– 4 –
28 июля 2023 г., 20:41
— Что ты видишь? — девушка в белом халате сидела напротив ребёнка, внимательно изучая реакцию на рисунки, которые она подкладывала ему.
Феликс смотрел стеклянными глазами на бабочку, с непроизвольно подрагивающими от боли руками.
Ожоги покрылись на них волдырями и невыносимо зудели, отчего возникало желание содрать кожу живьём. Слегка опалённые края волос навсегда останутся клеймом произошедшего, напоминая о том, что когда-то называлось семьёй.
Встретить шестой день рождения в психушке стало самым незабываемым подарком для Феликса. Не хватает только свечки в недоваренном куске говядины и вызывающего всякий раз волнение «загадывай желание».
С днём рождения тебя. С днём рождения тебя. С днём рождения, дорогой Феликс. С днём рождения тебя.
— Тебе нравится? — позади врача стояли несколько полицейских, терпению которых приходил конец из-за продолжающегося молчания ребёнка.
— Б-бабочка… — дрожащими пальцами дотронулся до тёмно-синих, словно ночное небо, крыльев.
На мгновение детское веснушчатое лицо озарило всех улыбкой, всё вокруг будто перестало дышать, птицы перестали щебетать, наблюдая за проблеском жизни в глазах ребёнка, но лапы смерти вновь захватили в мучительные тиски.
— Они горят… — перед глазами Феликса вспыхнул огонь, подгоняя удушливый кашель, коленки и пальцы на ногах дрогнули, а голову начало заметно потряхивать. — Горят. Горят! Горят! — Феликс в приступе нахлынувшей истерики разбросал вещи со стола, скомкал лист бумаги, судорожно перебирая его между обгоревшими ладонями.
Пронзительный детский вопль окутал кабинет врача. Один из полицейских закрыл уши, выбегая наружу. Бригада медсестёр забежала внутрь, пытаясь успокоить ребёнка.
Он вырывался, бил их, терзая ноготками сквозь одежду. А в голове, словно испорченной фотоплёнкой, обрывисто проскакивали фрагменты прошлой ночи. Сквозь взрывы не умолкала автоматная очередь, ставшая феликсовым приговором. Эти звуки будут преследовать всю его оставшуюся жизнь, не стихая ни на секунду. Служить напоминанием того, что когда-то называлось семьёй.
Резким движением Феликс вырвался из рук медсестры, ударяясь об стол, и опрокинул вазу с жасминами, разбивая её вдребезги. Мальчик поднял осколок, порезав пальцы, и в неосознанном страхе подставил к запястью, однако в глазах потемнело, а хватка ослабла.
Психиатр подошла к нему сзади и вколола дозу снотворного, подхватывая Феликса подмышками.
— Отнесите его в палату и крепко свяжите ремнями. Скажите полиции, что он ещё не готов. Слишком рано.
Слишком рано. Или же слишком поздно. Или и то, и другое. Спасать там теперь нечего.
Время шло. Феликс лежал прикованный намертво к больничной койке, уставившись в одну точку на доводящем до сумасшествия обелённом потолке.
Врач приходила три раза в день. Меняла капельницу, несколько минут сидела возле него, поглаживая тыльную сторону холодной ладони и, не дожидаясь хоть малейшей реакции Феликса на человеческое присутствие, уходила.
И только один человек ни разу не покидал его, оставаясь с ним до самого конца. Бан Чан, измученный бесконечными ожиданиями, стоял напротив остеклённой палаты и не отводил глаз от Феликса, пытаясь уловить на его лице проблеск жизни, надежду, что покинула это мёртвое тело. И даже голос отца, который призывал оставить мальчика в покое, не сломил настойчивость Бан Чана. Он ждал. Ждал и надеялся, что наступит время, когда эти чёртовы ремни будут сорваны, а он сможет вбежать в палату и обнять его, приложить ладонь к лицу и сказать: «Ты не один. Теперь не один».
— Ли Шиндэ и Ли Дана мертвы.
— А дети? Что с ними?
Бан-старший замешкался. Он посмотрел на сына, который вот уже несколько часов стоял возле палаты Феликса, и нервно прикусил губу, отводя глаза в сторону от давящего чувства вины.
— Сгорели заживо на чердаке. Дана пыталась спрятать их, но пожар распространился слишком быстро. Зрелище не для слабонервных.
— Прекрасно. Возвращайся в Корею, у нас ещё много работы.
— Я собираюсь покинуть Трикомиссию, — мужчина вышел на улицу, закуривая «Chapman» от возросшего напряжения, что в любой момент могло разорвать его по ту сторону вызова.
— Неужели ты забыл наши принципы и клятвы? Что с тобой? Смерть предателя настолько покоробила тебя? Неужели ты настолько слаб?
— Ты всё не так понял…
— Я отказываюсь что-либо слушать. Жду тебя. Пора начать новый этап нашей жизни. Жизни, к которой мы всегда стремились.
Месяц спустя. Сеул. Республика Корея.
