Мальчик+Мальчик

С глянцевой страницы на Саню пронзительными тёмными глазами глядит мужчина в бороде и с густой шевелюрой. — Некоторые современники обвиняли Куинджи в том, что он использует разные спецэффекты. Говорили, если бы не особая подсветка, его картины не производили бы такого впечатления, — Данька бережно листает большущую книгу — художественный альбом. — Но я с этим совершенно не согласен! Посмотри, посмотри, — волнуясь, он тычет пальцем в картины на фото. — Ну какое освещение?! Архип Иванович годы жизни потратил на то, чтобы выработать специальный пигмент! «Дураки они просто», — думает Саня, рассматривая картины. Но вслух не произносит, не желая показаться невежественным. Когда Данька рассказывает про своих художников, у него совершенно особенное лицо: щёки розовеют, глаза разгораются, взгляд становится отстранённым и мечтательным. Саня готов слушать сутки напролёт, лишь бы любоваться Данькой. Но сегодня он впервые у Даньки в гостях, а потому то и дело отвлекается. Уж больно интересно, как он живёт. Саня долго не соглашался, но Данька его чуть ли не силком к себе затащил. «Я у тебя был, а ты у меня нет», — твердил он, волоча Саню за рукав к своему подъезду. Саню раздирали противоречивые чувства: любопытство и нерешительность. Если бы он к другу зашёл, такого бы, конечно, не было. Но Данька — совсем другое дело. И с семьёй у него что-то непонятное. Но раз уж он настаивал, Саня уступил. Накануне бабушку выписали. Пролежав без дела четыре дня, она сама запросилась домой. А у Сани с матерью по пути в больницу состоялся очень странный разговор. «Сань, а этот Даниэль — твой друг?» — будто бы между делом, поинтересовалась мама, когда они притормозили на светофоре. «Вот какая!» — про себя возмутился Саня. Вышла замуж, ждёт нового ребёнка, но в Санины дела всё равно беспардонно вмешивается. Он упрямо решил не врать и не называть Даньку «другом», «приятелем» или «одноклассником». Но и сказать напрямик смелости у него пока недоставало. «А ты как думаешь?», — пробурчал он, исподлобья поглядывая на мать. «Я? — она сделала невинное лицо и включила поворотник. — Не знаю. Я его раньше с тобой не видела, потому и спрашиваю», — мама коротко и ободряюще улыбнулась. Как будто она всех, с кем Саня общается знает! Хотя с самыми близкими Саниными приятелями мама, естественно, знакома. «Вы недавно познакомились, да?» — не дождавшись вразумительного ответа, подтолкнула она. Саня не собирался объяснять, что хоть познакомились они с Данькой действительно недавно, это не имеет ни малейшего значения. Ведь Данька его уже знает как облупленного и чего только для Сани ни делает, а Саня за Даньку в огонь и воду пойдет и горы свернёт. Но матери всего этого знать не полагается, поэтому он просто утвердительно мотнул головой. «Мне он показался милым», — мать, не отводя глаз от дороги, перестроилась в соседний ряд. Саня промычал что-то неразборчивое и отвернулся к окну, пряча негодницу-улыбку, которая так и растягивала рот, как он ни пытался оставаться невозмутимым. Но это у Сани. Мама с бабушкой в его личную жизнь никогда не лезли. Даже шуточек по поводу «невест» в детстве не отпускали. А как отнесутся к его приходу Данькины родители? Кем его представит Данька? Опасения оказались напрасными, дома у Даньки было пусто и тихо. «Работают, — равнодушно отмахнулся тот. — А Макс с Сашкой где-то гуляет». Саша — та самая высокая брюнетка, с которой Саня встретил Макса в кино, когда принял за Даньку. «Забавно, что её зовут так же как и тебя, — фыркал Данька. — Макс, наверное, по этому поводу ужасно бесится», — он захихикал и тут же позвал Саню за собой. «Это — родителей спальня, это — общая комната, тут Макс живёт, а тут — я», — провёл Данька небольшую экскурсию. Квартира, где живут близнецы с родителями, просторная и похожа на фото