Мальчик+Мальчик

Саня злится. Когда ничего поделать не можешь, только и остаётся, что злиться. Вот он и злится изо всех сил, отчаянно и бестолково. Злится на больницу — зелёные стены приёмного покоя у него в печёнках сидят. Злится на свою беспомощность — то и дело подходит он к дежурным медсёстрам и, как попугай, спрашивает одно и то же и получает один и тот же бестолковый ответ. Злится на себя, ведь постоянно попрекает бабушку, что та считает его ребёнком, а сам во взрослых делах ничего не смыслит и как поступить сейчас понятия не имеет. Злится на дурацкую погоду, ведь из-за неё у пожилых людей скачет давление. Злится на весь этот несчастливый день. Но больше всего Саня злится на мать. Зачем, спрашивается, она улетела в командировку за тридевять земель? Куда её нелёгкая понесла на таком сроке? Сидела бы дома, к родам готовилась. Бабушка ей, между прочим, то же самое говорила. Но нет, Саниной непоседе-матери надо самой всё контролировать и везде совать свой нос. «Как её с таким животом в самолёт-то пустили?» — недоумевает Саня и ещё сильнее начинает злиться. Кажется, вот-вот, и лопнет от злости. — Ты чего тут сидишь? Не пускают к бабушке? Саня поднимает голову и не сразу понимает, почему здесь Данька. Он стоит раскрасневшийся, всклокоченный и запыхавшийся, будто полумарафон пробежал. Саня наконец припоминает: он не дозвонился до матери и не добился ничего путного от снующих мимо него неприветливых медработников, а потому предупредил Даньку, что не встретит его после работы. — Не, — Саня мотает головой. — И не говорят ничего, я уже столько раз спрашивал, — жалуется он и тяжело вздыхает. Данька оборачивается к стойке регистратуры и прищуривается, оценивая обстановку. Народу прилично, две усталые угрюмые медсестры коротко сообщают посетителям нужную информацию, стараясь от них поскорее отделаться. Сане обидно, хоть плачь. Почему всем остальным говорят и номера палат и другое, а ему только: «Состояние тяжёлое, посещения запрещены». Насколько тяжёлое, когда разрешат бабушку повидать и почему сейчас нельзя — ничего не объясняют. И от этой неизвестности Сане плохо и страшно. Мать бы мигом всё разузнала и поставила бы всех на место. Но не Саня. Он не умеет командовать, ругаться и настаивать на своём, особенно, когда дело касается таких серьёзных вопросов, как жизнь и здоровье его бабушки. — Жди здесь, — бросает Данька и решительным шагом направляется к регистратуре. Саня следит, как тоненькая фигурка лавирует между людьми, все они кажутся рядом с Данькой грузными и квадратными, у стойки он останавливается и расплывается в лучезарной улыбке. Неужели у Даньки получится что-нибудь выведать? После тренировки Саня собирался по-быстренькому разделаться с домашкой и рвануть за Данькой в «Цветочный хоровод». Но, к его удивлению, на пороге квартиры его встречала не бабушка, а Алевтина Борисовна. Гулька вился у её ног и, наверное, тоже удивлялся, почему дома хозяйничает суетливая соседка. — Сань, бабушку в больницу увезли. Она сама «скорую» вызвала и мне позвонила. А когда я прибежала, уже и говорить и встать не могла со стула… Её — на носилки и в «скорую». В 67-ю повезли, давление подскочило, — затарахтела Алевтина Борисовна, не давая Сане и слова вставить. — Почему? Что случилось? — расспрашивал Саня, опускаясь на колени погладить радостно кинувшегося к нему Гульку. — Когда её выпишут? — Ох ты, Господи! Господи! — закрестилась Алевтина Борисовна. — В сознание бы привели да откачали! Какое там выпишут, — она промокнула глаза рукавом — Она ж белая была, как смерть! Саня не на шутку перепугался. Похоже, дело серьёзное. Что если бабушка умрёт? Он попытался отогнать от себя эту мысль. Бабушка совсем не старая и на здоровье никогда не