Мальчик+Мальчик

Если бы пару недель назад Саню спросили, что ему нравится больше всего на свете, он бы, не раздумывая, ответил — джиу-джитсу. Стоило забрать кого-то в треугольник, скрутить руку в кимуре или придушить в гильотине*, все печали и тревоги испарялись без следа. Сане импонировала сама философия джиу-джитсу. Основополагающий принцип этого боевого искусства в том, что даже недостаточно натренированный человек способен победить подготовленного соперника, правильно применив болевой или удушающий приём. Похоже на красивый вымысел? Но нет. Саня действительно наблюдал, как щуплые и субтильные на вид участники соревнований в два счета уделывали более мускулистых и крупных противников. Не было поединков увлекательнее, чем когда слабый брал верх над сильным, как по мановению волшебной палочки преображался и доказывал — невозможное возможно. Саня с Трактором выбирали секцию наобум, пришли во Дворец спорта неподалёку от дома, хотели записаться на каратэ, айкидо или вин-чунь. У стойки администратора на ребят наткнулся Равиль. Будучи в свои двадцать шесть уже титулованным спортсменом, он недавно выпустился из Академии физкультуры и как раз начал набор в группу по бразильскому джиу-джитсу. Трактор позже заверял, что вмешалась сама судьба, Саня, не склонный к фатализму, полагал — стечение обстоятельств. В любом случае, никто из них впоследствии не жалел и вид спорта менять не планировал. Оба уже заработали по синему поясу, а вскоре могли претендовать и на следующий — пурпурный. Но разве можно загадывать наперёд? Тем более, когда на горизонте маячит окончание школы. Только вот недавно всё изменилось, а у джиу-джитсу как у Саниного излюбленного занятия появился серьёзный конкурент. Больше всего Сане нравилось отныне целовать Даньку. Данькины губы вкуснее самых вкусных грушевых прозрачных леденцов, Саниных любимых, и мягче самых мягких бледно-розовых маршмелоу, которые Саня в огромных количествах сыпет в какао. Данька — мелкий и цепкий, он вис на Сане, как обезьянка на пальме, обвивал его своими лапками и крепко-крепко держал. Данька его обнимал, а Саню вело и накрывало от переполняющего неведомого и таинственного чувства, чёткого наименования которому он пока не знал. — Ты почему меня не обнимаешь? — сведя брови в складку, однажды спросил Данька. Они сидели в домике на детской горке напротив Данькиного дома. Саня сегодня припозднился, после занятия с репетитором ему в срочном порядке пришлось прорешать несколько задач по геометрии. Эх, и кто придумал уроки, да ещё в последнем классе? «Никакой личной жизни с этой школой, — возмущённо думал Саня. — Будто человек должен только учить и учить без конца. А половина предметов ему и не пригодится никогда». Кое-как расправившись с ненавистной домашкой, он наконец добрался до Даньки, но уже стемнело, а в дебри парка к их дереву в темноте не полезешь. На улице смеркалось, малыши по площадке не гуляли, взрослые сюда не суются. Молодёжь с пивом тусуется по лавкам, и опасаться, что им помешают, Сане и Даньке не приходилось. — Я обнимаю, — в подтверждение своих слов, Саня осторожно опустил руку на костлявую Данькину спину. — Крепче обними, — потребовал тот и завозился, поудобнее устраиваясь на Саниных коленях, точно созданных для того, чтобы Данька на них сидел. Саня аккуратно окружил его второй рукой и слегка надавил первой. Он не признавался, но Данька представлялся ему настолько хрупким, что иногда он попросту боялся его сломать. Как фарфоровую статуэтку, которую однажды расколотил в гостях у бабушкиной подруги. Вот крику-то поднялось! — Это не крепче, — Данька мрачно уставился на Санину руку. — Крепче — это вот так. Он немедленно продемонстрировал, как его следует обнимать, сжав Саню изо всех сил. И, хотя Данька создавал впечатление невесомого хлюпика, Саню стиснул так, что рёбра хрустнули. — Раздавишь, — с притворным недовольством проворчал Саня, зарывшись носом в светлые волосы, благоухающие уже таким знакомым