Феликс, лишённый всякого энтузиазма, со страхом разглядывал вооружённых мужчин в смокинге через приоткрытое окно седана. Он неосознанно перетирал пальцы между собой, что уже стало дурной привычкой неврастеника. Феликс вздрогнул от неожиданности, когда водитель открыл ему дверь, протягивая руку. Неуверенно протянув свою в ответ, он на дрожащих ногах вышел во двор, осматривая виллу, что величественно возвышалась над столицей. Каштановые с чёрным отливом на солнечном свете волосы были аккуратно собраны в маленький хвостик. Рубашка с пришитым поверх кофейным жилетом вызывала раздражение в его теле, он постоянно поправлял её, стараясь не задеть бинты, наложенные на почти сошедшие ожоги. Всё вокруг было чужим, вызывало отторжение, люди общались на неизвестном мальчику корейском языке, носились из одной части дома в другую, запуская бесконечный маховик под названием жизнь, и только садовник в возведённом собственноручно мире тишины и спокойствия состригал листья кустарников, придавая их кроне шаровидную форму, не обращая ни на кого внимания. Он потерял всё, но в то же время приобрёл что-то новое. Новый дом, новую семью. Предстояло начать всё с самого начала, снова научиться любить, снова научиться радоваться самым крошечным мелочам семейного счастья и уюта. Так он думал сейчас, не подозревая, что, оказавшись за этими дверьми, навсегда станет узником чёрствого и эгоистичного мира моральных ублюдков, мира, где деньги решают всё, а без них ты не лучше мусора, мешающегося под ногами. — Welcome, young master, — склонил голову управляющий дома, приветствуя Феликса на английском языке без акцента, — you must be tired, I'll order the table to be set for you. Но Феликс не слышал его, смотрел сквозь, на лестницу. Бан Чан улыбнулся Феликсу, непринуждённо помахав новоиспечённому брату. После того как врачи разрешили посещения, Феликс часто проводил время вместе с Бан Чаном. Последний бережно перебирал его волосы и заплетал их, всегда спрашивая с необычной нежностью, не больно ли ему? Он стал первым слушателем его игры на фортепиано, что специально привезли для Феликса прямо в больницу. Чувства, что испытал Бан Чан, незабываемы, поэтому пообещал поддерживать талант Феликса и его стремление к искусству. — Ещё чего! Пусть ждёт ужина! Хотя видеть его с нами за одним столом уже слишком низко и омерзительно. — Госпожа Бан разогнала слуг лишь одним взглядом, управляющий нервно сглотнул, коротко кивнул и ушёл прочь. — Так ты ребёнок Даны? Это смазливое личико, эти её лисьи глаза, — наклонилась к лицу Феликса, — так и хочется выцарапать. — Достаточно! — низким басом прогремел господин Бан, отрезвляя жену от гнева. — Хватит говорить всякую чушь при детях, — посмотрел на сына, взглядом приказывая забрать Феликса с собой. — Ты, видимо, совсем с ума сошёл! Этому мальчишке здесь не место! Да он всех нас… Мужчина отвесил внушительную пощёчину жене, отчего она свалилась на пол. — Замолчи. Занимайся своими обязанностями. Не суй свой длинный нос куда не следует. А если начнёшь сплетничать и распускать нелепые слухи, что навредят ребёнку, я убью тебя, — переступил через жену, направляясь в свой кабинет. — К сожалению, комната ещё не готова, поэтому временно поживёшь вместе со мной. Стой! Феликс резко остановился, сердце чуть не выпрыгнуло из груди. — Сними их, — Бан Чан помог Феликсу развязать шнурки, — никому не позволю нарушать установленные здесь правила. Даже тебе. — Стиснул зубы. — Извини. — Так ты действительно следуешь самурайскому кодексу? — Отец говорит, что его постулаты и написанные в нём учения помогут стать мне лучше. Помогут стать человеком чести и справедливости, — прошёл внутрь Бан Чан, присаживаясь в позе лотоса возле чайного столика. — В этом доме, конечно, все работники знают английский, но для нормальной, человеческой жизни необходимо выучить и корейский — я помогу тебе. — Это фортепиано… «Умирающий лебедь». — Да, из редких фруктовых пород древесины. Я ненавижу, когда нарушают тишину, это мешает сконцентрироваться на более важных вещах, но пока ты здесь, можешь играть. Играть для меня, — усмехнулся под нос Бан Чан, удивляясь своему умению нарушать те нормы, которые сам же и создал в стенах этой комнаты. Феликс разрушил их, превратил Банчанову гармонию в животрепещущий хаос, порядок — в неразбериху, а непонятное чувство удручённости вырезал, казалось, навсегда. — Твоё ведь полное имя — Кристофер? — подошёл к инструменту Феликс, бережно проводя пальцами по крышке клавиш. — Верно. А что? — Я напишу произведение и назову его твоим именем, — улыбнулся Феликс, озаряя, словно солнце на мрачном небосклоне, до тошноты аккуратный и строгий японский интерьер Банчановой комнаты. Все тревоги рассеивались, словно чьё-то бессовестное наваждение. С ним он снова чувствовал себя ребёнком, снова поверил в Питера Пэна из той книги в бордовом переплёте, освобождаясь на мгновение от чёрствости и жестокости.****