жаловалась. Перепады давления стали тревожить её недавно, и списывались самой бабушкой исключительно на погодные аномалии. — Весна-то какая — будто все времена года смешались: то град, то снег, то дождь, то жара, — подтвердила Санины догадки соседка. — Да ещё и магнитные бури! Тут и молодые помирают. Вон Карен из третьего подъезда… Алевтина Борисовна завела заунывный рассказ, который вряд ли мог послужить Сане утешением. Большинство повествований соседки заканчивались трагически, над чем Саня обычно бесстыдно потешался. Но сегодня ему было не до смеха. Телефон матери оказался отключен, и Саня остался совсем один в безвыходной ситуации. Примчавшись в больницу и ничего не выяснив, за неимением других идей он решил сидеть и ждать, а каждые полчаса интересоваться бабушкиным здоровьем. Хмурые медсёстры что-то раздраженно отвечают Даньке, но тот, не шелохнувшись и продолжая улыбаться, только кивает и спокойно расспрашивает их дальше. О чём они говорят? Пойти послушать, что ли? Но Саня всем, наверняка, уже глаз натёр — столько тут ходит-бродит. А как не бродить, если ничего непонятно, и жизнь дорогого человека в опасности? Бабушка Сане ближе матери, вырастила его, воспитала. По ночам к нему вставала, успокаивала, когда он по маме скучал, мазала разодранные коленки, учила с ним уроки. После переезда из Зеленокаменска бабушка всё меньше походила на строгого и всеми уважаемого завуча и всё больше — на просто бабушку. Мать постоянно подсовывала ей объявления о работе — то там, то сям искали учителя истории. «Дело не в деньгах, — всегда уточняла мама. — Но я же вижу, тебе скучно дома, мам. Санька и сам может поесть и уроки выучить». Но у бабушки неизменно находились предлоги для отказа. Саня сердился на мать: чего зря воду мутит? Бабушке не скучно совсем, вон сколько у неё занятий: готовить, убираться, гладить, посуду мыть, вязать. В глубине Саниной души жил страх, что и бабушка его бросит. Откажется от внука взамен чего-то более важного. Но бабушка на работу так и не вышла. Какое-то время она занималась с учениками на дому, но год назад и с этим закончила. «Ба, ты из-за меня в школу не пошла работать? Учеников больше брать тоже из-за меня не хочешь?» — допытывался Саня. Повзрослев, он иначе взглянул на многие вещи и теперь часто задумывался, а чего в действительности хотелось самой бабушке. «Не из-за тебя, Сань, — бабушка улыбнулась и покачала головой. — Но то, что ты об этом спросил говорит о правильности моего решения». Саня не очень понял, о чём речь, но почему-то так и не уточнил. И вот теперь жалел. Когда бабушка поправится, он обязательно узнает, что она имела ввиду. — Сань, это Алла Михайловна, — Данька подвёл к нему низенькую женщину средних лет в белом халате, с пучком на макушке и в очках. Саня поспешно встал со своего места. — Она будет дежурить в реанимации до пяти утра. Как только твоей бабушке станет лучше, она позвонит, — сообщил Данька и посмотрел на медсестру. — Ей очень плохо? Она без сознания? Она не умрёт? — заторопился Саня, пытаясь успеть задать все интересующие его вопросы. — Стабильно тяжёлая, в сознании, — беспечно махнула рукой Алла Михайловна. — Жить будет. — Как это тяжёлая и жить будет? — занервничал Саня, в его понимании одно противоречило другому. — Если тяжёлая, значит, может умереть? — дыхание перехватило, он нащупал ингалятор во внутреннем кармане куртки. — Сань, это терминология, — Данька погладил его по плечу. — Стабильное — это главное. Правда, ведь? — он повернулся к медсестре. — Правда-правда, просиживать вам здесь нечего, — закудахтала та. — Позвоню, не переживайте. А как смена закончится, Нинельке передам — она вам наберет, ежели чего. — Вот видишь, — Данька с тревогой смотрел, как Саня