История двадцать вторая. Сломанные часы
22 октября 2022 г., 06:10
— А инструкции на нашем языке не было?
— Откуда? Они же рьежские.
— Ну так и чинил бы в Рьеже.
— Как? Они же дома сломались.
Белинд де`Нор, которая уже трижды перечитывала одну и ту же строку из-за постоянного бухтения брата и сестры, подняла глаза и вперилась взглядом в брата Эдварда. Говорить хоть что-то Эмилии было бессмысленно: она начисто игнорировала убийственный сестринский взгляд. Эдвард оказался куда чувствительнее.
Младший лорд де`Нор примирительно поднял руки.
— Я понял, понял, Бел. Всё, мы замолчали и не мешаем тебе работать.
Выдержки родственников хватило ровно на пять минут. Перестать засовывать носы внутрь вскрытого механизма они физически не могли: там сверкали шестерни и оси, вращающие тончайшей работы карусель с лошадками, начинающими свой бег в начале каждого часа под приятную музыку. По уму сложную сломанную игрушку, привезённую Эдвардом из путешествия, надо было отдать часовщику, но к проклятущей побрякушке прилагалось что-то наподобие мануала на языке изготовителя, и маловероятно, что хоть кто-то кроме Белинд мог это свободно читать.
Леди подсунула под туго скрученную пружину кончик отвёртки, поддела, вытаскивая её из тисков двух шестерёнок, и та с пронзительным «бзденьк!» вылетела на стол.
— А ты уверена, что не доламываешь?
— А ты уверена, что не мешаешь мне? И ещё. Можешь лучше — садись и делай сама. Ах да, у тебя же все пальцы исколоты иголкой, замучалась, бедная, шить себе сорочки в приданое.
Эмилия сжала губы от обиды, а Белинд поджала их от недовольства. Два абсолютно идентичных лица демонстрировали очень разные характеры. Линия губ Эмилии чуть дрожала, как у ребёнка, что вот-вот заплачет от обиды. А вот у её близняшки губы складывались в чёткую и жёсткую линию, синие глаза смотрели решительно и с вызовом. Ну и рукодельничать старшая из девушек не любила, хоть булавки и шпильки стали самым любимым оружием, правда, чисто языковым.
— Ну не надо, пожалуйста, — Эдвард обнял за плечи младшую сестру и прижался подбородком к её золотой макушке. — В любом случае их не жалко. Они и неработающие чудно смотрятся на каминной полке.
— Только толку от них ноль, — Белинд подцепила пружину на столе и стала скручивать её в тугое кольцо. — Пыль собирать у нас могут и матушкины кружевные салфетки.
Эмилия фыркнула.
— Ещё бы ты их ценила. Ты прясть тонкое кружево не можешь.
Белинд насмешливо хмыкнула, сузила синющие, но совершенно не смеющиеся глаза и невзначай прошлась пальцами по страницам пособия.
— Действительно. Зная два языка, умея постоять за себя, зная культуру нескольких иностранных держав, переписываясь с их философами и, наконец, рисуя по памяти, — да, я страшно жалею, что не плету кружево. Ах, тысяча извинений, я забыла, что не паучиха. Мне, вот досада, и не надо творить красоту тем местом, на котором сидят.
Младшая сестра побелела от гнева, пока её старшая копия маскировала смешки покашливанием. Эдвард только вздохнул.
— Все книги уверяют, что близнецы — одна кровь и душа, разбитая по разным сосудам тел…
— А про мозги в этих книгах ни слова? А то мне кажется, отсыпали за двоих.
Белинд вставила пружину на прежнее место, поправила шестерни, заменив одну на новую, и, закрыв ход к механизму, стала заводить часы.
Серебрённые стрелки побежали по циферблату, сошлись на без двух минут два и, когда время пришло, нежно зазвучали, а по вращающейся площадке карусели побежали игрушечные кони.
— Чудесно, Бел. Просто чудесно.
Эдвард поцеловал сестру в макушку, но обнимать не стал. Белинд терпела нежности, но не жаловала.
— Ага. Прям обидно, если честно. Природа дала мне такой блистательный ум, и ради чего? Чтобы вечерами сидеть в башне и вышивать ласточек на чужом штандарте? Иронично, конечно, но юмор у миледи судьбы специфический.
— Ну, ты можешь передать свои умения по наследству.
— Чтобы моё дитя было несчастным из-за своего ума? Нет, в этом мире счастливо живут только идиоты.