Феликс, погружённый в воцарившийся полумрак допросной, с нескрываемым отвращением рассматривал окружающую обстановку. Он расслабленно откинулся на спинку складного металлического стула, поправляя воротник чёрного пальто. Ему хорошо известно, как работают правоохранители, хорошо известно как никому другому, что они сделают всё, лишь бы выставить невиновного преступником, лишь бы красиво закончить дело, принимая очевидные улики за косвенные, а ложь за правду. Они легко из потенциальной жертвы сделают подозреваемого, достаточно надавить сверху, и всё пойдёт как по маслу. Офицер с ощутимой грубостью открыл дверь, ударяя ей об стену, и сел напротив Феликса, кидая на стол папку. — Господин Ли Ёнбок, — поджал губы мужчина, постукивая пальцами по столу, — как же наследника столь уважаемой семьи потянуло на азартные игры? — огорчённо вздохнул, пододвигаясь ближе. — Вы, безусловно, жертва этих страшных событий, но вам ведь хорошо известно, что гражданам этой страны запрещено играть в азартные игры? — Офицер открыл папку и разложил фотографии перед Феликсом. — Возможно, если бы вы оступились один раз, я бы ограничился предупреждением… или мелким штрафом, — на фотографиях в разные промежутки времени Феликс находился за игральным столом. Где-то он испытывал эйфорию, где-то с нотками безумия во взгляде делал непостижимую ставку, а где-то, учтиво пожимая руку, принимал поражение, но огонь, что горел в его глазах, бушевал ярким, прекрасным пламенем блаженства, выдавая чувство радости и неподдельного восторга. — Но не в данной ситуации. Феликс рассматривал фотографии — заинтересованно, с искренним удивлением и неверием на лице, дотрагиваясь до них рукой. — Как же так? — прижал в страхе кулак ко рту. — Неужели это правда? — Феликс на выдохе обречённо опустил плечи и чуть-чуть сгорбился, мотая головой, на мгновение прикрывая глаза. — Больные ублюдки. — Офицер удивлённо вскинул брови, а Феликс разразился истерическим смехом: — Какие же вы идиоты! — Феликс продолжал смеяться, сгибаясь к коленям, а потом резко вытянулся. — Простите, не выдержал этого абсурда. Поразительно. Просто превосходно! — Следите за словами, господин Ли Ёнбок! — подорвался с места, ударяя кулаком по столу. — Я вас, детишек с золотой ложкой, не первый год сажаю за решётку, и поверь, мне не составит труда сделать с тобой то же самое, — склонился над Феликсом. — Это я тебе гарантирую. — Как же вас легко вывести из себя, господин офицер. Соблюдайте субординацию, иначе на скамье подсудимых окажусь не только я, — подался вперёд Феликс, останавливаясь на уровне уха офицера, переходя на приторный шёпот, — это я вам гарантирую, — откинулся обратно на спинку стула, скрещивая руки. — Не волнуйтесь понапрасну. Ваши улики — ничто. Мусор. Смотреть на то, как вы стараетесь, отдаёте всего себя, лишь бы найти преступников — сплошная услада для глаз. А всё потому, что заранее знаешь исход этой трагедии в один никчёмный акт, вы неминуемо окажетесь в проигравших, но видя то, как вы барахтаетесь, — развёл руками Феликс, — вызывает восхищение, — демонстративно одарил аплодисментами. — Ставки тем временем растут, и не знаешь, в какой момент всё взлетит на воздух. — Облизнул пересохшие губы. — Вы такой же игрок, как и все люди. Неинтересно. Скучно. Кроме победы вас абсолютно ничего не интересует. Это прискорбно. Стоит вам проиграть, и вы вспорите себе вены от отчаяния. — Хватит. — Директор Кан Хан Джун! — офицер выпрямился и отточенным годами движением отдал честь. — Как грубо, директор Кан, вы оборвали меня на самом интересном. Мать не учила вас хорошим манерам? Да у вас появилась ещё одна звёздочка, — завидно присвистнул Феликс. — Поздравляю. — Заканчивай здесь, — не обращая внимания на Феликса, обратился к офицеру Хан Джун, — появились новые улики по делу. Феликс посмотрел на находящегося в замешательстве офицера, пожимая плечами и приподнимая брови до проявления морщин типа «ну что поделать, господин офицер — долг зовёт». И Феликс знал. Феликс предупреждал, что так и будет. Он поднялся со своего места и, остановившись в дверном проёме, помахал ему. — Goodbye. Forever, — улыбнулся Феликс, покидая допросную. — Товарищ полицейский! Я всего лишь простой официант, которого чуть не убили! — возмущению Чанбина не было предела. — А вы допрашиваете меня, словно какого-то преступника! Я жертва! Жертва! Сделайте с этим что-нибудь! — Со едва сдерживался. Устроенный им театр одного актёра привлёк внимание всех находящихся в коридоре, а кто-то и вовсе выглядывал из-за двери своего кабинета, чтобы посмотреть на устроенное им представление. Минхо отстранённо сидел в стороне с гордо расправленными плечами. Он положил руки на колени и слегка нахмурился, что придавало толику сердитости его холодным и безразличным ко всему глазам. Наигранную истерику Чанбина Минхо воспринимал как надоедливое жужжание комара, который если не заткнётся, то будет размазан по стенке. Лишь на мгновение он посмотрел в сторону Со, после чего снова, без каких-либо эмоций, отвёл взгляд, продолжая смиренно