пшикает в рот лекарство. — Всё будет хорошо. — Спасибо, — поблагодарил Саня медсестру. — Большое спасибо! — Он убрал ингалятор и взял Даньку за руку. — Идём. *** — И почему в реанимацию никого не пускают? Какой-то бред! — возмущался Данька. — Мой дед, когда лежал, папа главврачу чем только ни угрожал, а его всё равно не пустили. — Полная ерунда, — согласился Саня. С неба опять летела морось, под ногами хлюпало. Что за апрель такой? Они так и шли, не расцепляя рук, словно их ладони срослись. Отпустить сейчас Даньку для Сани было смерти подобно. — Как ты уговорил эту медсестру? И так быстро? — удивлялся Саня. Данька в его глазах ещё более возвеличился и утвердился в своей уникальности. — Знаю волшебное слово, — хитро ухмыльнулся тот. — Сань, да денег сунул, вот и весь секрет, — фыркнул он, заметив Санино озадаченное лицо. — Но я не считаю это взяткой, к твоему сведению. Скорее, оплатой за добрую услугу. — Я не сообразил, — признался Саня. Ему и в голову не пришло таким образом решить вопрос. — Ты распереживался просто, — возразил Данька. — Сложно трезво мыслить в таком состоянии. Ох уж этот Данька! Всегда найдёт правильные слова, подбодрит и выручит! Как же хорошо, что он с Саней. — Мы пришли, — Данька улыбается. Они стоят у Саниного дома, на улице тусклый облачный вечер, похожий на осень, а вовсе не на весну. — Зайдёшь ко мне? — робко предлагает Саня. — Не хочу быть один. Саня до потолка порой подпрыгивает, когда бабушка уезжает без него на дачу. Правда, такое случается изредка, он и сам не прочь поскорее оказаться в родных местах. Но иногда побыть одному огромное удовольствие. Можно громко слушать музыку, всю ночь смотреть телек и резаться в приставку. Можно позвать на ночёвку Трактора и болтать о том, о сём. Можно вдобавок к Ромке пригласить Фила с Пони, заказать пиццу и закатить небольшую вечеринку. Девчонок Саня никогда к себе не зовёт, стесняется. Но сегодня оставаться в пустой квартире, без бабушки, непривычно и грустно. Саня боится, что так и будет сидеть, уставившись в стену, и ждать звонка из больницы или от матери. — Хорошо, — кивает Данька и следует за Саней. Гулькин визгливый лай слышен уже на лестничной клетке. Когда Гулька остаётся один дома, он чутко реагирует на любой звук. — У тебя собака?! — оживляется Данька, его глаза загораются. — Гулька с мамой живет, — Саня вставляет ключ в замочную скважину. — Но иногда у нас с бабушкой гостит. Мама в командировку улетела, в Дубай. Саня открывает дверь и жестом приглашает Даньку, Гулька уже наготове и яростно наскакивает на незнакомца. — Гулька, сдрызни, — прогоняет Саня, но Данька бухается на колени прямо на пол и принимается гладить пса, не обращая внимания на его угрожающий вид. — Ты такой красивый, такой смелый, такой милый, — приговаривает он, наглаживая Гульку по палевым спине и бокам. Присмиревший от такого обращения пёсик сначала замирает, опасливо прижимает уши к голове, а потом, окончательно сменяет гнев на милость и вылизывает Данькины щёки. Тот счастливо смеётся. У Даньки такое лицо, что в груди у Сани щемит, и на миг он забывает обо всём. — Ты животных любишь? — он забирает у Даньки куртку, аккуратно вешает на крючок и раздевается сам. — Очень люблю, — признается Данька, всё ещё сидя на полу и продолжая обниматься с Гулькой. — У нас с Максом когда-то был щенок, но он умер, — он грустно опускает глаза. — Потом у мамы обнаружили аллергию на кошек и собак, поэтому у меня только черепаха. — Большая? — уточняет Саня, представляя, как Данька скачет верхом на гигантской галапагосской черепахе. — С ладонь, — Данька выставляет вперёд свою ладошку. — Но он ещё подрастёт. Правда, Макс говорит, чтобы я не смел покупать просторный аквариум, ведь чем больше