Незримые нити

       Осень царствовала в Реере дольше любого другого времени года. Столице нравилось золотое шитьё листвы, вуалетка из тумана, романтично и празднично покрывавшая её чёрные острые шпили, блестящие слюдяные бусы — извивавшаяся Рера, тонкие перчатки инея ранними утрами. Бывали годы особой нарядности, когда пышно плодоносили деревья рябины и калины, а кроны осины и черёмухи вспыхивали пожаром.        Марсель задумчиво вертел меж пальцев листик чёрной смородины, пока рядом, на полевой кушетке позади него, орал очередной пациент. В Каарше осень здорово напоминала столичную, хотя городок на самом западе границы Виеста должен был быть теплее сердца сердец. От Каа, местной речушки, тянуло прохладой и туманом. Берёзовый лес стал полупрозрачным и вместе с тем золотистым, ковыль выгорел за лето, и теперь его серебристо-седые волны бежали на многие километры равнин.        Орущий идиот с оторванной рукой и ногой позади никак не хотел успокаиваться и настраиваться на созерцательный лад…        Многим позже, вдоволь нарезав и нашив чужого мяса, распилив в расставив с десяток костей, собрав костные осколки и составив их правильно, как задумывала природа, хирург мыл руки и сокрушался о рубахе. Изгваздал по самый воротник, и ведь не факт, что отстирается.        В шатёр госпиталя заглянула Мадлен, выгнала служку, предварительно забрав кувшин, и помогла мужу вымыть руки, снять рубашку, домыть в неожиданных местах тело, а он, судя по всему, умудрился тирануться где-то поясницей, и надеть новую, свежую рубаху, ещё пахнущую ветром и стиральным порошком. Тогда и только тогда Марсель ненадолго уронил лицо в ладони, помассировал переносицу и аккуратно заглянул за штору, отделявшую его закуток от лазарета, где лежали раненые. Койки не кончались, казалось, до самого горизонта.       — Обход…       — Иди ешь, — Мадлен неласково ударила супруга полотенцем по шее и указала на другую штору, на улицу. — Филипп замаялся подогревать тебе еду. Обход сделает Арман.       — Он оперировал со мной.       — Он вышел отсюда два часа назад, попил, поел и, извини за прозу жизни, справил малую нужду. А теперь сию секунду перестал препираться и прошёл есть!        Марсель не стал спорить. Во-первых, Мадлен права. Во-вторых, жену он выбрал сам, чуть ли не первый из всего рода. По иронии она ровно так же принадлежала «палаческому цеху», хотя её батюшка рубил когда-то головы народу далеко на востоке страны, а дочь в институт на аптекаря отправил учиться. Но нет же, неисповедимы замыслы Прародительницы, углядел среди сотни такую же, как сам…        Поесть хирургу не дают, прибегают откуда-то со стороны шатров, торопят, жалуются, что у Рема разошлись швы и… Получают по шее от Мадлен. Она переводит жалобщиков на Армана, садится рядом с супругом и на всех смотрит так грозно, что Марсель молча и неторопливо ест, а солдаты шарахаются и предпочитают обходить стол стороной.        Больше в этот день стычек не случается, и Марсель просто делает обходы, сбивает температуру, обрабатывает швы и делает перевязки. Ещё страшно много ругается, но как избежать этого — не знает. Почти никого из солдат и офицеров он не помнит по именам и лицам, но он помнит каждую собранную заново руку, каждый зашитый живот, из которого он доставал пули и металл, каждую челюсть, вправленную заново. Помнит и не может не орать, когда неделю назад зажившая рука оказывается оторвана вместе с лопаткой истиной и ложной. Когда мимо проносят очередного придурка, которого он отбивал у смерти правдами и неправдами, а ему прострелили голову. Каждого мальчишку, у которого на теле появляется шрам и который уже не исчезает, потому что даже регенерация оказывается бессильна.        У смерти к господину хирургу нескончаемо длинный счёт. Безносая наверняка его страшно не любит, так же как обожала его отца. Ну, и наверняка сетует, что несостоявшийся еë наместник переметнулся на сторону врага.        Мадлен уезжает наутро. Не выдерживает такой жизни и физически не может оставаться рядом с супругом дольше пары дней. Он не провожает. На границе новый бой, и уже с утра он в чужой крови и с пилой в руках, чтобы раскрыть грудную клетку очередному тупице, решившему поиграть в героя. Никто не подносит ему свежие рубахи. Никто не запускает пальцы в короткие волосы и не шепчет слова утешения, когда кто-нибудь из череды этих нескончаемых юнцов умирает у него на операционном столе. Несгибаемые, несокрушимые, вечно молодые, сильные, ловкие и невероятные инарэ — смертны. Смертны, так же как и люди. И Марсель не всегда понимает, чем так гордятся те, кто говорит, что они высшая раса. Жизнь — хрупкая штука. Очень хрупкая даже в таком сильном теле.        В личной палатке хирурга запас выстиранной и аккуратно сложенной одежды, свежее постельное бельё, чистый походный стол и кувшин с гроздьями калины. Цветов Мадлен не нашла, но принесла хоть что-то простое и радостное, не напоминающее шматы плоти и мясницкую лавку, из которой он не вылезает днями и ночами.        Маан, скорее бы кончилось. Скорее бы на побывку домой в Рееру, к «нормальным» пациентам с ангинами, бронхитами и хроническими простудами. К миру, где можно ругать растяпу за сломанную руку, а не за то, что он высунулся из окопа и теперь уж ему безразлично, какими словами и кто его кроет.