сгорать в ожидании. Он пребывал в полном замешательстве и неверии, слепо пошёл за тем, кому был преданней пса, и чуть не отдал свою жизнь в никуда. Не такой он представлял себе чужую месть, участником которой невольно стал. Минхо благодарен за спасение своей жалкой жизни, но не настолько, чтобы окончательно лишиться рассудка и творить сплошную ахинею. — Ничего не хочешь сказать? — обратился Минхо к подошедшему Феликсу. Но тот стоял истуканом. Феликс будто слышал, как растягиваются его грудные мышцы от дыхания, как колотится его сердце. Губы незаметно для остальных подрагивали, а виски разрывало от пульсирующей боли осознания. Человек, обещавший ему весь мир, давший клятву защищать его, уничтожил, бессовестно растоптал остатки гордости и веру в справедливость, ставшая отныне недосягаемой. Оставив Минхо без ответа, Феликс в молчаливом забвении пошёл, теряясь в нескончаемой петле коридоров. Улица встретила его неспокойно. Журналисты обступили Феликса плотной массой. — Сквжите, что случилось?! — Акции фонда стремительно падают! — Прокомментируйте ситуацию! — Господин Ли Ёнбок! — Говорят, совет директоров собирается выразить вам вотум недоверия! Что будете делать? Каждый заданный вопрос — удар под дых. Феликс обхватил себя руками, пытаясь скрыться от своей беспомощности. Тело неистово зудело. Кожа со старых шрамов слезает живьём, и Феликс сейчас начнёт вопить от боли. Пусть они все исчезнут. Исчезнут. Их здесь не должно быть. Не должно! Феликс схватился за голову, захлёбываясь в бесконечных обрывках событий последних дней, всплывавших в сознании. Это конец. Лезвие, по которому он ходил, стало невыносимо острым. Кровь хлынула фонтаном, и не в силах больше удержаться, Феликс стремительно летит вниз, распадаясь на расчленённые куски. Внезапно вспыхнувшая любовь к жизни яростно вцепилась в его шею до посинения, погружая на самое дно, где нет ни радости, ни счастья — лишь сплошная угнетающая темнота, не позволяющая сдохнуть окончательно. Начиналось специально подготовленное для него хождение по мукам. Он попятился назад, оказываясь в чужих руках. Длинные пальцы обхватили его талию, заменяя страх, боль и отчаяние приятной патокой. Феликс выдохнул с дрожью во всём теле. Саднящие раны на обломках Феликсовой души покрылись цветами, источающими сладкий запах нектара. Хёнджин диким зверем навис над Феликсом, отгоняя стаю разъярённых стервятников. Его убийственный, выедающий всё внутреннее содержимое взгляд выбивал из-под ног почву, раздражающие щелчки и вспышки телекамер прекратились. Он топтал, разрывал и мучительно терзал, наслаждаясь их криками, которые будто стали слышны в этом прекрасном Хёнджиновом театре без слов. Игра в нём настолько правдоподобна, что все понимали друг друга без надобности в конкретике. И журналисты отступили, постепенно покидая территорию Национального агентства. — Маленькая госпожа оказалась в опасности. Надеюсь, ваш принц успел вовремя? — усмехнулся Хван, поправляя пальто Феликса. — Обычно после такого следует поцелуй любви, ну или что-то вроде того, — подмигнул Хёнджин. — Правда? — встал на цыпочки Феликс, практически соприкасаясь с губами Хёнджина, переходя на привычный для себя шёпот. — Всегда мечтал отдаться первому встречному холопу, — приложил ладонь к лицу Хвана. — Ты мой герой. — И послал воздушный поцелуй, мгновенно отстраняясь. — Что, даже шёлкового платка не будет? Я разочарован. Феликс показал Хвану средний палец, прежде чем скрыться за дверью Avendator'а. — Интересно… как долго ты планируешь скрываться? — не отводил взгляда от белой бестии, что с визгом шин летела со двора агентства. — Понравилось быть участником венецианской комедии? Твоя маска разоблачена.****
Ни секунды не прошло, чтобы Хан не думал о своих поступках. А вдруг кто-то увидел его? Вдруг сплетни о его недостойном поведении мощным ветреным потоком распространились в каждый уголок академии? И как только он отворачивается, его спину пронзают и ломают позвоночник жестокими насмешками и упрёками. Все попытки не поддаваться чужому мнению терпят крах. И как бы Хан ни старался быть независимым от стереотипов, всё равно волей-неволей подчиняется им, не уважая себя ещё больше. Эта борьба с пониманием, что хорошо, а что плохо, что важнее, а что является лишь второстепенной чушью, окончательно сводит Джисона с ума, не давая возможности вздохнуть спокойно. От хаоса в голове Хан не заметил, как играл мимо нот. Он старательно водил смычком по скрипке, грациозно изгибаясь всем телом. От перенапряжения на шее выступили вены, нервозность, в которую он в очередной раз загнался по глупости, рушила композицию. Без слёз смотреть было невозможно. Усиливающаяся апатия сжирала, жадно обгладывая разум, оставляя всё самое плохое. Поистине яростная битва со своим «я». Эмоциональная, раздирающая, в какой-то степени самоотверженная и не лишённая омерзительной элегантности. Струна на скрипке порвалась. Джисон распахнул глаза, внезапно задыхаясь от нахлынувшей асфиксии, глотая