аквариум, тем больше может вырасти черепаха. Но я всё равно куплю, пусть Гектор растёт, сколько хочет, — рассказывает он, одновременно целуя Гульку в нос. — Вот какой он — Гулькин нос! — хохочет Данька, и на это Саня, конечно, не может не улыбнуться. Они тщательно моют руки после больницы, Данька уверяет, что микробы смоются не раньше, чем через пять минут, а после — идут пить чай с бабушкиными вчерашними пирожками. — Красивый чайник! И скатерть! У тебя всё красиво! — восхищается Данька. Он сидит на мягкой табуретке и болтает ногами. Его присутствие будто озаряет знакомую кухню новым светом, и всё видится Сане совсем по-иному. — Бабушка скатерть сама сшила, — рассказывает Саня, немного смущаясь. — Она и одеяло мне сшила из цветных квадратиков — лоскутное. Оно на даче. — У твоей бабушки золотые руки! — Данька заталкивает в рот пирожок. Аппетит у него отменный, пирожки он уписывает со скоростью света. А по Даньке и не скажешь, такой он худой и изящный. — Я проголодался, — оправдывается он, поймав Санин взгляд. — Утром толком не позавтракал, с рисованием закрутился, потом на работу чуть не опоздал…- он разводит руками. — И пирожки очень вкусные! — Ешь, ешь, — Саня подвигает ему тарелку. — Бабушка каждый день печёт, — он осекается, возвращаясь мыслями в больницу, и тут звонит телефон. Слышно ужасно, связь препаршивейшая. Мать строчит словами как из пулемёта. Поменяла билеты, вылетает обратно, набрала, как только смогла. — Держись, Саньк! Я скоро, — выслушав его отчёт о приключившемся с бабушкой, напоследок бросает мама. — Угу, — мычит Саня, но мать уже отключилась. Саня отодвигает недопитый чай, откладывает надкусанный пирожок с абрикосовым повидлом. Могла бы не утруждаться, чего уж! Торчала бы в своей командировке на архитектурной выставке. Саня и без матери обошёлся, ему не привыкать. Данька вон какой молодец, всё устроил в два счёта. Только бы теперь бабушке скорее полегчало. — Твоя мама завтра прилетит? — прерывает молчание Данька. — Наверное, — Саня пренебрежительно дёргает плечом. — Только непонятно зачем. Он обводит указательным пальцем клеточки на скатерти и опять очень и очень злится. — Она, наверное, тоже волнуется, — еле слышно предполагает Данька, и Сане больших трудов стоит не разозлиться теперь уже на него. — Мне откуда знать? — бурчит Саня, стараясь не повышать голос, ведь Данька такого точно не заслужил, и виновата одна мама. — Всякое бывает. Она же не знала, что так получится, когда улетала, — Данька почти шепчет, плечи его поникли, ресницы подрагивают. — Ничего предугадать невозможно… — Дань, ты чего? — беспокоится Саня. Он не хочет знать, о чём думала его мать улетая, но дело явно не только в ней. — Ничего, — Данька словно встряхивается и чешет за ухом Гульку, вертящегося под столом. — Тебе нужно отдохнуть, — он мягко улыбается. — Ты уходишь? Домой пора? — Саня с тревогой смотрит на часы в виде кофейной чашки на стене. Дурацкие часы, их мать откуда-то притащила, а бабушка зачем-то повесила. — С тобой буду, — коротко отвечает Данька. — Только выдели мне полотенце, — просит он. Саня сразу же идёт в гостиную и лезет в комод. Для Даньки он выбирает самое мягкое белое полотенце с кисточками. Пока Данька умывается, он стремительно осматривает свою комнату: нет ли чего компрометирующего. Правда, всё самое сокровенное у Сани в голове, никаких порножурналов у него никогда не было. Да и зачем они? Всё можно при желании откопать в интернете. Но у Сани желания нет. Ему и без того такое временами представляется с тех пор, как они с Данькой встречаться стали, что никому и никогда не расскажешь. Может быть, с Данькой он когда-нибудь и поделится, ведь это про него, но точно не сегодня. Из коридора раздаётся голос