Всплеск в тишине

– Отец! Спрятавшись на потолочных балках в смежной комнате, Изуна поморщился: на этом моменте все разумные обсуждения обычно заканчивались. Каждая их встреча была словно поединок, и стоило Мадаре-нии повысить голос, советники прекращали обращать на него всякое внимание. Говорили, что так тренируют его сдержанность, но, честное слово, лучше бы они его били – этот язык брат, по крайней мере, принимал. Молчание же рождало внутри него одно только глухое отторжение, толкало настойчивее защищать свою позицию. И, видят ками, чего у брата было не занимать, так это упрямства. Однако сейчас последнее слово оставалось не за ним. И старики это знали. – Уверяю вас, Таджима-сама, кандидатура подходящая, – раздался хриплый голос советника Акайо. – В случае неудачи, положение и статус Изуны-сама также выиграют ему немного времени. – При всём уважении, Акайо-сан, вам стоит иметь больше веры в мальчика, – укоризненно заметила советница Миэко, с лёгким звоном ставя чашку. – У Изуны-сама есть и другие полезные качества, помимо происхождения. Соотношение объёма и контроля чакры позволяют ему демонстрировать выдающийся для своего возраста уровень скрытности. Он ребячлив, но умён и надёжен, и уже не раз доказал это в бою. Он лучший из доступных вариантов на данный момент. – Я не отпущу его туда! – кипел нии-сан. – Донесение не подтверждено, наблюдатель пропал, это наверняка ловушка! Просто позволь мне пойти, отец! – Изуна-сама уже не мальчик, чтобы постоянно его опекать, – вмешался Акайо-сан снисходительно. – Алмаз не будет обладать блеском драгоценного камня, если его не отшлифовать. – Таджима-сама долго возглавляет этот клан и знает, что слепо кидаться в бой – удел безумцев и дураков. Настоящий лидер прокладывает путь вперёд силой своих шиноби. Отец прервал и их, и готовившиеся возмущения нии-сана. – Советник Акайо, советница Миэко, я благодарю вас за вашу мудрость. Теперь я хотел бы переговорить со своим наследником наедине. Прошу извинить нас. Старики наверняка обменялись взглядами, но глава клана ещё не был настолько слаб, чтобы открыто демонстрировать своё раздражение. Звякнула посуда, зашуршала одежда. Изуна задержал дыхание, слушая, как две старческие, полувековые фигуры покидали их дом. А стоило шороху затихнуть, негромкий голос отца позвал: – Изуна, ты здесь? Спускайся к нам. Он вытащил подвижную доску, спрыгнул вниз и нырнул в комнату, одновременно довольный, что его признали, и досадующий, что попался. Подобные встречи считались закрытыми, и, помимо главы, на них допускался только действующий наследник, но отоо-сан никогда не пресекал его любопытство. Советники, без того недовольные ослаблением агрессивной внешней политики, называли это потаканием. Отец называл это здравым смыслом. Комната была небольшой и лишённой каких-либо элементов роскоши – в конце концов, её использовали для собраний только чтобы облегчить состояние отца. Свечи по периметру да тлеющий ирори разбивали сгустившийся полумрак, а из четырёх подушек для сидения лишь две были заняты. Изуна поспешил к отцу, сладко выдыхая от веса тёплой тяжести хаори, тут же наброшенной ему на плечи. Во время пряток нельзя было использовать чакру, а без неё или огня поблизости остаточная власть зимних холодов ощущалась как никогда явственно. Отец мельком бросил на него равнодушный взгляд. Изуна невинно улыбнулся. – Прости, отоо-сан. Не каждый день услышишь от них столько комплиментов. Не смог удержаться. – Ты же не отправишь его туда? – потребовал брат, не давая сбить себя с толку. – Почему бы и нет? Их доводы вполне разумны, – мозолистые пальцы отца скользнули в волосы Изуны, перебирая пряди от виска к уху расслабляющими кругами, как когда-то делала мама. Вот только успокаивали они явно не того ребёнка. – «Разумны»?! Да они что угодно скажут, лишь бы отослать Изу подальше. Он, видите ли, отвлекает меня от занятий! А на них старики доходят до полного абсурда! Только и говорят, что о долге лидера и холодном сердце. Порой кажется, если вскрыть им глотки, там будут механические детали марионеток Ветра вместо костей, – расхаживавший туда-сюда Мадара крепче сжал кулаки. – Это просто невыносимо! В повисшей тишине было слышно, как выл ветер. Отоо-сан не поднимал глаз от своей чашки. – Участь тех из нас, кто всё потерял, но почему-то выжил, – едва слышно пробормотал он. – Действительно, страшная судьба. Изуна съёжился, прижимаясь крепче к тёплому боку: казалось, отец говорил и о себе тоже. В задумчивости его голоса тлела боль. – Ты негодуешь, понимаю. Но я не потерплю оскорблений в их адрес. Если молодые не будут уважать стариков, нам больше не понадобятся враги – мы изживём себя сами. Ты меня услышал? Мадара? – Да, отец, – нехотя проворчал нии-сан. – Хорошо, – строгость покинула его лицо, возвращая ставшее привычным за несколько лет потухшее, усталое выражение. – И у них нет никаких счётов с Изуной, что бы ты себе не придумал. Они заботятся о нём так же, как и о других членах клана. Но ни возраст, ни положение Изуны не избавляют его от необходимости выполнять миссии. Ожидания на его счёт даже выше, ведь слабость главной семьи может потянуть вниз весь клан. Пусть только кто-либо посмеет сказать, что младший сын Учиха Таджимы трус и слабак. Нет. Они должны бояться его. Бояться нас. Так мы живём. – Я понимаю. Но не так давно совет этих заботливых старейшин состоял в том, чтобы решать проблемы за счёт жизней наших кузенов, а не, знаешь ли, защищать их и вдохновлять своим примером. Этому они научились за свою долгую жизнь? – Вовсе нет, Мадара. Советник Акайо подразумевал лишь, что каждый в клане должен выполнять свою роль. Лидер примет верное решение, если разведчики и наблюдатели вовремя сообщат необходимые сведения, и те будут самоотверженно рисковать собой, только пока уверены, что дозорные надёжно хранят дом. Одиночки обречены на гибель, но не клан. А полагать, что справишься со всем самостоятельно – лишь напрасно дразнить ка...ми... Не договорив, отоо-сан закашлялся. Он кашлял долго и сильно, тяжёлым грудным звуком, от которого мурашки шли по коже и время будто останавливалось, пока Изуна, очнувшись, не наполнил его чашку чаем и не вдавил в руки. Лекарственная смесь смягчила приступ, Мадара и Изуна притихли, наблюдая, как он восстанавливался. Наконец отец выпрямился; выражение его лица было ровным, и он продолжил, словно ничего не произошло. – Огонь молодых горит ярко, ведь Огненный бог наблюдает за ними. Другие же, старые, остывшие, забыты им и брошены доживать свой век. Старики завидуют твоей юности, а ты боишься их смирения. Страх питает злость. Им тоже, должно быть, тяжело даются ваши уроки, если каждый из них похож на маленькую войну. Изуна тихо хихикнул, и нии-сан бросил на него раздражённый взгляд. Это только навело его на мысль: – То-сан, в историях Чикако-обаа-сан Огненный бог всегда ценит порывистость и неукротимость, а советники учат нии-сана терпению и хладнокровию. Разве это не противоречит друг другу? – Дело в балансе, – объяснил отец. – Огненный бог на то и бог, его огонь не требует ограничений, потому что не является частью физического мира. А мы, хоть и его потомки, всего лишь люди. Если пламя не контролировать, оно разгорится пожаром, и пострадают в первую очередь те, кто нам дорог. Вы должны уметь сдерживать свои порывы и действовать благоразумно, одновременно разрешая своему огню гореть. Это тонкое искусство, и владеет им не каждый – но каждый должен стремиться. Особенно ты, Мадара. Нии-сан не ответил, опустив голову. – Твоим наследником должен был стать Коу, а не я, – глухо пробормотал он наконец, и слова отдались внутри застарелой болью. Отоо-сан действительно изменился, и дело было не только в болезни. В детстве он едва ли обращал на них внимание, полностью погружённый в обучение своего старшего сына, как иной ребёнок увлечён любимой игрушкой. Коу готовился занять место главы с рождения, и он так хорошо подходил – серьёзный, преданный, талантливый, он был воплощением настоящего лидера. Пока не погиб в стычке с Сарутоби. Для отца это стало ударом. Его с такой заботой и усердием лелеемый огонёк был затоптан чужими ногами – вместе со всеми планами, стратегиями и уверенностью в будущем дне. В какой-то момент они даже столкнулись с угрозой не найти тело, и только запрос о миссии к Инузука и внушительное вознаграждение позволили с почестями проводить брата к праотцам. (Его глаза так и не нашли) Когда же месть свершилась, а