из мебельного каталога с разными интерьерами. В родительской комнате — кровать с массивной резной спинкой, на тумбочках с обеих сторон — кручёные ночники. В гостиной — угловой диван, журнальный столик, забитый внизу газетами, телевизор, по стене — шкафы с одеждой, книгами и фоторамками. На снимках — совершенно одинаковые маленькие Данька с Максом и их родители. Мать — такая же хрупкая блондинка, как и близнецы, отец тоже невысокого роста, черты его лица грубые, как из камня — волевой подбородок, крупный нос, высокий лоб, волосы тёмные. Данька на отца совсем не похож, а вот Макс — немного. На кухне всё блестящее, лакированное, красное. Саня таких кухонь раньше вживую не видел, только в фильмах про красивую жизнь. К Максу он одним глазком заглянул — неудобно стало. У него — карта во всю стену, какие-то мячи с автографами на полках вперемешку с учебниками, справочниками по криминалистике и энциклопедиями оружия. Макс поступает на юридический и хочет стать следователем. На входе в Данькину комнату висит какая-то чудесная цветная штора из красных, зелёных, синих и жёлтых палочек. Когда Данька отодвинул её, пропуская Саню, палочки заколыхались и таинственно зашумели, будто переговариваясь между собой. Саня проводит рукой по шторе, она опять шелестит, завораживая его этим звуком. — Нравится? — улыбается Данька. — Сам сделал! Из макарон! — Из макарон?! — недоверчиво переспрашивает Саня и внимательнее приглядывается к шторе. Данька раскрасил макароны и нанизал на веревку или проволоку. — Очень круто! — восхищается Саня. Макаронная разноцветная штора напоминает ему о волшебном зонтике Оле Лукойе. — Могу и тебе сделать, — предлагает Данька и тут же заталкивает его к себе. — Здесь моё всё! Даже, если бы Данька не сказал, Сане было бы ясно, что комната не может принадлежать никому другому. Кровати у Даньки нет, матрас, застеленный пледом с африканским орнаментом, лежит у стены, на полу — полосатый коврик с длинными кистями. Около матраса стоит аквариум, наполовину заполненный водой: в синих камушках возится зелёная черепаха, похожая на древнего ящера — Данькин питомец Гектор. Письменного стола тоже нет, вместо него — низкий белый столик, на нём — ноутбук и стопка книг. На стеллажах — книги, книги, книги, коробки, баночки и тюбики с красками, высокий стакан с разными кистями — тонкими, толстыми, средними. В углу — два мольберта, побольше и поменьше. — Один — стационарный, для дома, второй можно носить с собой, он полегче и складывается, — объясняет Данька и подтаскивает несколько своих картин. — Это наше дерево, это утро, это птицы, — показывает он Сане, а тому только и остаётся — ахать да восторгаться. Данькины картины Сане нравятся гораздо больше произведений великих художников, которые он видел в музеях и галереях. Сквозь каждый широкий мазок чувствуется сам Данька, его живая душа и большое сердце. — Зачем тебе в этот гостиничный институт? — удивляется Саня, изучая стаю белых лебедей, изображённых Данькой, как он пояснил, в приподнятом настроении. — У тебя же талант! Тебе бы рисовать и рисовать! Саня совершенно искренен. По его мнению, Даньке вообще никакой институт не нужен. Для чего ему? Он вон как рисует! Но Данька почему-то будет учиться гостиничному бизнесу, о котором отзывается всегда пренебрежительно и даже брезгливо. — Скажешь тоже, — Данька смущается и краснеет. — Может, потом и в художку поступлю, — мечтательно вздыхает он. Даньке явно неохота осваивать гостиничное дело. Здесь кроется какая-то тайна. Но Саня давить и расспрашивать не станет, узнает в своё время. — Осторожно, он кусается! — предупреждает Данька, положив Гектора между собой и Саней на матрас. Они просмотрели уже несколько альбомов разных художников, перекусили горячими бутербродами, и теперь Данька знакомит Саню с Гектором поближе. Черепаха