свежий холодный воздух, вторгнувшийся в аудиторию через распахнутые окна. — Даже так, с кучей идиотских ошибок, твоя игра осталось прекрасной. Я чуть не умер, клянусь, — Сонхва облокотился об косяк, скрещивая руки на груди с отвратительным ухищрением на лице. — Слышал Ёнбока повязали. Азартные игры? О чём он вообще только думал, — усмехнулся Пак, но даже под наигранным обликом шокированного не смог скрыть своё злорадство и маленькую, приятно обжигающую радость. — Не будь категоричным, — с досадой посмотрел на порванную струну Джисон, убирая скрипку в футляр. — С его нынешним положением все только и ждут падения в кучу навоза. — Эх, малыш, ты слишком сильно доверяешь ему. Это доверие выйдет боком, поверь. Семья господина Бана — не те люди, которым стоит верить. — А тебе? — обернулся к Паку Джисон, который уселся на подоконник, откидываясь на стекло, проводя по нему пальцем. — Тебе стоит верить? — Малыш, ну что за нелепые вопросы? Мы же всё-таки друзья. — Друзья не водят спаивать в клуб и не смотрят за тем, как друг в состоянии аффекта закидывается наркотой. Сонхва соскочил с подоконника и обошёл Хана со спины. — Но тебе ведь понравилось? Согласись, чувство свободы, та окрылённость, что ты испытал, — склонился над Джисоном Сонхва, — прекрасны. Признаюсь, что ещё никогда не видел тебя таким уверенным, как там. Хан соглашался на подкорках подгнивающего сознания, но методы, которыми он достиг таких желанных для себя ощущений, ничтожны. Мягко сказать — ущербные. Чем больше Джисон общался с Сонхва, тем больше попадал под влияние своих тёмных желаний, но почему-то не считал его инициатором своего необычного перевоплощения. Им являлся совершенно другой, не находящийся в этих стенах человек. Пак лишь выполнял роль незначительной детали, а сам механизм находился далеко за пределами досягаемости Хана. — Не будь такой злюкой, малыш! Я же хотел как лучше! Но Джисон не слушал его. Никогда не знаешь, какие сюрпризы преподнесёт жизнь. А для Хана они вообще перестали быть чем-то приятным. Всё внимание было отдано чёрному Maserati, что стоял практически рядом с корпусом академии, откуда Сонхва и Джисон успели выйти, после небольшой словесной перепалки. Минхо, не замечая никого и ничего, копался под капотом, находя это занятие куда более увлекательным, чем вдаваться в скучные подробности обыденной жизни. Его бесстрастный вид завлекал Хана пленительным забвением, которому он был не в силах сопротивляться, да и не особо хотелось. Понять этого человека оказалось крайне сложным, но оттого в Джисоне пробуждался невыносимый интерес и желание узнать больше, чем хотелось видеть на самом деле. — Почему не предупредил, что заедешь? — Сонхва повис на шее Минхо, не обращая на неодобрительные взгляды окружающих. — Разве ты не должен… — Всё разрешилось быстрее, чем я предполагал, — поспешил заткнуть Пака Минхо, завидев подошедшего Джисона. — Ты ведь не забыл про сегодняшний вечер? — Нет конечно! Хочу поскорее увидеть, как они будут глотать пыль позади тебя, — робко примкнул к губам Минхо, получая в ответ более настырный поцелуй. — А твой друг? — уставился Минхо каким-то многообещающим взглядом на Хана, сжавшего лямку футляра на плече. — Похоже, прошлый раз ему совершенно не понравился, — огорчённо вздохнул Сонхва. — Чувствую себя из-за этого виноватым. Вот гадство. — Не вини себя, ты ведь хотел как лучше, — демонстративно прижал к себе вплотную Пака, продолжая наблюдать за реакцией Джисона, получая удовольствие от своих же издевательств, — но я в любом случае предупреждал, что ничего хорошего не выйдет. Бесполезная трата времени. — Сонхва утрирует. Было забавно, — с пренебрежением ответил Джисон, как будто его ничуть не удивили, а скорее даже разочаровали из-за чрезмерного преувеличения тусклой вечеринки. Интересно. Эта игра, начинённая бесконечными препятствиями и вызовами, в которой победитель никогда не определиться, самое лучшее развлечение из всех, в которых участвовал Минхо. И почему Хан скрывает эту красоту? Эту невозмутимость? Эту недоступность? Неужели он настолько слеп, что не может увидеть, насколько одарён притягательной харизмой, лишённой эгоизма? Он уже принадлежит ему, даже если сейчас между ними прочная стена и клетка Джисона, прутья которой неизбежно начали деформироваться в нечто удивительное. — Так ты придёшь? — Надеюсь, что в этот раз будет действительно что-то стоящее. — Малыш! — Сонхва накинулся на Хана, расцеловывая его лицо. — Вот это я понимаю, нельзя делать выводы после первого раза! Вот только, — скептически оглядел Джисона, — в таком виде не стоит там появляться, но ничего, мы этим займёмся, — оббежал парня, подталкивая его в спину. — Тогда до встречи! Нам ещё многое надо успеть сделать.****