гнев утих, отоо-сан обнаружил себя лицом к лицу с детьми, которых едва знал. Долгий путь обучения пришлось начинать заново, с кем-то, кто не обладал талантами Коу, и в запасе оставалось мало времени – здоровье, подорванное миссиями и скорбью, приближало срок его последней битвы. Их семья многих потеряла. Мать и Куши забрала эпидемия, Коу и Куро – война. Из семерых остались трое. Это заняло несколько лет, но отец всё же стал для оставшихся детей тем, кем должен быть. Он смирился и больше не загадывал наперёд. Его азарт ушёл, вместе с внутренним огнём, а Изуне позволялось подслушивать встречи за закрытыми дверями. (Вряд ли у отца нашлось бы время обучить наследника в третий раз). С многолетней практикой подавив тяжёлые воспоминания, отоо-сан поманил Мадару по другую сторону от себя, чему тот неохотно подчинился. Отец положил руку ему на плечо. – Ты прав, эта роль изначально предназначалась не тебе. Но Коу больше нет. Нельзя вернуть то, что уже сгорело, Мадара. Теперь ты мой наследник. И ты справишься не хуже, я уверен. – Но... – Мы шиноби. Там, где другие сдаются и умирают, мы двигаемся вперёд. Да, сейчас не лучшие времена, но клан ещё рано списывать со счетов, так и знай. Мадара тихо простонал, прикрывая глаза руками. – Но, – продолжил отец с притворной задумчивостью, – жизнь слишком коротка, чтобы проводить столько времени в четырёх стенах. Так что, пожалуй, я назначу тебе особую тренировку. Будешь гулять по комплексу, смотреть, кто чем живёт, и докладывать напрямую мне. А там, в конце концов, может быть ты разглядишь в Изуне пламенное желание провести тренировку с катаной или тайдзюцу... – А теперь ты пытаешься меня подкупить, – проворчал тот, – чтобы я отпустил его на миссию. – Ого, смотри, нии-сан, твои первые дипломатические успехи! – не сдержался Изуна, и брат потянулся, чтобы шлёпнуть его. И Изуна, конечно же, шлёпнул его в ответ. Как он мог оставить такую наглость без внимания? Отец прервал их, зажав по обе стороны, и терпеливо ждал, пока они пытались достать друг друга. Но опыт сделал своё дело, и вскоре они вынуждено пошли на попятную, задыхаясь под массой упавших на лицо волос. В ещё недавно стылой комнате не осталось ни глотка холодного воздуха. – Ты со всем справишься, – шепнул отоо-сан, на мгновение усиливая и ослабляя хватку. – Я точно знаю. Береги клан. Береги Изуну. Кроме них, никто по-настоящему не встанет на твою сторону. Вот, собственно, и всё, что ты должен вынести из своих уроков. – Раз так, могу я завтра не ходить? – хмыкнул Мадара, тут же ухватываясь за возможность вырваться и отсесть подальше; его уши покраснели из-за довольно распространённой в клане аллергии на сантименты. – Раз уж самое главное я выучил. – Неужели речь то-сана тебя так впечатлила, что ты решил срочно бежать налаживать отношения с кузенами, нии-сан? Мадара-нии зашипел на него, и морщинки на его лбу, – морщинки взрослости и тревог, которые Изуна ненавидел, – растаяли окончательно. – О чём ты вообще говоришь? Они меня терпеть не могут! – Ещё бы, ты только и делаешь, что ходишь вокруг с этой кислой рожей. – Я думаю о делах! О занятиях! – Хоть бы гендзюцу-пожелание им отправил, если так не хочешь здороваться. Не станут же они влазить тебе в голову и узнавать: «А чего это Мадара-сама снова надутый, как дикобраз?» – Вовсе они так не думают! – Кто больше с ними общается, старший брат, ты или я? Кому лучше знать? – Мальчики, – прервал отец, но Изуна видел в его глазах веселье. – Мадара, несмотря на отсутствие у твоего брата такта, будто он рос на болоте с жабами, в словах есть доля истины. Тебе нужно поддерживать хорошие отношения с кузенами. Не хочешь делать это сам, ладно, ищи обходные пути. Можешь, делегировать задачу своему брату, например, раз у него так много свободного времени. – Принимаю почасовую оплату! Хурмой! – тут же вставил он, заставляя Мадару закатить глаза. – Что же касается миссии, – продолжал отец, – сам ты, конечно, никуда не пойдёшь. Помимо обязанностей наследника, при всей моей любви к тебе, сын, оставь разведывательные миссии другим. – И не так уж я ужасен, – надулся брат. Изуна расплылся в широкой и противной улыбке: – О-о, ты худший, нии-сан! Даже Томоко бы справилась, а ей четыре. – У Томоко чакры с кошкин лоб, там и прятать-то нечего! Отец приподнял чашку и отпил, привычно игнорируя горечь лекарственной смеси. – А что ты сам думаешь, Изуна? Едва не подпрыгивая от энтузиазма, он подтянулся в сэйза: – Готов отправляться хоть сейчас, Таджима-сама! Всё взорвалось огнём. Ударная волна опрокинула его на спину и в пропасть. Выбеленное, яростное пламя с фиолетовыми всполохами ослепило, уши заполнил грохот, через мгновение сменившийся оглушительным визгом ветра. Порывы хлестали по лицу, дёргали одежду и волосы, трепали тело, как игрушку, а он всё падал и падал. В какой-то момент это должно было закончиться. Изуна заставил себя перевернуться на живот и сложил печать концентрации. Чакры оставалось тревожно мало, но он потянул всё, что смог, и торопливо высвободил в пространство перед собой. Жёсткий, как камень, и горячий, как пар, барьер вышиб из груди последний воздух, но цель оказалась достигнута. Он завис на мгновение... ещё одно... Затем чакра кончилась, преграда истончилась и он провалился вниз. Скорость нарастала всё сильнее, а земли не было. Заставляя трясущиеся руки слушаться, Изуна попытался снова, но заработал лишь тошноту и онемение – сигналы близкого обморока, если продолжать давить. Ветер резал глаза, а дезориентация, подпитываемая паникой, заставляла сердце колотиться, как бешеное. Выхода не оставалось, и он сжался, готовясь к боли. Тогда был удар; его подбросило и кувырками потащило по земле. Мелкие царапающие камни взметнулись вверх вместе с забившей горло пылью. Момент замедлился, вязкий, как нагретая смола, и нескончаемый, как летнее дневное марево. Последний оборот бросил тело на спину и отступил; жуткая сила иссякла. Вокруг с шелестом осыпалась каменная крошка. Звон в ушах постепенно проходил. Всё закончилось. Изуна прерывисто выдохнул, прикрывая глаза и позволяя голове со стуком откинуться назад. Всё закончилось. Затылок промочил ледяной поток, тут же исчезая, чтобы открыть дорогу ветру. Ладно бы тепло, отстранённо подумалось ему, разбить голову не стало бы чем-то удивительным. Но холод? Поток вернулся, чтобы снова облизать шею. Мокрый, как... Вода! Задыхаясь, Изуна отшатнулся прочь. Вода была угрозой. Вода означала потерю ориентации, скованность. Невозможность защищаться. При упоре на левую ногу голень прошило молнией до бедра, но он проигнорировал боль и продолжил двигаться, а когда адреналин иссяк, рухнул на мелкую гальку, тяжело дыша. Мир казался мутно-серым, как плохо отполированное зеркало, и таким же холодным. Во рту осел привкус пыли и горького миндаля. Чужое присутствие дёрнуло сердце в горло, заставляя отскочить полуосознанным перекатом. Вскинутый в защите кунай выбило, тот звякнул где-то в стороне. Пришла запоздалая догадка, что раз он сюда попал, то и... – Сенджу? Лезвие вынудило приподнять подбородок, так близко к шее, что тело рефлекторно застыло. Здесь даже силы не нужно, грань отточена, небольшой напор, и... – Газ был ядовит. Выведи отраву из тела, если можешь. В ином случае, у тебя как раз достаточно времени, чтобы провести все ваши погребальные обряды. Сенджу Тобирама не из тех, кто болтал перед убийством, хотя голос, пустой и равнодушный, несомненно, принадлежал ему. Но то, как он говорил. Напоминал. Подсказывал. – Где мы? Говори же! Что-то было неправильно (о, всего лишь Сенджу стоял над ним с чёртовым мечом, пока он едва мог видеть, ничего особенного), нет, что-то ещё. Солнце согревало кожу, и ветер – должно быть, из-за обрушившегося потолка. Тогда куда он так долго падал? Капли воды, стекавшие по лицу, на вкус казались как соль. Было ли озеро около замка Абэ солёным? Он не мог вспомнить. Металл исчез, и он уловил звук отдалявшихся шагов. Уходил? Почему он уходил? Что случилось? Изуна подался следом, будто мог догнать. – Эй! – У моря, Учиха, – бросил тот. – Больше я тебе ничего не должен. Надеюсь, не увидимся. Затем шорох листьев – шуншин – и тишина. Изуна зарылся пальцами в гальку, стараясь удержать рвавшиеся наружу ругательства. Море, не озеро. Что-то случилось, что-то, почему он очнулся здесь, почему рядом оказалось чёртово море! Насколько вообще большим должно быть море? Сколько это воды? Опасной, жуткой воды, в которой любой Сенджу с