Мед с кровью

***

— Ты можешь дать мне время подумать? — Да, сколько потребуется, — его рука чуть сильнее сжала мою талию, чуть сильнее взгляд уклонился, чуть сильнее поджались губы и натянулась улыбка.       Мне хотелось провалиться, лишь бы не чувствовать этот взгляд. Раньше я не понимала серьезности фразы «пригвоздить взглядом», но, как ощутила на себе, поняла, что от него почти невозможно оторваться. Ты словно марионетка для него. — Почему так спонтанно? Мы едва знакомы. Нет, ты не подумай, что я пытаюсь так отшить. Просто все так... — Странно, — он закончил за меня. — Опасение — нормальная реакция для человека, но я уверен в своих чувствах. Это редкость для меня в отношениях, но с тобой все ощущается по-другому. И мне кажется, это взаимно. Если бы ты думала по-другому, то всеми силами избегала нашей тактильности. Но это, опять же, мое мнение.       Я уронила голову на его плечо, как бы доказывая правоту его слов. Мне было сложно переварить информацию, даже капля алкоголя мешала сознание, и поверить в происходящее было почти нереально. — Давай со всем завтра разберемся. Ты сможешь отвезти меня домой? — Конечно.       Мы вышли из клуба молча, мне не хотелось портить этот спокойный момент своими дурацкими вопросами. Он иногда бросал мимолетные взгляды, но не находил ответной реакции. Тогда он решил сам нарушить идиллию. — Как Чарли отреагирует на это? — Вероятно, расстроится. Если что, я знаю, к кому пойду жить. — На его лице появилась, наконец, улыбка. Только вот, если он меня действительно выгонит, что вряд ли. Чарли хоть временами вспыльчив, до такого точно не дойдет. — Кстати, хотел спросить по поводу имени. Это чья шутка была? — ДА ТВОЮ МАТЬ. На его лице появилась улыбка еще шире. — Знаешь, сколько я слышала шуток в школе? Кто бы мог подумать, что все, сука, будут знать, как звали дочь Чарли Чаплина. Помню, они решили выучить письмо Чаплина и мне читали на перемене. Правда, это все было до класса восьмого, потом им стало скучно. Я сама об этом не задумывалась, пока надо мной не стали подшучивать. Но, на мою радость, это был детский добрый юмор, без унижения. Поэтому с буллингом я не сталкивалась. — Это ведь замечательно. Не знаю, случайно ли у них так вышло назвать, но тебе идет это имя, а Чарли — его. — Ой, да хватит. Вот в честь тебя, наверно, половину городов Америки назвали, — этот разговор затянулся вплоть до дома. Мы решали, какое имя смешнее, пришли к выводу, что Лиам. Как мы пришли к этому выводу, бог знает. — До завтра, Джеральдина. — До завтра, и да, я согласна.       Он что-то сказал мне вслед, но я была быстрее и успела забежать в дом. Сразу, как закрылась дверь, я сползла по ней на пол. В голове были бабочки и желание жить, радуясь каждому дню. В доме витал знакомый с детства запах леса, Чарли только приехал с охоты. Мои легкие наполнялись воздухом, пока я пыталась насладиться этими листьями, корой, плодами, мхом, древесной смолой — всеми ароматами сказочного леса.       Мне казалось, что лес — это место, куда всегда можно сбежать от проблем. Уже в свои десять лет я знала лес Форкса вдоль и поперек. Я знала, как выйти к реке, каждый поворот, каждый корень и дерево, хруст под ногой. Это был мой второй дом.       Чарли вышел ко мне, его бровь взлетела вверх. Кажется он понял, кто меня привез, но надеялся услышать противоположное. — По какому поводу такая радость? — он довольно скептически обвел меня взглядом и ждал ответа. — Тебе не понравится. — Он кивнул и ушел обратно. Это было похоже на него, он был чересчур ненавязчивым. А тут еще добавилась его обида, не знаю, сколько он еще так будет.       Решила не расстраиваться и поплелась вверх, именно поплелась. В голове было желе из мыслей, чувств и адреналина. Надо срочно принять душ и ложиться спать. Завтра мне надо будет приехать хотя бы к началу рабочего дня, про встречи до работы на завтра мы временно забудем.       Завалившись на кровать, на ощупь стала искать хоть какой-то предмет похожий на мою плюшевую черепаху. Если вы скажете, что у вас не осталось любимой игрушки, то вы наглые лжецы. Моя черепашка Поля всегда со мной. Даже сейчас я в ней остро нуждалась, она была бы моим психологом на вечер. И, наконец, я ее нащупала. Это была старая плюшевая черепаха, глаз которой уже пришивали раз двадцать. Мне ее подарили на пятилетие моего существования. — Знаешь, он необычный. В первый раз он мне показался заносчивым засранцем, но он совсем не такой. Он такой... такой.       