вытягивает зелёную шею в жёлтых прожилках, по бокам головы у неё красные уши. — Красноухие черепахи — хищники. Я Гектора подкармливаю мясом и рыбой, — Данька любовно поглаживает Гектора по панцирю, тот приподнимается на передних лапах. — Он как динозавр, только в броне, — ухмыляется Саня и тоже протягивает палец, но Гектор тотчас широко разевает рот. — Саня свой, его нельзя кусать, — упрекает Данька, берёт Санину руку и сам проводит ею по панцирю. Гектор прячется: втягивает лапы, голову и хвост. — Он к тебе привыкнет, — уверяет Данька. — И полюбит тебя. Саня тоже готов полюбить Гектора, если Данька так к нему привязан. И неважно, что до недавнего времени он с предубеждением относился ко всем рептилиям и земноводным. После того, как Данька аккуратно возвращает черепаху в аквариум, наступает время поцелуев. Данька тянется к Сане, тому неловко в гостях, но не ответить он, конечно, не может. — Дань, ты не видел мои… — макаронная штора шуршит, в комнату врывается Макс, застывает на месте и таращится на них, как баран на новые ворота. — Ты чего не стучишься! — Данька подскакивает и грозно наступает на брата. Он красный, как рак. У Сани тоже пылает лицо. Надо было идти целоваться на улицу, в парк, на набережную, куда угодно, так неудобно ему никогда не бывало. — У тебя и двери-то нет, — оправдывается Макс и, к удивлению Сани, в его голосе слышатся извиняющиеся нотки. — В стену стучи! — тут же находится Данька. — Я же к тебе не залетаю, когда у тебя Саша! А если бы мы были голые, а? А?! — совсем расходится он и топает ногами. — Не хочу про это знать! — Макс морщится, затыкает уши пальцами и вылетает прочь, но Данька преследует его, выкрикивая в спину всякие глупости. Саня, раскрыв рот, переваривает увиденную сцену. Макс казался ему таким серьёзным и выдержанным, но только что он, как будто, наблюдал перепалку двух воюющих карапузов. И это открытие почему-то очень его радует. Возможно, и у Сани получится со временем найти общий язык с Данькиным братом. — Вламывается, как к себе домой! — долго ещё возмущается Данька, выйдя проводить Саню во двор. — Но он и был у себя дома, — утихомиривает его Саня, очень надеясь, что с Максом они не столкнутся ещё долго. Но получается совсем наоборот, и пообщаться с братом Даньки Сане приходится уже через день. В разгар занятия с репетитором по алгебре у Сани вибрирует телефон. Он извиняется, сбрасывает незнакомый номер, но названивают снова и снова. Саня беспокоится, вдруг бабушке опять плохо. Извинившись перед Анной Владимировной, он выходит в коридор и перезванивает. — Ты только целоваться и глазами хлопать умеешь?! — орёт на него трубка. — Если у него опять с ногой какая-то хрень начнётся, тебе конец, понял? Понял?! У Сани начинают трястись руки, а потом и колени. Голос ему знаком и одновременно нет. — Максим, это ты? — хрипло уточняет он, обдирая заусенцы на большом пальце до крови. — Проницательность восьмидесятого уровня! — язвит разъярённый Макс. — Ты почему такое допускаешь?! — снова взвивается он. — Да что случилось-то? — Саня почти теряет терпение. — Объясни! С Данькой что-то? Сердце шарашит по рёбрам, воздуха в узком полутёмном коридоре катастрофически не достает. Саня обшаривает карманы. Куда подевался ингалятор? — Он в больнице, — чуть спокойнее сообщает Макс и в двух словах излагает ситуацию. Да и нечего особо рассказывать. Лось избил Даньку — этого достаточно, чтобы Саня отпросился у репетитора и галопом понёсся в больницу. Не помня себя, бежал Саня, умирая от сострадания. Данька, его Данька, в больнице. И не из-за несчастного случая, а из-за чужой злобы и жестокости. Когда Данька улыбается, точно солнышко светит, да он сам весь — свет, радость, доброта, жизнь. Как можно было его ударить? Саня знает, что негодяй горько поплатится и пожалеет. Уж Саня не