— А вы себе не изменяете, господин председатель. Похоже, старые привычки, как бы вы ни пытались от них избавиться, всё ещё преследуют вас, — Бан Чан расхаживал по гостиной, чем-то напоминавшей залы парижского Лувра, стены которого увешаны работами легендарных художников человечества. — Поразительно, — заворожённо всматривался в каждую деталь, в каждый мазок, оттачивая раздражительный звук каблуков гэта, — такая… непозволительная роскошь… для простого смертного. Согласитесь, выглядит странно? — провёл пальцами по позолоченной поверхности рукояти меча, поправляя указательным рубиновый перстень. — Захватывает дух, — встрепенулся Бан Чан. Кровь под ногами пачкала кончики каблуков. Трупы устилали путь Бан Чана, словно красная дорожка его личной славы. — За всё приходится платить, все мы рано или поздно предстаём перед судом и держим ответ за свои грехи, — Бан Чан склонился над мужчиной, стоявшим на коленях и удерживаемым людьми с томпсонами на плечах. — Как вы только выносите себя, председатель? — с необычайной нежностью убрал прядь волос с волос Джэ Ха. — Почему вы молчите? — склонил голову набок, продолжая мучительно терзать мужчину томным голосом. — К чему весь этот фарс? — осмелился посмотреть Джэ Ха в глаза пробудившегося дьявола. — Ради чего так отчаянно борешься? — Нет, — выпрямился Бан Чан, — это не борьба. Нет. Справедливость? Правосудие? — от удивления раскрыл рот. — Да. Да! Именно оно. Мне нравится это слово — «правосудие», — сел на кожаный с коричневой обивкой диван, откидывая руку на его спинку, закидывая одну ногу на другую. — И так. Начнём переговоры. — Переговоры? Лев никогда не говорит с овцой. Он перегрызает ей шею, избавляя от предсмертной агонии. — Не обольщайтесь. Вы всего лишь неуклюжий пастырь этих овец. Настоящий лев — лучшее, что из себя представляют благородство и уважение из всех существующих определений, и вы точно не подходите по описанию ни к одному из них, — вздохнул Бан Чан, отрицательно мотая головой, сдавливая переносицу пальцами. — И всё же не будьте так категоричны, ведь я хочу предложить вам искупление, — отмахнулся рукой, приказывая отойти своим людям. — Всё-таки я «спас» вашу жизнь, наказал непослушных собак. Смотрите, какой я молодец. — Бойня в казино… Сымитировал предательство совета, устроил покушение, сфабриковал улики и выставил всех нас виновниками? — усмехнулся Джэ Ха. — Кажется, мы совсем постарели, раз позволили обыграть себя мальчишке. Отец гордился бы тобой, — надрывисто, хрипло, с толикой желчи, словно выругался. — Вы мне подло льстите. Я лишь выполняю работу, которую мой отец не смог довести до ума. — Так ты… — Верно. Мой отпуск в Австралии прошёл весьма интересно. Столько всего нового… — от переполнявших эмоций Бан Чан неконтролируемо потрясывал голенью закинутой сверху ноги. — Надеюсь, и вы сможете слетать. Сиднейский оперный театр великолепен. Обязательно посетите его. Слышал… Ли Дана очень любила его? Ходила туда… вместе с сыном. Да что там. Её боготворили. Как же не восхищаться главной пианисткой? — резко поднялся с дивана Бан Чан. — Когда узнаёшь правду, испытываешь такую невообразимую гамму чувств, что откинуться хочется от передоза эйфории. — Чего ты хочешь? — Верности. Абсолютной верности. Я помогу вам оказаться в Голубом доме. А взамен вы сделаете мне один скромный подарок, — пальцем постучал себя по виску, — голова Премьер-министра. Вы ведь сможете подарить её?****
— Сколько нашли тел? — Хван облокотился о край стола, зажигая сигарету. — Семь. Множественные пулевые ранения. Причина смерти — кровопотеря, многочисленные повреждения внутренних органов, несовместимые с жизнью, — Сынмин раскладывал снимки изувеченных мужчин. — У одного даже головы нет. — Ничуть не меняется, — пробубнил под нос Хёнджин так, чтобы Ким не услышал, делая длительную затяжку. Он приоткрыл рот, окутывая своё лицо клубами дыма, сквозь которые виднелась его улыбка. Хван словно чувствовал, как никотин издевательски распространяется по его телу, нехотя впитывается в кровь, не желая доставлять удовольствие. «Значит, Бетховен жив. Неужели пощадил его после совершённого предательства?» — подумал про себя, с хрустом выгибая голову, расчёсывая выпершую грудинно-ключично-сосцевидную мышцу пальцами. Между ними была зажата почти истлевшая сигарета, видимо, одной опалённой пеплом ноги в том паршивом номере мотеля не хватило. — Как ты смог выбраться? — Сынмина разрывало от любопытства, отчего его дыхание перехватывало. — Я притворился официантом. Официально устроился на работу по поддельным документам. Ты же знаешь меня — ловкость рук и никакого мошенничества, — поджал губы Хёнджин, потрясывая в воздухе кистями. — Слишком просто, неужели там работают такие слепые бездарности? — огорчённо цыкнул Ким, ожидая чего-то в стиле голливудского фильма. — Казино номер один, чёрт его дери. — Меня интересует другое, — кинул тлеющий окурок в стакан с водой Хван, — кто твой информатор? — Истинный профессионал никогда не раскрывает своих тайн, — подмигнул Ким. — Да мы прям как муж и жена. Не успел я высказаться по поводу этого неуловимого мстителя, так ты сразу начал действовать, — усмехнулся Хёнджин. — Вот она — настоящая любовь, — послал поцелуй Сынмину, на что со смехом