Незримые нити

       Толпа внизу натурально бесновалась и впадала в какой-то нездоровый экстаз от ручейков крови, тёкших с помоста.        Рауль совершенно обессилел и обтёр пот со лба о рукав. Кажется, всё равно испачкал лицо в чужой крови. Господин Рееры поднял глаза на княжеский балкон, стараясь рассмотреть главного зрителя и не ослепнуть, — здание неудачно построили так, что с его места при взгляде на Князя натурально можно было лишиться зрения. Если не от сияния повелителя Виеста, то от лучей солнца уж наверняка.        Не увидел ни черта. Разве что оголодалые взгляды аристократии. Мнительность Князя стала играть против него: он очень легко верил в россказни о предательстве со стороны своих советников и всё реже следовал гласу рассудка. Дворяне пользовались слабостью своего господина вовсю. Каждую неделю на эшафот отправлялись с десяток представителей знатных фамилий. Правда, кляузники часто оказывались в следующей же партии, ненадолго пережив тех, кто так мешал им существовать.        Господин Рееры повернулся к лестнице с эшафота, оценивая, сколько душ ему ещё предстоит освободить от тела, и взвалил двуручник на плечо. Меч весь был перемазан кровью, но беречь бархат кафтана, шитого золотом, не имело смысла: он весь был забрызган и заляпан, а по итогу палачу ещё прилетит гнилым помидором. И хорошо, если только им.

***

       Дома Рауль вздрагивает, когда муж хочет помочь снять верхнюю одежду. Контраст дома, где прикосновения — это проявления заботы и ласки, и улицы, где позволить коснуться себя равносильно разрешению на то, чтобы тебе выдрали клок волос, окатили ледяной водой, измазали в гнили, а то и экскрементах, слишком велик.        Шарль молча гладит вечно семнадцатилетнего супруга по лицу, убирает ему со лба свалявшиеся от пота вороные кудри, снимает кафтан, весь липкий и вонючий от крови и грязи с площади и стен камер смертников.        Рауль натурально стоит как кукла, позволяя себя раздевать. Расстёгивать мелкие пуговицы кружевной рубашки — спасибо, что жабо и манжеты остались целы, хоть в отношении этой вещи не придётся тратиться на починку, а то и пошив новой; снимать штаны, чулки, нижнее бельё…        Господин Рееры плохо помнит, как его опускают в ванну, и в себя приходит, только когда на голову льют из кувшина тёплую воду, а затем и шампунь. Под прикосновениями мужниных рук Рауль расслабляется и не следит ни за движением мягкой губки по телу, ни за тем, как ему промывают волосы, а потом кутают в слои пушистых полотенец.        На левом запястье огненным синяком следы чужих пальцев. Кто это был? Заключённый? Лицо из толпы внизу? Толпа сегодня не напилась чужими болью и страданием, и палача немного помяли. Спасибо Мишелю, Мастеру пыток, вовремя подоспел на телеге для доставки заключённых, втянул на козлы коллегу и от души прошёлся кнутом по озверевшим инарэ, одуревшим от запаха крови своих же соплеменников.        Эта метина сойдёт, и под утро на теле столичного палача останутся разве что воспоминания о касаниях лорда-канцлера. Но они, конечно, будут совсем другими. Нежными, тёплыми, радостными. Такими, из-за которых Рауль ещё хоть как-то может выносить совершеннейшее безумие окружающего его мира.