крайней мере, превратился в шикарный шкаф. С великолепной задницей. Какое-то сентиментальное настроение у меня последние дни.       Он стоял спиной. В красной футболке и комбинезоне. В своих неизменных сварочных очках с прямоугольной оправой. Подарок деда, хранимый как зеница ока. Странно, что такой практичный и одновременно стильный подгон оформил пожилой человек.       В масле, потный, испачканный… В общем, ровно такой, каким я его запомнила, только увеличившийся в размерах и раздавшийся в плечах.       Услышав шаги — а походка моя явно отличалась от Киллера, Кид обернулся резко и всем корпусом.       А вот этого я никак не ожидала. Шрама на пол-лица и исполосованную в мясо левую руку. Выглядели они зажившими, но оттого не менее жуткими. Ужас. Я даже сообразить не могу — как… Это его болгаркой, что ли?..       Не ожидая увидеть меня, он подался вперёд своей правой частью, как бы пытаясь спрятать левую. Какое-то время мы просто пялились друг на друга молча. Ошарашенные.       — Технику безопасности знаю как свои три пальца, да, Кид? — сложив руки на груди, я посмотрела на него как воспитатель на пятилетнего мальчика, который пытался подстричь кошку против её воли.       А чего ходить вокруг да около? Этот придурок вспыльчивый и небрежный. Какого бы хорошего мнения я не была о его способностях, каким бы гением я его не считала, я всегда боялась, что что-то такое когда-нибудь, да случится.       Кид шутку оценил, криво усмехнувшись.       — Дерьмово выглядишь. И пахнешь тоже.       — У тебя тоже вид не первой свежести, — наконец-то ответил он. — Чо грубишь? Настроение хорошее?       — А то. Сопромат сдала. Пришла праздновать, — тряхнув рюкзаком за плечами, одним точным жестом я показала, что мы идём бухать.       Он ничего не ответил — развернулся и повёл меня в коморку отдыха, в которой они по совместительству ещё и рамен запаривали.       Пока Кид искал чистые кружки, я обмозговывала две вещи, которые меня жёстко напрягали. Первое, обычно Кид более разговорчив. В моих воспоминаниях так было всегда. А тут как воды в рот набрал. Второе, я заметила, что левой он почти не пользуется, а если и пользуется, то двигает с трудом. Словно она деревянная. Насколько я помню, он — левша. Однако заострять внимание на этом было бы верхом тупости.       — Как дед? — хрен с тобой, золотая рыбка. Светская беседа, так светская беседа.       — На речку уехал с мужиками, — бросил он через плечо.       И всё? Серьёзно? Мне из тебя по слову клещами выдирать? Чёрт с тобой, перейду сразу к сути.       — Ты один? — мне не нужно было уточнять, чтобы он понял смысл, который я вложила в свой вопрос.       — Да.       Ответив, он сделался каким-то… ещё более мрачным. Хотя куда ещё-то?       Так и не найдя кружек, Кид взял одну из бутылок, что я принесла, сел жопой на пол, тем самым уступая мне место в стареньком кресле — ну, джентльмен, и сделал глоток с горла. У меня нет причин, чтобы возражать, а потому открыв свою, я с удовольствием глотнула прохладное пиво.       — Кид.       — Чего тебе?       — Выходи за меня.       Зря он сделал глоток. Окропил пивным фонтаном полкоморки. Даже меня задело.       — Ты дура, что ли? — это было первое, что он спросил, откашлявшись.       — А ты кладезь такта. Я не издеваюсь. Я серьёзно.       — Лис, я, конечно, пиздецки горячий, но я — инвалид, пропитанный солярой и мазутом. Нахуй я тебе? — и вопрос его был искренний. Вот же тупень.       И тут меня озарило. И следом же омрачило.       — Юстасс, — я позвала его обманчиво ласково. — Я не собираюсь выяснять — та ли это причина, по которой ты игнорил меня два года и редко писал, — и нарочно села рядом с ним по левую сторону. — А важно сейчас вот, что. Ответь, что ты чувствуешь ко мне? — о. Кажется, мне удалось смутить кого-то.       Не сразу, но он всё-таки что-то буркнул, насупившись. Сделав вид, что не расслышала, хотя сама уже внутренне ликовала, я приложила руку к уху. Я же не дам ему так легко отделаться.       — Чего-чего?       — Ты мне нравишься.       — Не слышу.       — Ты мне нравишься!       — Громче!       — ЛИС, ТЫ МНЕ ПИЗДЕЦКИ НРАВИШЬСЯ!       Вернувшийся с продуктами Киллер, застал своего друга и новообретённую подругу целующимися. Хотя… он бы описал это, как «яростно долбятся в дёсна».       Покупался он по другому поводу, но тут похоже была достигнута иная, более значимая вершина, так что — сойдёт. Оставив на столе тортик, Киллер тихой мышью пошуршал к себе домой, предоставляя этих бестий друг другу.