Даньки, он вышел из ванной и препирается с кем-то по телефону громким шёпотом. — Придумай что-нибудь, — бубнит он. — Придумай! Я тебя прикрывал! Саня падает поперёк кровати и ощущает невероятную усталость. День будто бы длится сто лет, а всё из-за больницы. И почему не звонит медсестра? Хотя, может, это и к лучшему, считается ведь, что отсутствие новостей — тоже хорошая новость. — Давай включим фильм и заляжем как морские котики в своём лежбище! — Данька появляется на пороге и топает к Санином столу. — Можно? — он берется за крышку ноутбука, а когда Саня кивает, включает. — Какой фильм тебя умиротворяет? — он быстро-быстро щелкает мышкой. Саня перебирает в голове любимые фильмы, но ни один из них смотреть сейчас не хочется, в итоге он выбирает «Пятый элемент». Это кино годится на любой случай. Брюсу Уиллису никто и в подмётки не годится, а Лилу Сане напоминает Даньку — такая же непосредственная и добрая. Только Данька гораздо красивее. — Мне она нравится, — довольно улыбается Данька, расценивая Санино сравнение как комплимент. Он запускает фильм, выключает свет и плюхается с Саней рядом, а затем тянет его голову к себе на колени. — Ложись вот так, — он ёрзает, устраиваясь поудобнее. — Я голову тебе почешу, — его пальцы начинают перебирать Санины волосы, и Саня расслабляется впервые за этот суматошный день. — Подложи под спину подушку, — полусонно советует он, чтобы Данька не упирался спиной в жесткую стену. На экране расстреливают космический корабль мондошаванской расы, но, если бы не это, Корбен никогда бы не встретил свою Лилу, думает Саня, засыпая. Не зря бабушка говорит, что всё к лучшему. Он просыпается от телефонной трели и с трудом разлепляет глаза. Будильник? Нет, звонок с неизвестного номера. — Александр, это Нинель — медсестра из 67-й больницы, вашей бабушке лучше, её уже перевели в обычную палату. Через часика полтора можете её навестить. Саня в это мгновение обожает медсестру Нинель и её писклявый голосок, обожает 67-ю больницу, обожает врачей, которые не позволили бабушке умереть, обожает Гульку, свернувшегося клубком в ногах, даже Алевтину Борисовну он немножко обожает. Но больше всех он, конечно, обожает Даньку. Кстати, куда он запропастился? Неужели ушёл домой? — Спасибо огромное! — возбуждённо кричит он в трубку. — Я приеду! Ещё Саня обожает, что сегодня суббота, и репетитор у него только в два часа, а до того он как раз успеет заскочить к бабушке. Но где же всё-таки Данька? На кухне что-то гремит и, кажется, падает, Саня вскакивает с постели и спешит на выручку. Данька стоит у плиты, щеки, лоб и кончик носа у него в муке. На сковородке шквочат толстенькие оладушки, стреляет масло, Данька ойкает и отпрыгивает в сторону. Саня ловит его и заключает в объятья. — Звонили из больницы! — он торопливо сообщает Даньке новости, тот расплывается в радостной улыбке, но тотчас вырывается и переворачивает оладьи. Саня убавляет огонь и вытирает пальцами Данькино лицо, ласково отводит волосы назад, целует в переносицу. Как мало, оказывается, нужно для счастья. Чтобы бабушке полегчало, и чтобы на кухне утром ждал Данька, весь в муке и с деревянной лопаткой. — Я твою футболку одолжил и случайно запачкал, — Данька глядит вниз. Санина футболка доходит ему почти до колен и смотрится как платье, свободный вырез обнажает торчащие ключицы. Саня наклоняется и касается губами Данькиной шеи, потом поднимается выше, целует за ухом. Данька откидывает голову и закрывает глаза, его дыхание учащается. Потом он резко втягивает носом воздух и кидается к плите. — Горит! — голосит он, отдирая лопаткой почерневшие оладьи, — Дай сюда масло! — велит он Сане. Масло не помогает, но уже готовых оладушек им с лихвой хватает на завтрак. Подгоревшую