Сон накатил мгновенной волной. Видимо, все-таки это был не обычный вермут.       Засыпала я уже с Полей, но навязчивые мысли так и остались. Видимо, она все-таки некомпетентный специалист, хотя для плюшевой игрушки она справляется лучше всех. Но я слишком много требований предъявляю этому психологу: я же буквально сказала два предложения. Перед тем как заснуть, я напридумывала замков, принцев и белых лошадей. С принцем, можно сказать, совпало, с замком в стиле хайтек — тоже, а вот с лошадью что-то туго. На машину списать мы не можем: там багажник, повторюсь, с дом. Слишком круто для лошади.       Ночь прошла в детских замках, розовых облаках. Что-то конкретное в памяти всплыть не может, но ощущение воздушности присутствует до сих пор. Вы уже, наверное, так же как и я потерялись во времени, но не переживайте: тут это уже не нужно.       Оставалось полчаса до работы, а я уже садилась в пикап. Сегодня, даже с таким учетом, посижу там минут десять. Не знаю, чего ожидать от этого дня. У меня так давно не было этих ощущений. Словно я кому-то нужна, даже нравлюсь.       Когда я зашла внутрь ординаторской, в нос ударил запах любимого карамельного латте. Он демонстративно называл его «кофе с гипертонией, ну и для скрытых маньяков молока».       Он сидел на столе и просто сиял. От него пахло... — Том форд ? Тебе идет, — я вообще не разбираюсь в духах, но вовремя заметила флакон на полке. Не разбираюсь, но зрение хорошее и читать умею. Пусть думает, что я умная. — На тумбочке твой кофе, надеюсь, с сахаром угадал, — ну он сияет как диско шар сегодня.       С сахаром он угадал. Мне нравился сладкий, кубика четыре. Для кого-то это уже невозможно пить, но я по-другому не могу. Приятнее знать, что скорее всего ты умрешь от диабета, и это будет ожидаемо. Нет тайн в жизни. — Что Чарли сказал ? — он продвинулся ближе к окну и открыл форточку. — Ты же не прыгать собрался? — Его действия показали, что нет. Точными движениями он открыл ящик стола и достал оттуда пачку сигарет. — Помнится, ты бросил, разве нет?       В кармане джинс он нащупал зажигалку, зажав сигарету между губами и в два щелчка зажег ее. — Бросил, но, как видишь, безуспешно. Если хочешь, то я не буду. Вдруг тебе запах не нравится. — От такой заботы меня передернуло. Это, конечно, было приятно, но препятствовать — не мое. — Я сама курю, для меня этот запах как конфетка для ребенка.       Видимо, для заведующих тут свои правила. Если бы он увидел меня, курящую в окно, внимание — в ординаторской! — я бы, наверное, уже милостыню просила и спала под мостом. А он вот так, даже не боясь своих подчиненных... Хотя какой я к черту подчиненный?! Я только вчера с ним целовалась в клубе, и теперь мы в отношениях. А до меня все равно пока до конца не дошло. — Есть у нас преимущества, и это одно из них. Но все равно я так делаю крайне редко, запах останется на халате. А это ужасно по отношению к некурящим пациентам. — Меня удивляло, насколько он внимательно относится ко всем. — Потом листиком натри руки, я так в детстве делала. — Воняет еще хуже, на самом деле.       Он бросил вопросительный взгляд на меня: видимо, он так не делал в детстве. Значит, он начал курить уже во взрослом возрасте. Ну, либо у него родители мистеры пофигисты.       Он затушил ее о стенку больнице. Как это позитивно... Не задумываясь скинул вниз бычок. Надеюсь, там не проходила какая-нибудь бабушка... — Идем, нас ждут великие дела. Но перед этим, — он спрыгнул с подоконника, в два шага снял с вешалки мой халат и помог мне его надеть. Поправил, как мама, воротничок, хотел уже застегнуть, но я его остановила.       