радостью его утопит. Вода пропитала плащ, а нога, о, ками, его нога... Хватит, приказал он себе. Никакой паники. Нужно взять себя в руки. Нужно убраться отсюда. Там, под землёй, он был заперт, но здесь нет ни стен, ни барьеров. Он мог бежать. Но куда? Море, сказал Сенджу. Какого чёрта он оказался у моря? Печать? Да, перед взрывом Сенджу просил его сжечь какой-то свиток. Что, если всё из-за этого? Но почему море? Море находилось за тысячи ли от дома, поблизости даже крупных озер не было, только Накано и текла. Какая печать могла перенести их так далеко? Изуна знал только один клан, связанный и с печатями, и с морем. То, как напавший шиноби говорил о своём заказчике... будто презирал его. И что бесклановый шиноби презирал бы сильнее, чем заказ от кого-то из Великих кланов? Нет, в этом не было смысла. Тот шиноби уже держал их жизни в своих руках, к чему перемещения? Решил не рисковать подкреплением? Или план изначально состоял в том, чтобы похитить Тобираму, а не убить? Тогда зачем забирать «подтверждение смерти»? Два параллельных заказа? Он бы не удивился, учитывая, что речь об ублюдке-Сенджу. Мало кто не хотел его смерти. Игнорируя хаотично метавшиеся мысли, он сложил печати хэнге и поднялся в воздух. Травма ноги не имела значения, если были крылья. Но куда лететь? Он поглядел вниз. Мир казался неестественно разъединён. Сосредоточившись, он понял, что половина представляла собой привычную коричневатую землю ранней весны, в то время как другая чернеющей махиной уходила до горизонта – и двигалась. Поднималась и опускалась, обманчиво невинная, и без остановки билась-билась о берег, словно с каждым ударом пробираясь всё дальше. Словно планировала в какой-то момент поглотить целый мир. Методично и неотвратимо. Запугав сам себя, он замахал крыльями так усердно, что через какое-то время внизу остались лишь холмистые склоны. То, что казалось деревьями, замерло голым и корявым, но даже этот вид был желаннее бесконечной воды. Чем дальше, тем плотнее вставали ряды хвои, а вдалеке, стоило набрать высоту, мелькали пятнисто-охристые клочки полей. Атака была яростной и неожиданной, но пришла не извне, как ожидалось, а изнутри. Спазм дёрнул крыло, заставил потерять воздушный поток. Головокружение сбило ориентиры, гравитация потянула вниз. Со всех сторон безжалостно забили ветки, и на землю он упал уже человеком. Дым развеивался по ветру, путаясь в высоких сучьях. Жадно глотая воздух и кашляя, Изуна остался лежать в куче иголок, шишек и прошлогодней травы. Мышцы непроизвольно сокращались, к горечи во рту примешивался кислый привкус, предвещавший рвоту, и всё вертелось так, будто мир был раскрученным кунаем, а он – кольцом на рукоятке. Газ ядовит, напомнил равнодушный голос Сенджу. Верно. Надо выжечь яд. Надо... Он застонал, едва не давясь слюной. Надо выжечь. Прямо сейчас. Если не сделать, потом будет поздно. Он стиснул зубы, чтобы хоть немного собраться с духом. Сосредоточился на чакре. Температура тела поднялась быстро, будто только и ждала шанса. От контрастно весеннего воздуха он задрожал, затрясся, пот стал липким и колючим. Внутри всё загорелось, родившиеся под кожей языки пламени жглись, как огненные саламандры. Кровь, казалось, вот-вот закипит, и на какой-то время он увяз в туманной дымке, перестав воспринимать внешний мир. Небо было чистым, голубым. Ни облачка, только мерно колыхались на ветру ели. С губ срывались клочья белого пара, пока тело остывало до приемлемой температуры. Сознание медленно возвращалось. Он поднял дрожавшую руку, чтобы вытереть пот с бровей. Заставил себя встать. Кто знает, сколько времени потеряно из-за техники – даже если их не ждали, выброс чакры не оставил и шанса на секретность. А значит, по следу уже шли. Было жизненно необходимо оставить между ним и преследователями как можно большее расстояние. Он отыщет убежище, установит ловушки, обезопасит периметр и только после этого задумается об отдыхе. Изуна кивнул себе, убирая влажные волосы с глаз. Да, неплохой план для начала. Падать больше не хотелось – дважды за день достаточно, спасибо. Значит, по земле. Можно усилить сустав чакрой и побежать, но последствия будут как от энергетических боевых смесей: временное улучшение в обмен на тяжёлый откат. Будь спасение в скорости, он бы рискнул, однако, учитывая отсутствие всякого плана, возвращение могло затянуться. Лучше оставить крайности для сражений, а пока воспользоваться чем-то менее требовательным. Что ж, тогда снова хэнге. Как говорят, если спешишь, беги в обход. (Боги, он надеялся, это подходящая ситуация) Собака, кабан, баран. Дым. Он отряхнулся, примериваясь к новому центру тяжести, подогнул лапу и потрусил между деревьями. Углубляться раненому в незнакомый лес опасно, лучше остаться среди редкого подлеска и использовать море как ориентир. В таком случае, на север или на юг? Учитывая температуру и время года, севернее могла возникнуть проблема с передвижением по снегу или осадками, да и тратить чакру на обогрев, когда есть возможность этого не делать... Он свернул на юг. Теперь просто бежать, так далеко, как только получится. До вытянутого камня. До груды шишек. До тонкого деревца и вдоль балки, под защиту склона, где ещё сохранились мокрые пласты съёжившихся сугробов. Густой мех защищал от ветра. Вперёд и вперёд. Он двигался быстро, упрямо игнорируя сигналы тела. Лес, тихий и сонный после зимы, продолжал жить своей жизнью. Признаков погони не было. Землю усеивали колючие, высохшие иголки, а мох пружинил под короткими лапами. Тут и там в полупадении замерли покосившиеся стволы деревьев. Много было и валежника. Борьба с раненой ногой забирала всё больше сил, но он продолжал, пока лапы не отказали, за малым не ткнув его носом прямо в торчавшие колючки. Что ж, по крайней мере, он честно сделал всё возможное, подумалось Изуне, пока другая часть истерично кричала, что стоило остановиться раньше, что, напади враг сейчас, он, считай, беззащитен. Изуна проигнорировал эту часть. Не из высокомерия, а... Ну. Не то чтобы он мог перестать бежать, пока была хоть капля сил, верно? Что, если именно следующие сто шагов оказались бы спасительными? Кое-как доковыляв до корней старого кедра, он рассеял хэнге и зажмурился, борясь с чернушками истощения. Мысли казались вязкими, как мокрая глина, растекавшаяся при каждом призыве к форме. Смутный неразборчивый шум в сознании убеждал отпустить, поддаться забвению. Вот только он не был «в безопасности», как шептала усталость. Не был среди своих. Печать выкинула их сюда, вражеская печать, а значит, нельзя просто сидеть и ждать, пока его схватят. Надо двигаться. Но он так измотан. Если продолжить бежать, обморок настигнет быстрее врага. Он ни за что не мог позволить поймать себя без боя, не мог выглядеть слабаком в глазах врагов. В таком случае, пора действительно начинать задумываться о погребальных обрядах. Неожиданно он вспомнил о печати Обратного призыва на запястье. Брат нанёс её перед самым его уходом, в качестве меры предосторожности – как-то умудрился уговорить отца Рёши-сан, Шойя-сама, дать Изуне временное право пользования. И, он оглядел руку, раз контур ещё различим, значит, связь сохранялась. Вот только не так давно рисунок уже подвёл его. В честности Шойя-сама сомневаться не приходилось, но могла ли эта стервятница Рёши что-то испортить? Посчитала бы она, что лишь смерть искупит оскорбление, нанесённое, когда он покусился на её хвост? Что ж. Да. Но смерть младшего брата очень расстроила бы её обожаемого хозяина. Учла бы она это? Тоже да. Хм. Ладно, похоже, птица тут не причём, и в первый раз печать не сработала из-за барьера. Здесь барьеров не было, но что-то подсказывало не питать больших надежд – печати никогда не приносили пользы их клану. С нехорошим предчувствием, Изуна прокусил губу и провёл кровавый след по рисунку. Секунда, две, три. Ничего. Он уронил голову. Да, как и думал. Тогда он сам за себя. Вдох на четыре, задержка, длинный выдох. Вдох, задержка, выдох. Ещё раз. Раненая нога пульсировала. Будто переживала, что про неё забудут. О, он хотел бы. Не думать о травме. Не думать, что она значила для побега. Как сокращала шансы. И что с миссией? Подземное хранилище разрушено, погребено под завалом. Успела ли Рёши-сан подобрать другой подходящий свиток? По крайней мере, у гражданских не будет тела, а с ним и доказательств, что кто-то из Учиха был там. Маленькие милости. Травма, истощение чакры, неизвестное враждебное окружение – но ведь всё могло быть и хуже, верно? Он ещё жив. И намерен таковым и оставаться, если кому-то интересно. А значит, надо позаботиться о травме. Мадара-нии точно не стал бы колебаться. Пусть казалось, развяжи бинты – и нога отвалится, она же не отвалится на самом деле, правда? Что, если это просто синяк? Изуна решительно сбросил сандалию. Бинты темнели, но при детальном рассмотрении их пятнали лишь грязь и пыль. Может, всё не так и плохо? Спокойно, сказал он себе, выдыхая на счёт. Не старайся осознать это, не думай. Просто действуй. Изуна снова проверил округу, но признаков чужого присутствия не было, и он сосредоточился на деле. Расстегнул и стянул плащ, принимаясь за узел спрятанного под ним вещевого мешка. Из-под задравшегося рукава рубашки мелькнул-мигнул чёрный браслет с крохотным бледным камнем посередине, мутным, как слепые глаза. Он не глядя подтянул ткань обратно. Быстрая проверка показала, что часть мешка промокла, но без вреда для содержимого. Нужно просто действовать, быстро. Он вытащил полную фляжку и новые обмотки. Без лишних эмоций. Одно за другим. Сделать это, а потом затаиться. Что-что, а прятаться он умел. Даже едва пробудившийся, шаринган желанен, и в такой форме его намного проще достать. Клан не мог позволить себе растить дичь на убой. Если ты не проходил тест на прятки, тебя не допускали до курьерских миссий. А если проходил, но оказывался недостаточно хорош, не доживал до боевых. Изуна почти пять лет работал курьером и уже год как участвовал в боевых заданиях. Он был достаточно хорош. И определённо мог справиться с этой дурацкой ногой. Он принялся разматывать бинты. Какое-то время всё шло хорошо; грязь осталась на внешних слоях, а крови, пропитавшей ткань ближе к коже, было слишком мало, чтобы представлять опасность. Но когда обмотки упали, и стала видна щиколотка, эта опухшая, едва подвижная щиколотка, сине-фиолетовая под косточкой, все его попытки сохранить хладнокровие рухнули, как прогоревший дом. Он откинулся на ствол кедра, пряча лицо в ладонях. Крепко зажмурился. Жаль, возраст не позволял играть в игру если-не-вижу-то-этого-нет. С такой ногой он был лёгкой добычей, а умирать не хотелось. Особенно, неизвестно где, в одиночестве, из-за уловки какой-то бесклановой сволочи. Всё должно было закончиться не так. Интересно, думал ли Коу-нии-сан тоже самое перед смертью. Боялся ли он? Или был идеальным до конца? Солнце, покрыв последним золотом верхушки деревьев, задержалось, а затем исчезло за деревьями, оставляя его в темноте, дрожавшего, словно выпавший из гнезда птенец. По крайней мере, старший брат дал врагам достойный бой. А на что мог рассчитывать Изуна, с его угольками чакры? Никто даже не будет знать, где забрать тело, и оно останется гнить, так и не воссоединившись с предкам. Он больше никогда не увидит семью. Осознание настолько ошеломило, что слезы высохли сами собой. Нет. Нет-нет-нет, он не мог этого допустить. Если оставался хоть один шанс избежать такой судьбы, нужно добиться его любой ценой. Мадара-нии поступил бы именно так. Шмыгнув носом, он через силу снова посмотрел на лодыжку. Да, она выглядела отвратительно, но, по крайней мере, оставалась прикреплённой к ноге, и кости не торчало. Всё не так уж и плохо, а чернота – это просто игра света. (Пожалуйста, пусть это будет просто игра света). Не позволяя себе снова поддаваться отчаянию, он отбросил жуткие сценарии будущего, безостановочно рождавшиеся в голове, запихнул их в воображаемый шкаф и обернул самыми прочными цепями, которые только смог представить. Затем схватил бинты, что показались наиболее чистыми, и принялся вытирать кровь там, где ремешок сандалии пропорол кожу. Свежие бинты промочил водой и туго замотал. Вернул обувь обратно. Вот так. Следующим делом он вылил часть воды на тряпки и принялся протирать открытые участки кожи, уши и нос от оставшихся частичек газа. Не стоило оставлять это на откуп тела. Учитывая истощение чакры, у того хватало и собственных проблем. Использованное тряпьё следовало сжечь, но костёр мгновенно выдал бы его местонахождение. Впрочем, какая альтернатива? Закопать? Оставить и след, и свою кровь впридачу? Кто знал, что местные могли сделать даже с теми жалкими каплями. Существовало множество различных техник, и пока он не понял, с кем имеет дело, лучше было не рисковать. Расчистив место, он вырыл небольшое углубление и заполнил дно соломой и ветками. Поднял один из прутиков ко рту, мягко выдохнул, прикрывая ладонью от ветра. Разбуженные искры кусаче прошлись по коже и охотно занялись, перебегая на более питательную растопку. Огонь затрещал, весёлый и ласковый, как всегда. Вкусно запахло деревом. Изуна предложил ему испорченные обмотки. Пламя приняло их; костёр вспыхнул ярче, сильнее, ненадолго освещая потемневший лес, а затем неохотно успокоился, когда Изуна начал шептать ему о скрытности. Огонь не любил скрытность, но ценил подарки, которые Изуна часто приносил, а потому уступил. Помедлив, Изуна потянулся к поясу и вытащил перехваченные бумаги: цель миссии и свиток о клане. На мгновение активировал шаринган, чтобы запомнить написанное, и тоже скормил их огню. Теперь, кто бы ни охотился за ним, они ничего не получат. Ценными при нём оставались лишь знания о клане и шаринган, и с ними ещё рано было расставаться. Сперва он зайдёт так далеко, как сможет, а потом... потом будет видно. Он должен вернуться. Без посредника Мадара-нии за неделю перессорится с остальным кланом, сорвётся, убьёт советников и уйдёт жить отшельником в горы. Нет. Изуна должен был вернуться. Когда от документов остался только пепел, он перехватил хрупкий скелет и растёр между пальцами, а затем коснулся ноги, прочерчивая серые вертикальные линии в просьбе о благословении. Сложил вещи, вернул мешок на спину, затушил огонь и замаскировал кострище. Всё. Больше никаких остановок. Следующий пункт назначения – убежище. Место, где он сможет затаиться, чтобы ночью изучить местность и составить план действий. Изуна сложил печати для хэнге. Думай, сказал он себе, пересекая поваленные стволы и овраги со следами грязного снега. Где он мог оказаться? Море. Море как ориентир. Нака начиналась в горах на востоке. По течению жили Хагоромо, ещё дальше – Хьюга. За ними цепочкой до побережья растянулись десятки и десятки гражданских деревень. И только потом начиналось море. По крайней мере, так говорил отоо-сан. Теперь море было слева, на западе, в то время как на континенте оно встречало бы с востока. И, возможно, ещё с юга, где стоял старый Храм Огня. По слухам, береговая линия тянулась и на севере, но воздух там был не в пример холоднее, вряд ли спутаешь. Дальше на юге нет земли, так что, похоже, он где-то на восточных островах. В Стране Молний или в Стране Воды. Или... Или в Узу. И, чёрт возьми, эта идея ему не нравилась. Сначала заказчик из Великого клана, желавший провернуть тайное убийство и скинуть его на Учиха, теперь свиток и печать перемещения до Страны Водоворотов. Слишком много намёков. Пустых намёков, учитывая, что между Сенджу и Узумаки давний мир. Они почти все друг другу родня и друзья до гроба, вон, даже свою химэ Лесному клану отдают. Поверить, что Узумаки, из всех шиноби, готовили покушение на Тобираму? Скорее уж вопрос, кому выгоднее их подставить. Для кого спектакль? И почему сейчас? Так или иначе, море на западе всё равно не сулило ничего хорошего, учитывая, что дом остался – на западе. Значит, чтобы вернуться, следовало пересечь эту жуткую махину. Насколько она вообще большая? Если придётся лететь, как долго это займёт? А дальше, на том берегу? Гражданские, самураи, территории Хьюга, территории Хагоромо, с которыми несколько лет назад разорвали мир... Может быть, удастся выйти на связь или послать сигнал о помощи, но, так или иначе, на всём пути не будет ни союзников, ни передышки. Уже знакомое тревожное чувство подняло шерсть на загривке, и он замер, притаившись в тени шиповника. А вот и погоня. Инстинкт кричал не шевелиться, сделать ставку на незаметность и везение, рациональная часть кричала бежать. Даже если это не Узу, в состав многих разведгрупп шиноби входили сенсоры, а ему приходилось буквально оборачивать себя чакрой, чтобы передвигаться. Пока он использовал хэнге, то был для них что маяк. Треск ветки прозвучал чётко и громко. Сознательный жест, предупреждение. Хотели запугать? Изуна прижался к земле, беззвучно скалясь. Он знал, что не убежит. Хэнге или нет, это был тупик. Тогда что