простит и не спустит Данькиной обиды. Отдуваясь, он врывается в приёмный покой и звонит Максу. — Как Данька? Где он? — запыхавшись, Саня еле выговаривает слова. На пятый этаж он залетел, перепрыгивая через ступеньки, у лифта народу толпилось слишком много, да и ждать Саня был не в силах. — В процедурной, — Макс указывает подбородком в сторону. — На ночь оставаться здесь не хочет. Надеюсь, отпустят, а то ведь заскандалит, — он тяжело вздыхает и пристально смотрит Сане в глаза. Протянуть руку тот не отваживается и просто кивает. Макс выглядит невозмутимым и уверенным, словно это не он орал на Саню всего полчаса назад. Волосы его острижены совсем коротко, очки делают глаза меньше. Сейчас Макс будто и не близнец Даньки, а старший брат. — А с ногой что у него? — вспоминает Саня. — Ты про ногу что-то говорил… Макс закусывает нижнюю губу и всего на миг напоминает брата. — Нормально, ушиб. Главное, чтобы кость не повредилась, а то по новой… — он замолкает и отворачивается. — Что по новой? — не понимает Саня, еле держась, чтобы не закричать. Почему Макс не может объяснить по-человечески?! Ведь для Сани здоровье Даньки важнее его собственного. — У него в детстве с ухом и с ногой были проблемы, — неохотно поясняет наконец Макс. — Он рассказывал, что не слышал раньше, а про ногу — нет, — растерянно отзывается Саня. Бедный, бедный Данька! Мало ему уха, так вдобавок и нога. А теперь он ещё и получил ни за что. И, судя по всему, такое не впервые. Саня подозревает, что Данька не просто так перевёлся на домашнее обучение. Почему на долю некоторых людей выпадает столько горестей? И почему эти испытания достались Даньке? Саня бы с удовольствием забрал себе их все. — Что тут рассказывать? — жмёт плечом Макс. — Ему операцию давным-давно сделали, но нужно быть очень осторожным. Нога у него даже на погоду реагирует. Ты разве не замечал, что он прихрамывает? — он пытливо глядит на Саню. Саня не замечал. Данька ходит как порхает, будто летит по воздуху. Его танцующая походка никогда не смущала Саню, ведь в Даньке всё для него прекрасно. Саня раздумчиво окидывает взглядом коридор: у окна стоит мужчина на костыле, вдоль коридора прогуливаются две женщины, у одной — рука на перевязи, то туда, то сюда периодически пробегают медсестры. Больница не та, в которой лежала бабушка, но здесь не менее тоскливо. Это скучное место совсем не подходит Даньке. Саня воображает, как здоровяк Лось подходит к Даньке, заносит руку, кулак летит в лицо. Саня зажмуривается, дальше представлять ему почти физически больно. Макс хочет сказать что-то ещё, но из процедурной выглядывает врач и жестом их подзывает. В первое мгновение Саня думает, что у него выпрыгнет сердце. На больничной кушетке, свесив ноги, сидит Данька. Глаз его заплыл, бровь заклеена пластырем, от уголка глаза на скулу простирается сиреневый след, верхняя губа припухла. Левое предплечье покрыто тёмными синяками. Лось, видно, схватил Даньку и крепко держал, чтобы тот не вырвался. У Сани остаётся только одна мысль, чёрная, мрачная, жестокая. «Убью, — думает он. — И нисколечко не пожалею». — Нет сотрясения? Могу забрать брата домой? — деловито обращается Макс к высокому седому врачу. — Сотрясения нет, — доктор подробно отвечает на вопросы Макса, а Саня подходит к Даньке. Тот поднимает на Саню малахитовый глаз и молчит. Данька молчит и молчит, и Сане делается страшно. Лучше бы он кричал и бесился, и топал ногами, и проклинал Лося или даже его, Саню. — Дань, — язык не слушается и прилипает к нёбу. — Дань, как ты? Данькина нижняя губа выпячивается и начинает дрожать, он протягивает к Сане руки. Тот едва успевает его обнять, как Данька разражается горькими рыданиями. — Дань, Данечка, не плачь, пожалуйста, — лепечет Саня, но Данька заходится всё новыми потоками слёз. — Тебе больно, Дань? Скажи