Застегнутый халат — это боль, он везде натирает, сдавливает, словно ты в смирительной рубашке. Пришлось объяснить ему это, но он сам ходит так же. Почти вся больница так ходит. Хоть по медицинскому кодексу это запрещено, но в больнице Форкса и всех маленьких городков были иные правила. — С застегнутым ты выглядишь так же прекрасно, — его руки легли на мою талию. Его глаза внимательно смотрели на меня. Останавливаясь дольше нужного на губах и возвращаясь обратно. Я не могла пошевелиться под этим взглядом, он меня парализовал. Но даже так я пыталась запомнить каждое мгновение, эмоции. Это было так странно, словно по моему телу разливается горячая смола, доходя до каждого кончика пальца и пропуская множество разрядов по телу. — Идем, надо спасать жизни. Хотя иди в шестую, я через часок подойду проверить карту, — он протянул пустой бланк и очень быстро вышел из ординаторской.       Значит, карту медицинскую дал мне?! Я ее видела на третьем курсе один раз, в туалете института. Знаете, в качестве чего она там была ? Догадываетесь...       Тут вроде что-то попроще. Какие-то данные паспорта, ФИО и уточняющие вопросы по диагнозу. Но мне, для начала, надо поставить его. Ладно, вдох выдох и пойдем.       Зайдя в палату, я увидела девочку, скорее, девушку, свернувшуюся в форме эмбриона и не реагирующую на звук. В Форксе есть огромный минус: здесь одна больница для взрослых и детей. Так что увидеть шестилетнего ребенка, лежащего в одной палате со старой бабушкой — вообще не редкость. Тут ей несказанно повезло, ведь она лежала одна. — Здравствуйте, я доктор Свон, буду вашим лечащим врачом. Что у вас случилось? — я села на кровать напротив, ожидая долгой и нудной истории о всей жизни. Но девочка все еще молчала. — Не переживай, тут тебе не сделают плохо.       Тишина. После того, как я к ней прикоснулась, она резко отдернулась, чуть не свалившись с кровати. — Фамилию не скажешь свою? — я все еще надеюсь на лучшее, и, кажется, в этот раз судьба на моей стороне. — Браун Уильямс, 19 октября 1989 года. — Это уже прогресс, но даже не половина нужного. — Спасибо тебе, а паспорта не будет, чтобы дозаполнить тут? — Она отрицательно замотала головой. — Не позволишь поговорить с тобой о твоей проблеме? — Прошлой ночью меня откачали, передоз. — Но ты все еще с нами, поэтому не стоит уже так переживать. Не скажешь причину передозировки? Это была попытка?.. — мне не хватило силы сказать это, она не выглядит, как человек, который хотел покончить собой.       Она повернулась ко мне. Только сейчас, увидела, насколько у нее было уставшее лицо, с огромными синими мешками под глазами. А глаза были двумя черными, неживыми блюдцами. — Я не знаю. Как все, наверное: думаешь, один раз, и не успеешь оглянуться, как ты уже употребляешь год. Я не хотела закончить жизнь так, просто не смогла остановиться, — ее руки были в язвах, а на запястьях огромные синяки в виде отпечатков пальцев. На шее укусы, а скулы в синяках. Тут явно был насильственный подход. — Что с руками? Это как-то связано? — Она опустила голову. Черт, если ее мужик изнасиловал, и она решила так забыться... Ей же только семнадцать, а она считает себя ужасной. — Ты же понимаешь, что мне надо будет перевести тебя в Сиэтл. Мы тут таким не занимаемся. — Наркозависимые были редкостью в Форксе. Если они появлялись, то их сразу куда-то перенаправляли. — И там меня запрут и будут качать таблетками, я знаю. — И это верно. Никто не будет разбираться с ней, для них она уже потерянный ребенок. Многие цепляются за младших, их можно потом отдать в приемную семью. А детей за четырнадцать почти никогда не забирают, особенно, если они на учете где-то. Они остаются в системе, она их просто ломает. Это было грустно, но таковы правила реалий. А тут уже почти совершеннолетний человек, даже навряд ли ей кто-то будет заниматься. — Я попробую договориться, — как-никак будущий или уже настоящий парень — заведующий отделения. — Спасибо, но не стоит. Моя жизнь уже перечеркнулась, — она опустила глаза, а вся грусть была в том, что она сама в это верит. Когда жизнь только начинается. — Бред, я договорюсь.       Я пошла искать Карлайла по отделению, но его нигде не было. Он словно испарился, в приемной мне сказали, что ему срочно надо было заменить кого-то на операции. Ждать его было слишком неопределенно, он мог вернуться через полчаса, а мог и через восемь. В ординаторской валялись карточки, которые надо было переписать или переделать, это явно недоделанная работа начальства. Надо бы немного ему помочь, все равно делать нечего.       Моя работа затянулась вплоть до самой ночи.