грейпфрутовым запахом. — У тебя фобия объятий или тебе не хочется меня обнимать? — отстраняясь, обеспокоенно допытывался Данька. Саня чуть не расхохотался от абсурдности такого предположения. Разве может он не хотеть обнимать Даньку? Но увидев, что нижняя губа того обиженно поползла вперёд, поторопился его переубедить. — Непривычно просто, — оправдывался Саня. — Не с кем особо обниматься было. Казалось бы, обнял и обнял — чего проще. Но Санин страх того, что его могут оттолкнуть и обругать сформировался с детства. И сейчас, с Данькой, вылез и проявил себя во всей своей красе. — В твоей семье не принято обниматься? — после продолжительного молчания, сопровождаемого только громким сопением, уточнил Данька. — Нет, — признался Саня. — Почему? Задай вопрос, кто угодно, Саня воспринял бы его за бестактность, но Даньки это касалось напрямик, а потому не ответить было нельзя. — Бабушка говорила: частые объятия — излишнее и чрезмерное проявление чувств, — объяснил Саня. Своей семьёй Саня считал исключительно бабушку. Мать он видел наездами, но уже не скучал. Или упрямо убеждал себя, что не скучает. Сколько можно тосковать, изнывать и томиться в ожиданиях? Всему есть предел. Жить с матерью и её новым мужем Саня по собственной воле отказался, поэтому со всех в этой истории взятки гладки. Мама живёт с Кириллом, у неё скоро родится новый ребёнок, а Саня так и останется сам по себе. Благо, что вырос и не страдает больше. — Бабушка работала в школе завучем и вела историю, — увидев, что Данька ждёт продолжения и немного поколебавшись, начал Саня. «Елизавета Викторовна — педагог от Бога», — говорили бабушкины знакомые в Зеленокаменске. Ещё все восхищались, какая у Сани интеллигентная семья: бабушка — учитель истории, дедушка химию преподавал, а позже стал директором. Саня, правда, деда не застал, он скоропостижно скончался от сердечного приступа за год до его рождения. С фото на Саню смотрел представительный темноволосый мужчина в строгом костюме и шляпе — настоящий директор школы. Сане легко воображалось, как дед отчитывает провинившегося ученика: покачивает головой, наставляет на путь истинный, назидательно поучает, предупреждает о последствиях неподобающего поведения. Но в бабушкином бархатном допотопном альбоме с железными крючочками хранился и другой снимок. На нём дед в лёгкой рубашке, с расстёгнутой верхней пуговицей широко раскинул руки и запрокинул голову посреди поля в Зеленокаменске. Вокруг цветут васильки и ромашки, изображение чёрно-белое, но Саня ясно видит цветы во всем их многоцветии, ведь сам обожает летом бегать по полю босиком. Этот дед Сане гораздо ближе и понятнее, но в рамке на тумбочке у бабушки стоит дед в шляпе и костюме. Означает ли это, что таким он был в большей степени? Или изменился с возрастом? И насколько способен перемениться человек, повзрослев? — Если бы дед не умер, я мог и не родиться, — вспомнив, фыркнул Саня. — Как это? — Данька изумлённо вытаращился. Однажды по пути из детского сада бабушка встретила одну из своих многочисленных подруг. Та вцепилась в бабушку мёртвой хваткой, посыпала сплетнями и именами общих знакомых. Саня долго маялся, переминался с ноги на ногу, пересчитывал то голубей, то камни под ногами и смертельно устал дожидаться, когда надоедливая тётка отвяжется от бабушки. «По отцу Лерка скучала, вот черт и попутал с этим связаться», — заявила бабушкина приятельница в заключении беседы, окинув Саню сочувственным взглядом. «У Леры сейчас всё в полном порядке», — осадила бабушка, тотчас распрощалась, и даже не подумала, что Саня мог что-то понять или запомнить. А ему хорошенько те слова в мозг въелись, и смысл их Саня своим детским умишком тоже осознал. — Дед умер, мама с бабушкой очень грустили. Мама с папой начали встречаться, когда им по шестнадцать лет было, а потом… — Саня развёл руками. — Потом я родился. — Ты хочешь сказать, что роман с отцом послужил твоей маме утешением, — увлечённо переформулировал