мне, — пробует выяснить Саня, а Данька только ещё горше ревёт и щедро поливает слезами его плечо. Саня гладит острые лопатки, спину, волосы. Ещё немного, и Саня сам заревёт, вот здорово-то будет. — Мне не больно, — мычит Данька Сане в шею, подуспокоившись. — Но я ужасно выгляжу и не хочу, чтобы ты меня таким видел, — он всхлипывает, отстраняется и трёт покрасневший нос. — Дань, перестань! Это ерунда! Заживёт! Помнишь, какой у меня фингал был на щеке? Как у пирата! — уговаривает Саня, заглядывая в Данькино разбитое лицо. — Угу, — кивает Данька, хлюпает носом и копается в кармане. — Но тебе он даже шёл, — он выковыривает носовой платок в клетку и оглушительно сморкается. — Всё очень-очень быстро заживёт! И для меня нет никого красивее тебя! Честное слово! — убеждает Саня. — Главное, чтобы сотрясения не было, — он оглядывается на врача, но его уже и след простыл. Один Макс бродит у входа процедурной, не желая им мешать. — Он и про ногу тебе мою рассказал, — огорчённо вздыхает Данька. Они стоят у Данькиного дома, Макс распрощался у больницы и уехал в неизвестном направлении. «Доведи его до подъезда!» — строго велел он Сане, тот хотел огрызнуться, ведь ему и без Макса всё понятно, но сдержался. Брат Даньки имеет полное право на него сердиться. Саня и сам собой недоволен. Не углядел за Данькой. Если бы только мог, он бы круглосуточно за ним присматривал, но это невозможно, а потому придётся разрешить проблему раз и навсегда и отбить у Лося всякое желание нападать на Даньку. — И что такого? Нога и нога, — не понимает Саня. — Пусть только не болит. Но Данька, по-видимому, считает иначе. Он громко сопит и смотрит в небо. Отблески фонаря отражаются в здоровом глазу, за капюшоном толстовки побоев почти не видно. — Подумаешь теперь, что я — ущербный, — выдыхает он. — Что я сплошная катастрофа и человек -проблема. Хотя наверное, так оно и есть, — обречённо шепчет Данька. — Дань, ну что ты такое болтаешь?! — сердится Саня. — Я лучше тебя никого не знаю! Я и не представлял, что такие, как ты, бывают, — он гладит Даньку по щеке, и тот слабо улыбается здоровой половиной рта. *** — Где этот Лось живёт? — допытывается Саня. Макс, конечно, удивился его звонку, но подробно всё объяснил и даже не спросил, зачем Сане эта информация. Догадался, наверное. Но Сане всё равно. Он предупредил бабушку, что придёт поздно и отключился, а после — направился к нужной высотке. Лось проживает всего через два дома от близнецов. Пока караулил, Саня пересчитал почтовые ящики, фонари, окна со всех сторон блочной шестнадцатиэтажки, подъезжающие и отъезжающие машины. Вероятности того, что Лося он не встретит, Саня категорически не допускал. Он должен разобраться с ним сегодня, чего бы это ни стоило. А потому Саня несёт свой угрюмый дозор и напряженно думает. Почему одни люди считают себя вправе мучить и унижать других? Почему человечество неспособно жить в мире и согласии? Почему люди вечно сортируют и делят друг друга на виды, подвиды и классификации, распределяют по цвету кожи, религии, ориентации, национальности, языку и прочим странным вещам? Будто специально ищутся новые и новые поводы для ссор, ненависти, войн и конфликтов. Почему раз и навсегда нельзя прекратить все раздоры и склоки? Всеми этими вопросами терзался Саня, зорко следя за каждой фигурой, входящей и выходящей, из интересующего его второго подъезда. Голова Сани мутная, в натруженные глаза словно насыпали песка, и он не сразу соображает — его терпеливое бдение вознаграждено. — Эй! — окликает он. Лось оборачивается и смотрит на него своими полинявшими глазами, видимо, не узнавая. — Не помнишь меня? — уточняет Саня и бьёт, не дожидаясь ответа. Довольно он торчал на своей вахте, довольно рисовал в воображении картины жуткой расправы, довольно изнывал от жалости к безвинно