получил в ответ средний палец. — Будь осторожен, крошка, надеюсь, ты доверился проверенному человеку. — Не переживай. Всё под контролем. Или ты всерьёз думаешь, что меня так легко объебать? — Ну… — пожал плечами Хёнджин. — Ах ты засранец. Теперь оглядывайся по сторонам и не ложись спать набок — не то откушу, — Сынмин недовольно фыркнул, скрещивая руки на груди. — Продолжай раскручиваться вокруг борделей и наркопритонов. То, что все лидеры кланов убиты, ничуть не меняет ситуации. Начнётся междоусобица. Возможно, мы и сможем найти всех пропавших девушек, живыми или мёртвыми, неважно, по крайней мере, сможем вернуть контроль над общественным мнением. Насколько удалось продвинуться? — Так как мы действуем в одиночку и не с одобрения начальства, то получится куда больше по времени, чем могло быть. Из тридцати четырёх точек за ночь смогли зачистить только одиннадцать. И это лишь самые мелкие из них. — Главное — не дайте себя раскрыть. Вы же делаете всё, как я велел? — Да. Без каких-либо опознавательных знаков и символики пробираемся, травим гадов изнутри и анонимно докладываем в штаб. Парни знают, что делают и ради чего делают, не беспокойся, — одарил Хёнджина ободряющей улыбкой Ким. — Как в прошлом уже не будет. — И всё-таки интересно: как ты выжил тогда? В том аду. — Эх, это была самая прекрасная и одновременно ужасная пусанская ночь. Клянусь, никогда не ощущал дыхания смерти так близко. Незабываемое впечатление. Гляди, — Сынмин задрал тёмно-коричневый рукав рубашки по локоть, — аж мурашки по коже. До перестрелки мы разбились на команды, чтобы взять порт в клешни. Снаряды, что были на контейнерах, рванули прежде, чем мы смогли понять, меня взрывной волной выкинуло в море. Но… — Но? — уставился Хёнджин на Кима, всем видом требуя незамедлительного продолжения. — Там кто-то был. На лодках.Два года назад. Пусан. Республика Корея.
Сильнейший за последние десять лет циклон захватил Пусан, устанавливая свои порядки. Часть кварталов была обесточена, на город спустились сумерки. И только грозовые раскаты освещали улицы, на которых плыли вырванные с корнями кустарники, скамейки, велосипеды и самокаты, оборванные сильным ветром плакаты с рекламных стендов и афиш. Всё смешалось в убийственный водоворот разрухи. Два вертолёта, рассекая капли обрушившегося на Пусан ливня несущими винтами, постепенно приближались к порту. Угроза крушения была катастрофической, но приказ двигаться дальше, от которого зависел исход всей предстоящей операции, был превыше всего, превыше собственной жизни, так как от него зависела жизнь десятков, а то и тысяч гражданских лиц. Сынмин, свесив одну ногу, сидел на краю открытой двери вертолёта. В его ногах лежал М4, с оптического прицела которого стекала вода. Он вслушивался в звуки сирен, объявленных в городе, перебирая промокшую, но всё ещё тлеющую между зубов папиросу. — Командир, — обратился к Сынмину парень, лицо которого было закрыто противогазом, а волосы убраны на затылок, — позвольте побеспокоиться за вас! Прошу, отодвиньтесь от края, это слишком опасно! — пытался перекричать закладывающий уши дождь и шум, издаваемый винтом вертолёта. — Отста-ань, — протянул Сынмин, — дай насладиться зрелищем. Чувствую себя актёром в главной роли перед финальной серией! — Командир! Разве операцию не должен был возглавить Хван… Ой. То есть Принц. — По неизвестным мне причинам, его кинули за решётку. Ведётся какое-то следствие. Как только мы закончим, — выкинул папиросу в открытую дверь, — потребуем ответа, а если понадобится — разнесём там всё, чтобы освободить его. — Внимание! Мы приближаемся к портовым складам! Приготовьтесь к высадке! — Парни! — с воодушевлением обратился к товарищам по команде Сынмин. — У нас всего час, чтобы справиться со всем. Так давайте же наведём шороху и немного повеселимся! Сынмин накинул M4 на плечо и спрыгнул вниз, хватаясь за верёвку. Следом за ним по очереди начали спускаться сослуживцы. Ким, практически не касаясь земли, словно кошка, приземлился вниз и включил режим ночного видения, встроенный в глазницы противогаза, скрываясь за контейнерами, стоявшими в ряд по три яруса. — Операция по ликвидации Кристофера Бан Чана начата. — Помните: у вас не больше часа, — прохрипел мужской голос в рацию. — Да, директор. Парни, вы слышали? Приступаем. — Вокруг Сынмина собралось по меньшей мере десять человек. Он, жестикулируя пальцами, разбил товарищей на две группы, после чего они разошлись в разные стороны, условно разделив порт на две зоны возможного столкновения с противником. Штормовые сирены продолжали выть в городе, а дождь, казалось, усилился во сто крат. Ничего не настораживало, кроме того, что в порту было подозрительно тихо. Ни одной живой души или хотя бы признака её присутствия. Сынмин вместе со своей группой осторожно, шаг за шагом, приближался к портовому терминалу. — Командир. Да, здесь контейнеры с оружием на миллиарды вон. Неудивительно, что Бан Чан решил лично проверить целостность грузов. Сынмин