Данька Санин кривобокий пересказ. — Может быть, — пожал плечами Саня. — Но обниматься я, наверное, из-за бабушки не умею. «В школе я не бабушка, а учитель, запомни, Саня, — внушала ему бабушка перед походом в подготовительный класс. — И выделять тебя среди других учеников не имею права». Саня кивал, кивал и кивал. Он же не дурачок, запомнит, куда денется. Но как-то на перемене в школьный коридор забежал здоровенный чёрный пёс. Такое случалось, в их сельской школе и охраны-то не было, а в открытые окна периодически залетали задорные воробьи и резвые синички. Пёс понёсся прямо на Саню, а тому, невыспавшемуся и растерявшемуся, взбрело в голову — это оборотень. Страх пригвоздил к земле, Саня готовился к неминуемой гибели, но собаку остановила Ирина Александровна — учитель дошколят. Она смело ухватила пса за загривок и выставила вон. В тот момент в коридоре показалась бабушка, а Саня, утратив последние остатки мужества, бросился к ней. Вцепился в тёмно-синюю костюмную ткань юбки, уткнулся носом в живот, орошая слезами накрахмаленную блузку. — Она меня, конечно, не оттолкнула, но посмотрела так, что до сих пор — как вспомню, так вздрогну, — усмехнулся Саня. — Идиотское происшествие. Переждав немного, бабушка взяла Саню за плечо, аккуратно, но твёрдо отодвинула от себя и велела возвращаться в класс. Саня срисовывал с доски палочки и загогулины, заполняя прописи, хлюпал носом и размышлял, почему бабушка ни одного ласкового слова ему не сказала, не спросила, что произошло и как у него дела? Сане так хотелось рассказать про оборотня, про то, как сильно он испугался и какое облегчение испытал, поняв, что бабушка здесь, поблизости, хоть опасность и миновала. «Саня, дорогой мой, с точки зрения педагогики неправильно было бы мне разводить церемонии с тобой в коридоре. Я видела, ты жив, здоров, об остальном мы и сейчас можем поговорить, правда?» — расстроенно вздыхала бабушка вечером на кухне. На ужин была Санина любимая курица с рисом, он уже и позабыл о дневном инциденте. Но, уловив в бабушкином голосе извиняющиеся нотки, насторожился. Взрослые без причины никогда не извиняются и ошибки признают только в крайних случаях. «Да ничего, ба, — промычал он с набитым ртом. — Просто пёс как волк был страшный», — Саня взялся отковыривать поджаристую кожицу. «Саня, но ты всё же не забывай, что в школе я в первую очередь — педагог и завуч по воспитательной работе. Ты же не подлетел бы так к другому учителю. Вот и представляй, будто я просто учитель, а не близкий тебе человек», — строго напомнила бабушка. Спустя много лет Саня повзрослел, поднабрался ума и понял, почему для бабушки было так важно сохранять лицо. После его рождения про них много чего говорили. Население Зеленокаменска тогда было невелико, почти все друг друга знали, и никто не ожидал, что в их образцово-показательной семье дочка в семнадцать лет «принесёт в подоле». Вот сколько неприятностей доставил Саня своим появлением на свет. Неудивительно, что с матерью их общение складывается несуразно, совсем не так, как у других ребят с мамами. — Я раньше похожее думал, но раз уж мы родились, для чего-то пригодимся, — мягко заметил Данька, — Да хотя бы друг для друга. Он грустно улыбнулся и погладил Саню по щеке. — Дань, а у тебя-то что не так? — нерешительно уточнил Саня. Данька жил с мамой, отцом и братом, но при любом упоминании семьи напрягался и переводил тему. — Всё так, — Данька оторвал стружку от окошка в домике. — Но моим родителям и Макса бы хватило, с ним ни проблем, ни забот, — взгляд его потух, плечи опустились. Саня подавил порыв броситься расспрашивать, чем Данька хуже брата и что у него за проблемы такие, а просто его обнял и потеснее к себе прижал. Не побоялся на этот раз его хрупкости, ведь, если Саня в джиу-джитсу умеет силы рассчитать и не покалечить соперника, здесь и подавно справится. И про свою неуместность не вспомнил Саня, мало ли что раньше было, а объятия иногда необходимее воздуха.