он может? Отвлечь их, перехитрить? Треск раздался снова, ближе. Времени не оставалось. Он мог бы встретиться с ними лицом к лицу, узнать, с кем сражается, и воспользоваться шаринганом для отступления, но риск слишком высок. Вместо этого он развеял хэнге, сложил печать замены, кидая себя назад, к некоторым заранее отмеченным камням по пути, и ещё раз, а затем сжал чакру так плотно, как только мог. Направление могло сбить преследователей с толку, но он был всё ещё слишком близко, недостаточно... Какое-то время стояла тишина. Изуна напряжённо ждал, но слух был не самым надёжным инструментом в его арсенале. Новый треск ветки. И ровный голос, заставивший вздрогнуть: – Я знаю, ты там. Хватит пряток, Учиха. Изуна таился хорошо – если только речь шла не о Сенджу Тобираме, как оказалось. Вопрос был в том, подумал он, выпрямляясь и с тайным облегчением активируя шаринган, в какую игру тот играл? Тобирама остановился в десяти шагах, не подходя и не глядя Изуне в лицо. Додзюцу выхватило его во всех деталях, от зелёных пластин доспеха и странных парных царапин на щеках до бледной пакли волос. И голого лба, вот уж что странно видеть. Он был один. Хорошо. Плохая новость состояла в том, что это всё равно ничего не значило. Чакра едва теплилась, шаринган держался, но и всё. Вряд ли Тобирама соизволит попасться в гендзюцу после всех лет успешного их избегания, а сбежать от сенсора... Изуна заставил голос звучать с привычной энергией: – Уже передумал? То уходишь, то возвращаешься. Ты прямо бабочка-однодневка, Сенджу. – Я знаю, что ты ранен и истощён. Сядь, пока не упал. – А ты всё поджидаешь момент, а? «Надеюсь, не увидимся», тоже мне. Я, вообще-то, тоже надеялся! Казалось, лезвие мелькнёт в любую секунду – но нет. Сенджу был созданием логики и терпения, ему ничего не стоило подождать, пока враг вымотается окончательно, и добить без сопротивления. Но нет, выдал себя, лишился преимущества, а значит, искал что-то помимо боя. Это настораживало и интриговало в равной степени. Там, у воды, шаги Тобирамы были слышны. Либо специально не приглушил, либо был слишком измотан, чтобы выделить дополнительную чакру. И правда, почему отток, ударивший Изуну, не затронул бы и Сенджу? Наверняка, он тоже устал, может, даже был ранен – тогда, на берегу. Прошло полдня, вряд ли урон оказался бы настолько серьёзен, чтобы с ним не справились знаменитые лечебные техники Сенджу. Если шанс и был, теперь он упущен. Раз Тобирама тут, один... Ситуация действительно из разряда вон, раз Сенджу предпочёл прибегнуть к переговорам. – Но ты ещё не ударил. И не сбежал, хотя в последнюю встречу явно только об этом и думал, – Изуна не отводил глаз; хотелось вышагивать, как вокруг загнанной добычи, но угроза запнуться и упасть удерживала его на месте. – Что-то происходит, да? Что-то большое. И тебе это ой как не нравится. Настолько, что ты даже обратился ко мне. Он знал, что что-то не так – этих «не так» было столько, что речь шла не о выбивающейся детали, но о картине из цветастых лоскутков. Покушение, печать и это место. – Сядь, отложи меч и деактивируй шаринган. – Эй, может, ещё сплясать для тебя, ты… – Сделай так, и я расскажу. Изуна замолчал, прикусив губу. Это было заманчиво, хотя тревога вечно стойкого Тобирамы заражала его в два раза быстрее. Стоило держать себя в руках. – Ты первый, – решил он. – Положи оружие и сядь у дерева. – Я не останусь безоружным с тобой, Учиха. – Тогда не проси о том же, Сенджу. Это ты пришёл сюда, так что говори или проваливай. Но то, что привело Тобираму сюда, удерживало похлеще барьерных печатей. Это было подозрение? Опасение? Или, может... надежда? Думал ли он, что Изуна знает что-то важное? Не хотелось бы его разочаровывать. В качестве мирного предложения он всё же сполз по дереву вниз, погасив шаринган. Мир сразу стал темнее и глуше, тревожные мурашки разбежались по коже. Однако, при активном додзюцу восстановление чакры было невозможно, а Тобирама явно не планировал ни драться, ни уходить, – лучше так, чем застрять на грани потери сознания в решающий момент. – Там, на берегу, – мысль не давала покоя, – ты знал, что я смогу нейтрализовать яд, не так ли? – Догадывался. Многие яды разлагаются при высокой температуре. Всё-то он знает. – Что ж, – Изуна приподнял руки, будто обводя руками деревья, – вот он я. Сижу. А ты, похоже, планировал что-то рассказать. Тобирама, следивший за ним так пристально, как только мог человек, избегавший прямого взгляда, наконец приблизился, устраиваясь в пяти шагах. Благо, ранняя весна позволяла им сохранить налёт серьёзности и не тянуть головы из травы, как зайцам. – Твой шаринган, – начал Сенджу, с рекордной скоростью пробуждая едва притихшие было инстинкты. – Правда ли, что он даёт идеальную память? – С чего ты взял? – Слышал, будто Учиха навечно запомнит смерть своих товарищей, если увидит её этими глазами. – Нет, с чего ты взял, что я буду обсуждать с тобой клановое додзюцу? Тобирама стойко принял удар. – Ответь мне, – сказал он, – и я осмотрю твою ногу. – Чёрта с два ты приблизишься к моей ноге, Сенджу. – Было бы неразумно восстанавливать её подвижность. Однако я мог бы сказать наверняка, что не так. На фоне всех мрачных предположений, пытавшихся вырваться из его воображаемого шкафа, правда была соблазнительна, ведь в какой-то момент цепи лопнут, и тревога проглотит его целиком. Если это действительно перелом…  А если Тобирама соврёт? Сенджу врут. Скажет, что всё нормально, а в итоге разрастётся инфекция. Или скажет, что отрезать ногу – единственный возможный выход. Как тогда поступить? Но это не имело значения, не так ли? Если рана серьёзная, он вряд ли выберется – но даже если нет, успех не гарантирован. Однако пока у них с Сенджу будет элемент влияния друг на друга, шанс выжить был. Изуна заставил себя сохранить нейтральное выражение. – Может, так. А может, нет. Почему я должен говорить? Делиться клановыми секретами, не иначе? – Это важно. – Вот как? А почему? Мой шаринган мог что-то видеть? Что-то, из-за чего мы здесь, не так ли? Сенджу без выражения смотрел перед собой. Имея некоторый опыт чтения по каменным лицам, Изуна мог сказать, что мысленно тот рассуждал, чем заслужил всё это. У Изуны было несколько вариантов на этот счёт. – Это печать, да? Мы здесь из-за той печати, что активировалась в последний момент. Ту, которую ты хотел, чтоб я сжёг. Что это было? Расскажи, и тогда я, возможно, отвечу насчёт шарингана. Тот упорно изображал статую. Будто выжидал, когда Изуна выдохнется. Наивный. Что-то подсказывало, позволь он вести разговор Сенджу, проблем не оберёшься. – Тот шиноби сказал, заказчик был из великих кланов. Из твоих родичей. Плюс печати, что он использовал – барьерная явно сделана мастером, не те фальшивки, которые продают гражданским. А теперь мы где-то к востоку от моря! – Ты думаешь, это сделали Узумаки, – прямо сказал Тобирама, – а печать перенесла нас в Узу. – А это так? Время тянулось. Наконец и до Тобирамы дошло, что так просто он свои ответы не получит. – Если это сделал не кто-то из Узумаки лично, он явно замешан, – отозвался он, принимая реальность с завидным стоицизмом, – однако вряд ли приказ пришёл непосредственно от главы. Скорее, от кого-то из более радикальных сторонников. – Похоже, сильные кланы не нужны даже их собственным вассалам, – фыркнул Изуна, скрывая шок за насмешкой. Ладно, разлад с Хагоромо – их союз был не больше, чем притворством двух кланов, уставших от одиночества. Слишком разные, чтобы ужиться, так они и поступали: заключали союз, терпели друг друга, сколько могли, ссорились в пух и прах и сохраняли агрессивный нейтралитет ещё лет пять-шесть, чтобы затем попробовать снова, потому что альтернативы были хуже. Но Узумаки? Чёрт, они же милуются испокон веков. После такого невольно начинаешь задумываться, реальны ли вообще межклановые союзы. – Узумаки нам не вассал, – пробормотал Сенджу без особого выражения. – Они продают вам соль и жемчужные раковины задаром, предоставляют доступ к своим печатям, а больше половины их пропитания – это ваш экспортный рис, и ты говоришь, что они не ваши вассалы? – Родственный клан, – стоял на своём тот. – Которому, похоже, надоело такое положение дел. – Ещё раз, не думаю, что это приказ главы. Слишком опасно. Если бы кто-то узнал... – А кто бы узнал? – резонно возразил Изуна. – Увидели бы труп Учиха рядом и тут же кинулись мстить. Разве не так обычно бывает? Никто бы и дважды не подумал. Невольно