побитому Даньке. Лось удерживается на ногах и немедленно кидается в атаку. Он сильный, как бык. Он и похож на чудовище с бычьей головой — Минотавра, который по легенде обитал в лабиринте Кносского дворца и наводил ужас на всю округу. Но Саня сильнее. Он гибкий и ловкий, он хорошо чувствует своё тело. Его реакции молниеносны, кулаки налиты свинцом. Он знает, в какой момент уклониться, в какой — отпрыгнуть, в какой — вложить в удар всю свою ненависть, чтобы поверженный противник опрокинулся на землю. — Только тронь ещё Даньку! Только тронь! — грозит он сквозь зубы, нанося удар за ударом. — Не буду… Я и несильно его, — хрипит Лось, кровь из разбитого носа заливает его лицо, он уже не пытается подняться. — Несильно?! — кричит Саня, немного утихшая злоба снова поднимается в груди. Перед глазами встаёт Данькин заплывший глаз и тёмные синяки на белоснежной коже «Убью», — снова циркулирует в мозгу. Он и вправду способен сейчас на убийство, это пугает, но остановиться невозможно. Многоэтажки окружают их, как серые каменные великаны. Окошки-глаза злобно мигают, подначивая Саню: добей, добей, добей. Ближайший фонарь жужжит над ухом, готовясь перегореть. В этом вое-жужжании явственно слышится: «Не щади!». Он снова заносит руку. «Хватит, — вдруг отчётливо звучит в голове, — Хватит». Сане снова представляется Данька. Хватит. Данька — добрый, он жалеет даже Лося. Хватит. Когда Саня попытался разведать подробности их стычки, Данька только досадливо отмахнулся. «Он назвал меня заднеприводным, я сказал про его комплексы, его задело. Вот и всё». Данька великодушный и благородный. Но простит ли он Саню, если он совершит непоправимый поступок? — Хватит, — произносит вслух Саня, опускает руки, разжимает кулаки и отступает. Лось кряхтит и стонет на земле, но жить явно будет. — Ещё тронешь Даньку, убью! — предупреждает Саня, презрительно сплевывает, круто разворачивается и топает прочь. В висках стучит, в ушах стоит гул, перед глазами плывёт и кружится, отбитые костяшки ноют. Каким-то чудом Саня добирается до своего дома, падает на кровать и засыпает мёртвым сном без сновидений и грёз. *** — Ой-ой-ой. Ой-ой, — повторяет Данька, выслушав Санин подробный рассказ о его расправе над Лосём. Изначально Саня не собирался ничего говорить, но одна противная мыслишка так и свербела, не давая спокойно жить. Так ли станет относиться к нему Данька, узнай он, какой Саня порой бывает жестокий и кровожадный? Правда, об убийстве он помышлял впервые и, скорее всего, не всерьёз, но от того ведь не легче. Саня терпел-терпел, да не вытерпел. Через несколько дней они забрались на своё дерево, где Саня чистосердечно покаялся и повинился. — Не жалею, что я ему навалял, он заслужил, — признается Саня. — Но … переборщил я, — он искоса поглядывает на Даньку: как тот воспримет, что подумает. Данька с заплывшим глазом похож на старца из слоновой кости — нэцкэ, у Сани такой дома есть. Он даже притащил его показать, и Данька долго смеялся и совсем не обиделся. Вечер по-весеннему тёплый, закатное небо полосатое: сизое, розовое, голубое и серое. Красиво и похоже на картину Куинджи «Вечер на Украине», одну из Данькиных любимых. Очень уютно сидеть таким вечером в развилке дуба, в окружении свежей листвы и попивать какао из Данькиного термоса, а Саня еще и пирожков бабушкиных прихватил. — Спасибо, Сань, — Данька сжимает его руку своими ладошками. Саня непонимающе вскидывает брови, чего-чего, а благодарности он не ожидал. — За то, что заботишься обо мне, — Данька загибает Санин палец. — И за то, что пожалел Лося. Он — придурок, но может ещё исправиться, — он загибает второй палец и широко улыбается, его губа почти зажила. — Нашёл, за что благодарить, — бурчит Саня, но Данька закрывает его недовольный рот поцелуем, и все раздумья о Лосе испаряются без следа.