партию с аппетитом уплетает Гулька. Саня варит какао, посыпает его для Даньки его любимой корицей. Они поторапливаются, у Даньки рисование, Сане — в больницу, а после к репетитору. — Твои родители не рассердятся? — осторожно интересуется Саня. Данька всегда следит за временем и старается попасть домой не позже полуночи, а тут взял и на ночь не явился. — Папа в Таиланде по каким-то делам, а маме Макс что-то наплёл, — Данька тщательно вытирает вымытые тарелки, которые подает ему Саня, и ставит их на полку в шкафчик. — Что же он придумал? — удивляется Саня. Ему известно, что Макс от него вроде как не в восторге, но, видимо, из любви к брату он готов и приврать. — Точно не знаю, — жмёт плечами Данька. — Но он мне должен был. Недавно я прикинулся им и написал тест по физике. А он даже Саше своей не признался, — Данька фыркает. — Физика — слабое место Макса. — Но вы не очень-то и похожи, — Сане чудно, что кто-то мог не отличить близнецов, он уже после второй встречи их бы не перепутал. — Это тебе так кажется, — возражает Данька. — А я в школе появляюсь редко, только на экзамены. Я переоделся в его одежду, очки нацепил, состроил морду кирпичом, и всё получилось, — Данька делает равнодушное строгое лицо, взгляд его гаснет. — Вот так я могу, — произносит он чужим голосом, совершенно перевоплощаясь в Макса. — Видал?! — лукаво спрашивает он уже своим обычным тоном, наблюдая, как у Сани отвисла челюсть. — Ты ещё и артист, Дань! — опомнившись, Саня хватает его в охапку. Дин-дон, дин-дон, дин-дон. В дверь звонят ужас как не вовремя. Невозможно оторваться от сладких Данькиных губ и перестать его обнимать. Но стоящий за дверью этого явно не понимает и названивает упорно и бестактно. — Привет, Саньк, — в коридор вплывает материн живот, а за ним уже мама. — Я звоню тебе звоню, а ты не берешь, в больнице сказали: кризис миновал. Бабушка в обычной палате, можем ехать к ней. Телефон Саня после благих вестей бросил в своей комнате, а потому звонков, естественно, не слышал. А про бабушку Саня и без матери всё узнал, могла и не торопиться, и не мешать нормальным людям целоваться. — Привет, Гулливерище! Как ты тут? — мать скидывает плащ, один об другой снимает кроссовки, стараясь не задеть Гульку. — Надо зеркало на ту стену перевесить, — мимоходом замечает она. — В тёмном углу ничего не разглядеть. Явилась не запылилась и распоряжается вовсю, Саня исподлобья зыркает на мать и уже собирается нахамить, но из его комнаты выходит Данька, полностью одетый в свою одежду, умытый и аккуратно причесанный. — Доброе утро, — тихо здоровается Данька и заливается пунцовым румянцем. — Привет-привет, — мама вскидывает брови, метает в Саню быстрый взгляд и переводит глаза на Даньку. — Я — Лера, мама Сани. — Даниэль, — представляется Данька и боязливо поглядывает на Саню, словно тот должен на него рассердиться. — Очень приятно, — мама кивает и улыбается. — Пить хочу, не могу! Сань, собирайся, поедем. Я там припарковалась неудачно, — она уходит на кухню, но тут же высовывает голову обратно в коридор. — Даниэль, тебя подвезти? — Нет, спасибо большое, — Данька ещё сильнее смущается и краснеет. — Я сам, но спасибо… — Ну смотри, — подмигивает мама, окончательно скрывается в кухне и звенит чашками. Гулька скачет вокруг, провожая Даньку. Его маленькое пёсье сердце тоже не устояло перед Данькиными чарами. — Дань, спасибо тебе, спасибо, — повторяет Саня и берёт Даньку за руку, тот вытягивает шею, стесняясь присутствия Саниной мамы. — Это тебе спасибо, — шепчет Данька. — С тобой так здорово. И мама у тебя хорошая и собака, — он опускает глаза на Гульку и улыбается. Саня запирает за Данькой дверь и ощущает в груди тепло, и отчего-то совсем уже не злится на мать.