становилось интересно, сколько более успешных покушений потонуло в таком удобном предлоге. – Что ты вообще там делал? В замке? – Наслаждался подвальными видами. Очень живописно. – Учиха. – А что, по-твоему, я там делал? Выполнял миссию, конечно. Нам слили сведения о сговоре советника Абэ и лорда Такуя, надо было выяснить, правда ли это. Весьма и весьма, как оказалось. – Шпионил в гражданском замке? – Не притворяйся праведником, Сенджу. Будто вы так не делаете. Тот хмыкнул. – Этот Абэ, ты говоришь об одном из приближенных людей лорда Шуичи? – Да, из числа советников, – пояснил Изуна, – это в его крепости мы были. Если тот шиноби и сотрудничал с Абе, то предал его, связавшись с Узумаки. И использовал нашу клановую вражду в своих целях. Так себе ощущение, откровенно говоря, оказаться чьим-то прикрытием. Чувствуешь себя каким-то... грязным, что ли. Обманутым. Как конфета, выброшенная на обочину. Тобирама промолчал, но тишина казалась солидарной. – Даже если это сделал кто-то из Узумаки, – сказал он наконец, – мы не в Узу. – Нет? – Нет, – подтвердил Тобирама. – Я был в Стране Водоворотов, и это не она. – Но если не в Узу, то где? Сенджу снова не ответил – похоже, именно так он и поступал, когда не был на сто процентов уверен в своей правоте, и частота, с которой это происходило сейчас, настораживала. Если умник-Сенджу не знал, как выбраться, их положению не позавидуешь. – Твоя очередь. – Стоп, и это, что, всё?! – А что тебе ещё надо? Я уже сказал больше, чем должен был. – Расскажи, хоть, как ты вообще там оказался! – Шёл по следу вора, но мы уже выяснили, что это была ловушка, так что нет смысла углубляться в чужое прикрытие. Важнее понять, где мы. Изуна с ворчанием согласился. Разобраться, как они технически попали сюда, действительно казалось полезнее, чем рассуждать, где и как их провели. – Так что я должен был запомнить своим шаринганом? Теоретически. – Печать. – Думаешь, это из-за неё мы здесь? – Да. Учитывая, что Сенджу уже знал о печатях больше, чем Изуна имел возможность украсть за всю жизнь, приятно было оказаться правым на этот счёт. Хотя, велика ли мудрость: если что-то идёт не по плану, вини печати? Все так делают. – И что? Даже если я её видел, чем это поможет? Она ведь уже сработала. – По внешнему виду я смогу определить её основную задачу и понять, что произошло, – тон Тобирамы был ровным и терпеливым, будто он объяснял прописные истины невежественным земледельцам. – Задачу? – переспросил Изуна. Сенджу снисходительно кивнул. – С какой целью она была создана: отвлекать внимание, переносить на большие расстояния, запечатывать в себе и так далее. – Думаешь, мы можем быть внутри свитка? – насторожился он. Перекинь их через огромное расстояние, даже через это жуткое море, Изуна, пусть и с трудом, но смог бы вернуться самостоятельно. Однако если они внутри свитка, тогда спасение полностью зависело от Тобирамы. Не только от того, найдёт ли он выход, Сенджу, в конце концов, работали с печатями и неплохо в них разбирались, нет, хуже было полагаться на его добрую волю – соизволит он в итоге вытащить Изуну или нет. Ха, добрая воля. У Сенджу. Вишенкой же выступал факт, что придётся рассказать всё, просто чтобы дать им шанс. Это была катастрофа, не меньше. Он покойник. Как там начиналось? «О, отец наш, Огненный бог, проведи мою душу по Небесному мосту в обитель предков...» – Есть такая вероятность, – спокойно согласился Сенджу. Ну конечно же. – Но Узумаки используют свитки и формулы для многих техник, не только запечатывающих. Чтобы сказать точнее, мне нужно изучить, что видел твой шаринган. Так ты знаешь, как она выглядела, или нет? Изуна скривился – всё равно не смотрит, – и сосредоточился. Вспомнил темноту подземелья, слабое сияние на стенах, марево частичек яда. Шиноби с кунаем в плече. Распахнувшаяся одежда. Кровь на символах. Вспыхнувший катон, осветивший всё за секунду до взрыва. Он вернулся в реальность – Тобирама, пристально пялившийся на него, быстро отвёл взгляд куда-то на плечо. – Да, – просто сказал Изуна. – Да, я помню. Тобирама кивнул. – Я должен увидеть её. Но это было единственное преимущество, без которого Изуна больше не представлял ценности для Сенджу. Ничто не помешало бы Тобираме избавиться от него. Скинуть балласт, так сказать. – Конечно, ты можешь не говорить, – неторопливо заговорил тот, будто читая мысли, – вот только лишь я знаю, как с ней работать. Сам ты не справишься, даже если скопируешь всё идеально. Для активации понадобятся дополнительные вычисления, которые ты не произведёшь. Кто бы сомневался, что всё не так просто. Впрочем, даже если всё было бы просто, Сенджу выгоднее обставить ситуацию так, чтобы от хитросплетений закружилась голова. Кто проверит? – Кроме того, – продолжал тот неумолимо, – был ещё катон. – А с ним-то что не так? – Пламя могло повредить печать в процессе. Нужно понять, какие элементы подверглись воздействию, выстроить систему, уровнять коэффициенты. Технику фактически придётся создавать заново. Просто слушать это уже было больно, и Изуна откровенно поморщился. Лицо Сенджу осталось благословенно пустым, но, вне всяких сомнений, в глубине белобрысая пиявка уже праздновала победу. И это была победа, все всяких сомнений. Сенджу оставалось только ждать, когда ловушка захлопнется. – Что важнее в печати, центр или кайма? – не выдержал Изуна. Подсечка, рывок, да-да. А что остаётся? – Кандзи в центре отражают цель. Внешний контур стабилизирует и направляет действие, определяет необходимое количество чакры и прочее. – Тогда я покажу тебе только центр. Тобирама поглядел на него так снисходительно, как опытный разведчик глядел бы на ребёнка, пытавшегося поймать его в ловушку. – Не выйдет, – и щурился так самодовольно, водомерка поганая, будто уже все аргументы пронумеровал, – внешний контур с большей вероятность подвергся воздействию огня. И, опережая вопрос, только внешний контур тоже не подойдёт – данные в нём типичны. Ты должен показать мне всё, и никак иначе. Что ж. Не так он представлял себе конец. До последних дней быть на побегушках у Сенджу в надежде на единственную милость, которая никогда не будет дарована, пока тому не наскучит или не подвернётся удобный момент потратить чужую жизнь. Или – изначально похоронить всякий шанс. – Мне... – начал Изуна и задохнулся; внутри всё странно съёжилось, будто от холода, и он как никогда захотел вернуться в комнату с ирори, к уюту занятых подушек; но он был взрослым шиноби. Бойцом. Он заставил себя собраться. – Мне нужны гарантии. Что ты не убьёшь меня и не бросишь здесь, когда найдёшь решение. Выражение лица Тобирамы не поменялось, каменное, как оно и было: — И что может стать достаточной гарантией, по-твоему? Разве это не хороший вопрос? Глупо просить клятву или обещание и верить в них. Но даже так, хотелось иметь хоть крохотный прутик страховки, чтобы убедить себя шагнуть в пропасть. Тобирама не поднял глаз, но, кажется, понял – лицо его слегка изменилось, призрак надменности испарился, как будто, продолжая кричать с разных берегов, они наконец услышали друг друга. Ведь они одинаково не знали, где оказались, одинаково боялись, одинаково опасались доверять. У Изуны вырвалось: – Пообещай. Он прикусил язык, но было уже поздно. Тобирама склонил голову. – И ты поверишь? Там, на берегу, Тобирама говорил о долге. Долге, который он выплатил, сообщив о яде. Долге, который появился, когда Изуна добил шиноби в замке. Долге, который Сенджу, конечно же, для себя вообразил, но тот факт, что он вообще подумал об этом и об оплате... – Не поверю, но... – может, это что-то значит. Конечно, оставалась огромная вероятность, что Сенджу предаст, но был и маленький шанс, что... – Всё равно пообещай. – Я пообещаю, если ты тоже, – предложил Тобирама, настороженно косясь на него. Изуна облизнул губы и кивнул. – Ты первый. – Ладно, – Тобирама пошевелился, поведя плечами. – Тогда... давай заключим договор. У него округлились глаза: – С каких пор Сенджу договариваются с Учиха? – С тех пор, как Учиха требует от них обещаний, – раздражённо проворчал тот. – Ты хочешь гарантий, но у меня нет ничего, кроме слов. И хотя свои я держу, ты в них не веришь. Что прикажешь делать? Нельзя было поддаваться на это. Сенджу сейчас, как обезьяна из сказки, скажет что угодно ради желаемого. Да, их страх был одинаковым, но таким же являлось и желание выбраться отсюда любой ценой. Но не раскрой Изуна рисунок печати, не останется даже шанса. Он незаметно перевёл дух. – Что за условия? – Следующие, – Тобирама нахмурился, подбирая слова, – ты раскрываешь печать и всячески содействуешь поиску решения. Я изучаю печать и в случае успеха возвращаю нас обратно туда, где мы были до её активации. До тех пор мы не нападаем друг на друга, не саботируем результаты и не пытаемся причинить друг другу вред. Я обещаю. А ты? Был ли у него на самом деле выбор, если он хотел вернуться? Изуна коротко кивнул. Тобирама кивнул тоже. Это ничего не значило. Никому за пределами клана нельзя было верить. Даже Тобираме. Особенно Тобираме, ведь он Сенджу, а Сенджу врут. Чего стоил только его старший брат, подло втеревшийся в доверие к нии-сану. Совершал ли Изуна сейчас такую же ошибку? Телеграфируя свои движения, Тобирама потянулся к подсумку и вытащил небольшой свиток. Растянул на земле, сложил ручную печать. Изуна напрягся, едва сдерживаясь от активации додзюцу, но в облаке дыма возникли лишь кисть, чернильница и листок бумаги. Тобирама приподнялся, оставил их на доступном расстоянии и отсел, складывая руки на коленях. Прерывисто выдохнув, Изуна притянул бумагу к себе, по памяти разбрасывая символы. Знать бы, что значила хотя бы половина из них... Тобирама внимательно следил. Стоило кисти в последний раз оторваться от листа, он в редком порыве нетерпения выхватил его. Изуна отложил кисточку на чернильницу. – Может, дождёшься рассвета? – с сомнением предложил, наблюдая, как Сенджу с умным видом изучал рисунок в полной темноте. – Нет нужды. – Что, какое-то дзюцу ночного зрения? – Чакропроводящая бумага и чакропроводящие чернила, – соизволил объяснить тот. – Я чувствую, что нарисовано, мне не нужно это видеть. Чакропровод... знаете что, не важно. Это Тобирама Сенджу, о чём вообще речь? Конечно, он носит с собой не просто бумагу, но чакропроводящую бумагу. (Хотя, в контексте использования фуин в бою, это, конечно, приобретало больше смысла). Оставив его в покое, Изуна откинулся на ствол дерева, рассеянно поглаживая мизинцем металл куная. Внутри неприятно тлело сомнение, но чутье молчало. Может быть, на этот раз риск оправдывал себя. Человек должен верить, не так ли? Глубокий вздох с той стороны поляны заставил его вскинуть взгляд. – Это похоже на печать призыва, – проговорил Тобирама медленно, будто сам сомневаясь, – использование крови довольно распространено в техниках такого рода. – Тогда почему ты звучишь так неуверенно? – Я не узнаю последовательность внешнего контура. В пространственно-временных печатях изменять порядок кандзи запрещено. Обычно он фиксирован и имеет всего несколько вариаций, – Тобирама снова опустил взгляд на лист на коленях. – Последствия могут быть непредсказуемыми. – Разве не об этом ты говорил раньше? Что придётся работать с последствиями. Тобирама выглядел неубежденным. – Печать нетипичная, – наконец заявил он с ощутимой досадой. – Мне придётся внимательнее изучить её утром, чтобы понять, в чём дело. – Когда было просто, – согласно проворчал Изуна, пряча зевок в согнутом колене. Сенджу промолчал. В темноте выделялись только его силуэт и два светлых пятна – волосы и листок бумаги, который он сворачивал. А затем верхнее пятно вдруг выпрямилось и двинулось в его сторону. Изуна вскинулся, вцепляясь в кольцо куная. Сонливости как не бывало, чакра рефлекторно хлынула к глазам, и только боль в тенкецу заставила его вспомнить своё незавидное положение. – Что ты делаешь? – он попытался совладать с собой, но в голосе всё равно проскочил испуг. Так быстро? Неужели весь этот фарс закончился так быстро? – Я обещал, что осмотрю твою ногу в обмен на ответы.   Это... было не то, что он ожидал. Изуна бессознательно отстранялся до тех пор, пока двигаться дальше стало физически некуда. Горевший шаринган явно заставлял Сенджу чувствовать себя неуютно. О, зато Изуне было очень «уютно»! Тати, длинная махина почти в две трети роста, кунаи, сюрикены и куча всякой гадости, а под доспехами наверняка припрятан танто. Плюс водная стихия. Плюс фуин, если он действительно разбирался в них так хорошо, как притворялся. Было сложно убедить себя, что ничто из этого не окажется направлено против него в следующее мгновение. Глаза болели, все скромные остатки чакры зудели где-то под глазницами. Но они, кажется, только что заключили какой-то сомнительного рода договор. И если Сенджу так хочет сдержать слово в попытке доказать, что их клан – честные ребята (да-да, конечно, о чём речь), то пусть себе сдерживает, штандарт ему в руки. Только можно вести себя как-то менее жутко? Хоть бы меч отложил, что ли. Изуна через силу сморгнул шаринган. – Никакой чакры, – напомнил он, – иначе я подожгу тебя. – Не успеешь. – Рискни и проверь. Так-то действительно не успеет, особенно после предупреждения. Но Сенджу не мог не знать, что в безлюдной местности, в ночном лесу, вспышка чакры и свет от огненного шара разлетятся на поистине кошмарное расстояние. Тобирама неопределённо хмыкнул, но возражать не стал. – Мне нужно снять с тебя обувь и обмотки, чтобы оценить степень повреждения. Ты не будешь двигаться, использовать свои глаза или как-то пытаться навредить мне. Помни про договор. – Помню. До тех пор, пока ты делаешь именно то, что сказал, – Изуна отслеживал каждое микродвижение и не мог заставить себя прекратить. От усталости часть ночной темноты обернулась сероватым роем. Он сказал себе, что это не имеет значения. Тобирама устроился рядом – как можно дальше, но в доступной близости к ноге, и Изуна стараться не представлять, как лишается её одним взмахом скальпеля чакры или чего похуже. Он знал, что трясётся, хоть и пытался изо всех сил контролировать тело. Сенджу тоже нервничал, но держался не в пример лучше – лицо было более застывшим, чем даже когда он только появился, и бледным, как у мертвеца, но и только. Хотя мысль, что даже на таком расстоянии, при должном везении, можно было одним ударом перерезать ему шею, успокаивала. Прикосновение ледяных пальцев к раскалённой щиколотке было подобно электрическому разряду; он изо всех сил постарался не отшатнуться. Если Тобирама и заметил, виду не подал; его руки двигались скупо, целенаправленно ища какие-то знаки, известные только им. Изуна откашлялся: – Так ты думаешь, это скорее пространственно-временная техника, чем фуин? – Создатели фуин обычно не прикладывают столько усилий для реалистичного внутреннего фона, – отозвался Тобирама, не отвлекаясь. – Из такой печати априори невозможно выбраться изнутри, так что усыпление бдительности – напрасная трата чакры. – А если эта штука просто не так надёжна, как хочет казаться? – предложил Изуна, методично блокируя каждую мысль, что Тобирама мог с ним сделать на таком расстоянии. Даже так они плодились быстрее, чем он гасил их. – Надо изучить печать. Нет смысла гадать, когда ответы будут уже через пару часов. Пальцы пробежались вверх к голени. Затем исчезли. Тобирама отстранился. – Это частичный разрыв связок. Перелома нет, хирургического вмешательства не потребуется. Подвижность восстановится примерно через неделю, если не усугублять. – Восстановление можно как-то ускорить? Чакрой, например? – уточнил Изуна, тщательно удерживая ровное выражение лица (Сенджу врут). – Для катона подобное не работает, – оборвал тот. – Ваша чакра слишком горячая и только увеличит отёк. Не пытайся, если не хочешь лишиться ноги. Изуна наморщил нос. Так послушать, и чакра огненный стихии не больше, чем какая-то глупая грелка. Да она спасала его столько раз, что и представить трудно! И всё же, подумалось ему, в этот раз, наверное, лучше обойтись без неё. Что-то в словах Сенджу звучало как минусы временного укрепления сустава: увеличение отёка, ухудшение последствий, все дела. Так что разочек можно и прислушаться – из Тобирамы меднин явно получше, чем из Изуны, который умел излечивать лишь ожоги да браваду недальновидных противников. Наконец, наконец-то Тобирама отступил, дав возможность дышать. Чтобы отвлечься, Изуна сосредоточился на наложении фиксирующей повязки, делая обороты настолько ровными, насколько это физически возможно. Ночь опустилась тяжёлой занавесью, плотной, как клановый плащ. Набежавшие облака отрезали и луну, и звёзды. Мир стал тихим, ничего, кроме скрипа веток да редкого шороха грызунов. И холод. Закутавшись в ткань без мона, Изуна потянулся к чакре, прогоняя её по телу. Специально ограничил чакропоток в раненой ноге – та и без того горела, жар разрастался и затухал синхронно с ударами сердца. Он выдохнул клочок пара, и дрожь отступила. Взамен подкралась сонливость. Лёгкая, потому что этой ночью сон не грозил при всём желании, не важно, что и предыдущая прошла на ногах. Не только рана и неоднозначность ситуации – одно лишь зудевшее знание, что Сенджу здесь, на расстоянии удара, держало его бдительным и внимательным. Изуна покосился на соседа. Тот сидел в агура, как ни в чём не бывало, положив тати на колени – вроде как медитировал. И кого только пытался убедить, мышей в кустах? И тем понятно, что всё театральщина. «Я чувствую себя в такой безопасности, что даже рукоять не отпускаю. Конечно, мне прекрасно удаётся медитировать». Тьфу. Время тянулось. Ничего не происходило. Тобирама не двигался, и подсознательное напряжение медленно распускалось. Освободившееся место заполняла скука. Хотелось есть, а ещё – заварить травок от головной боли, настойчиво поселившейся за глазами, но делать это под пристальным не-вниманием аскета-Тобирамы казалось неловко, поэтому он ждал рассвета, что оставить его изучать печать, а самому сбежать на разведку. Изуна тяжело вздохнул, оглядывая кромешно-чёрную ночь. Температура упала ещё сильнее, три конечности из четырёх мёрзли, пока последняя запекалась изнутри. Это раздражало. Он покосился на Сенджу – тот не сдвинулся ни на сантиметр. – Эй? – позвал Изуна, не сдерживая недовольства в голосе. – Так почему ты думаешь, что это не Страна Водоворотов? Тобирама тоже вздохнул, и тоже – раздражённо. Открыл глаза, упираясь взглядом перед собой уже знакомым, но всё ещё жутким, слепым способом. – Я же уже говорил. Я был в Узу. – Но ты же не мог осмотреть весь остров. Может, в этой части ты и не был. – Мне не нужно осматривать весь остров, чтобы запомнить его, Учиха. – Точно, – он преувеличенно поморщился. – Твоя хвалёная сенсорика. – Точно. – То есть, – Изуна пожевал щёку изнутри, прикидывая, – тебе достаточно один раз просканировать местность, чтобы запомнить её всю? – Я не буду отвечать. – Да ладно тебе, дело же важное. Было бы логично: Узумаки хотят избавиться от кого-то и забрасывают сюда, чтоб ни чакры, ни косточек. – Ничего логичного. Помимо того, что, во-первых, вокруг нет излучения, характерного для большого поселения шиноби, которым и является Узушиогакурэ, и, во-вторых, на нас ещё никто не напал, какой смысл посылать цель к себе домой? Удобнее отправить её на какой-нибудь глухой, необитаемый остров – и для поселения безопаснее, и доказательств меньше, если что-то пойдёт не так. Изуна моргнул, признавая правоту, и чуть подался вперёд: – Думаешь, мы на таком острове? – Это возможно. – Но ты никого не чувствуешь? Людей? Или слежку? Нас ведь не могло просто выкинуть посреди неизвестности. Если это результат действия печати, должно быть объяснение. – Мой радиус урезан. – И всё же? – Нет, – признался Тобирама, сдаваясь. – Никакой слежки или барьерных печатей. И никаких пользователей чакры на ближайшие двенадцать ли, только ты и я. Есть скопление гражданских на юго-юго-востоке, примерно сто-сто двадцать человек за одиннадцать ли отсюда. Возможно, маленькое поселение или торговый караван, или отряд самураев, что угодно подобного рода. Это… определённо немного больше, чем его мозг был способен обработать на данный момент. Так что Изуна выхватил для себя главное – непосредственной угрозы нет, – и сосредоточился на Тобираме. То, как он ответил, не складывая печатей, – либо достаточно силён, чтобы потерять в них необходимость, либо уже проверил заранее. Почему-то Изуна не сомневался в ответе. – Но никаких шиноби? Тобирама покачал головой. – Они не могли просто закидывать неугодных на остров и надеяться на лучшее, – пробормотал Изуна, размышляя вслух. – Ты говорил, катон мог повредить печать. Может, мы и не тут должны были оказаться? – Нет, забудь о катоне. Если бы пострадали кандзи, отвечающие за точку выхода, затронуло бы и стабилизирующие части, и тогда мы бы с тобой не разговаривали. Мы именно там, где и должны были оказаться. – Тогда это место наверняка не так просто, как выглядит, – ради собственного же здравомыслия, Изуна проигнорировал тот факт, что Сенджу с лёгкостью отказался от одной из теорий, которыми запугивал его недавно, и осмотрелся. Лес стоял тихим и невинным. – Если бы у тебя был тайный тюремный остров, разве ты не принял бы меры предосторожности? – Считаешь, здесь есть какая-то охранная система, которую мы не замечаем? Он неопределённо пожал плечами. Тобирама не ответил, но на его лице появилось задумчивое выражение. Отлично, теперь к прочим волнениям собственноручно добавлены ещё и тени между деревьями. Изуна обхватил себя руками; он уже несколько раз использовал шаринган, но только чакру потратил да потрепал нервы Тобираме – каждый раз тот мило дёргался, вцепляясь в нож под одеждой, и, казалось, уже прикидывал, с какого ракурса тот войдёт глубже. В лесу никого не было. Как сенсор, Сенджу бы знал. Он бы знал. Изуна плотнее закутался в клановый плащ. Ткань пахла потом, гарью и чем-то приторно сладким, напоминая о яде. Постирать бы. Сам материал, хоть и рассчитанный на зимний период, без проблем пропускал холодный воздух, ведь создавался на тех, кому чаще требовалось остыть, чем согреться. Чтобы не отморозить уши, пришлось снова прогонять чакру, тщательно обходя ногу. Хлынувшее по телу тепло смешало мысли; он не заснул, завис где-то на границе дрёмы, продолжая отмечать уханье сов и шорох в кустах, пульсацию лодыжки и каждый звук, издаваемый Сенджу. Когда он в следующий раз обнаружил себя бодрствующим, занималось утро. Под деревьями висел сумрак, но небо уже светлело. Облака среди высоких крон казались сизыми и медленно плыли на север. Изуна поморщился, сглатывая утреннюю вязкость на языке. Тело походило на задубевшую деревяшку, такое же холодное и неподатливое, и только нога глухо, упрямо пульсировала. В висках засела тупая боль, глаза зудели. Метафорическое пламя чакры меленько потрескивало, восполнившись где-то на одну пятую. По крайней мере, он ещё дышал. Уже неплохо. – Эй, Сенджу, что там с печатью? Узнал что-то новое? Сидевший на том же месте, Тобирама выглядел не в пример более собранным, без всяких этих опухших век и лопнувших капилляров. Однако под всем этим лоском он явно скрывал, что откусил больше, чем мог прожевать. Изуна не стал заострять на этом внимание и только понадеялся, что челюсти упрямца мощнее, чем кажется на первый взгляд. – Что ж, – он откашлялся и украдкой огляделся, ища подходящее оправдание. Вспомнил о пустой фляжке и, сразу за этим, о своём таком же пустом желудке, – тогда я пойду осмотрюсь. Поищу воды и что-нибудь перекусить. Не буду мешать. Но если что-то узнаешь... – Я буду здесь, – хрипло пробормотал Тобирама, – предстоит много работы. – Ладно, – Изуна кивнул сам себе, поглядывая то на него, то на сумрачный лес. Оставалось надеяться, что Сенджу говорил правду, ведь постоянно находиться рядом стало бы кошмаром для них обоих. Вряд ли Тобирама решит сбежать, пока его не будет, верно? А что если решит? Что мешало ему уйти теперь, узнав рисунок печати? И как его тогда искать? Изуна тревожно побарабанил пальцами по ноге. Тобирама покосился на него поверх свитка, спокойно и будто бы даже с одобрением встречая сомнения случайного союзника. – Выходит, и в тебе есть что-то от шиноби, – пробормотал он почти невнятно и, прежде чем Изуна успел возмутиться, перебросил ему неизвестно откуда взявшийся хётан, рыжий и пузатый. – Если найдёшь воду, набери мне тоже, – и, как ни в чём не бывало, опустил глаза на бумагу. На мгновение Изуна был готов запустить тыкву обратно в наглую рожу, и к чёрту договор. Он в прислугу не нанимался! Если Сенджу так нужна вода, пусть ищет сам! Потом, подумав, прикинул, что это такая же гарантия, как и любая другая. К чему шуметь, если Тобирама давал ему и причину пройтись, и заверение не исчезать? Стихией Сенджу был суйтон и вдали от воды, запасы, носимые с собой, – все, что у него было. Он, конечно, и без стихии задал бы жару всем желающим, но в их обстоятельствах терять любые преимущества было нецелесообразно. Или это приемлимая потеря, чтобы отделаться от него, вздохнула более пессимистичная часть, но Изуна отмахнулся от неё. Если проблему решить нельзя, то беспокоиться о ней бессмысленно. Он сделал всё, что мог, и предаст Сенджу или нет, покажет только время. Если не принять эту мысль, он будет сидеть здесь и пялиться на Тобираму, пока не сделает ему одолжение и не помрёт с голоду. Вот тот обрадуется.