сделал несколько шагов вперёд, после чего резко остановился, не слушая, что ему говорят. — Откуда они здесь? — стал рассматривать прожектора, которые начали появляться плотной массой на контейнерах под разным углом и на разных ярусах, по мере того как они продвигались вглубь порта. — Их не должно быть здесь, это неправильно! Внезапно порт озарило сотнями вспышек на фоне города, лишённого электричества из-за непогоды. — Ложись! — Сынмин рванул в сторону, хватая одного из товарищей за руку за собой, уклоняясь от пуль. — Это засада! Нас ждали! — Держать строй! Приготовиться к бою! Было крайне трудно занять позицию из-за открытой местности терминала, освещённого со всех сторон прожекторами. Пули летели в разные стороны, яростно вгрызаясь во всё, с чем соприкасались. Они дырявили контейнеры, нарушая целостность товаров, находящихся внутри. Сынмин выглянул из-за укладчика, точным выстрелом в головы отправляя на тот свет двоих, но, заметив в окне терминала гранатомёт, подскочил со своего места и прыгнул как можно дальше. Мощный взрыв выбил стёкла из кабины водителя, а огненное зарево ударило горячим потоком в спину Кима. Он с ощутимой болью во всём теле завалился на землю. — У нас потери! Повторяю! У нас потери! Нам срочно требуется помощь! — рацию Сынмина разрывало на второй линии от другой команды, уши заложило от взрыва, а в глазах всё плыло и темнело. — Повторяю, нам нужна помощь! — Вставайте! Ну же! — кто-то подбежал к Сынмину, помогая ему подняться. — Нам нужно перегруппироваться! Чёрт, ваши ноги! — сквозь многочисленные дырки на штанах сочилась кровь, осколки гранат задели ноги Кима, лишая возможности ходить самостоятельно. — Щенок… — надавил на кнопку рации Сынмин. — Щенок вызывает штаб, приём… Нам… нужна эвакуация… Повторяю… нам нужна эвакуация… Сослуживец донёс на себе Кима к отступающей команде, и они скрылись в глубине коридоров контейнеров. — Щенок вызывает штаб… приём. — В чём дело, почему они не отвечают? Вдалеке всё ещё слышались автоматные очереди. Вторая группа яростно вела бой, пытаясь отходить. — Все, кто ещё может сражаться, выдвигайтесь на помощь, — Сынмин простонал от невыносимой боли, ему наспех перебинтовывали голени, стараясь остановить кровотечение, — обеспечьте отход второй группы. Сваливаем отсюда.Наши дни
— Что было потом? Что с лодками? Прошу тебя, скажи, — Хёнджин впал в неконтролируемую истерику, душа ныла, отчаянно скреблась в закрытые двери, желая освободиться от беспощадной пытки. — Мы осуществили организованный отход, однако контейнеры, в которых, как мы предполагали, находилось оружие, на самом деле были напичканы взрывчаткой. — Как вы?.. — Прожектора. Их свет падал чётко на расположение детонаторов в каждом контейнере. И когда, казалось, что мы почти выбрались, началось огненное шоу. Грузы начали взрываться одним за другим, порт в считанные секунды охватило заревом. Кого-то сразу захватило огнём, — губы Сынмина подрагивали, а голос становился всё тише и тише от болезненного кома в горле, — а кого-то разнесло на куски. Единственным вариантом спасения было пробираться к пристани. К воде. Но когда мы вышли к ней, контейнеры, что стояли позади, взлетели на воздух — меня взрывной волной выкинуло в море. Из-за травмированных ног я не смог самостоятельно всплыть, да и сил практически не осталось, потерял слишком много крови. — Кто-то достал тебя из воды. — Ага. Единственное, что я помню, это расплывчатые фигуры двух водолазов, И парня. Там был парень. На катере. Я не смог разглядеть его лица — он скрывался за капюшоном, а из-за сраных капель дождя, попадавших в глаза, в принципе хер что-либо можно было увидеть. — Почему ты ничего не рассказывал раньше?! — Потому что ты не спрашивал! — накричал в ответ на Хвана Сынмин, больше не выдерживая его нравоучений. — Ты был настолько раздавлен, настолько закрылся в себе, что даже не смог по-нормальному навестить меня в госпитале, — прикусил язык, — присылал эти ублюдские лилии и корзину фруктов. Мне хотелось надеть её тебе на голову. Хёнджин запрокинул шею, едва сдерживая слёзы. Хотелось взять пистолет и пробить мозги, или же схватить нож и прорезать улыбку от уха до уха. Тяжесть вины за погибших товарищей оказалась настолько велика, что Хван планирует расплачиваться за неё до конца жизни, пока не искупит её. — Прости. Конченый эгоист. Я и представить не мог, что тебе пришлось испытать. — Знаешь, иногда твой эгоизм и умение лезть на рожон застаёт наших врагов врасплох, — попытался успокоить Хвана Ким, но вышло, как обычно, херово. — Вспомни дело в Тэгу. — Это была чистая случайность. — Ах случайность? — чуть не засмеялся Сынмин. — Да ты специально позволил себя схватить! Только так мы смогли узнать все уязвимые места. Ещё и прикинулся тогда полумёртвым. Ты можешь обманывать кого угодно, Джинни, но я-то знаю, как ты любишь отдавать парням все заслуги, отводя себе второстепенное значение. Ладно, давай не будем. Так, что тебе удалось узнать? Человек в маске. Ты нашёл его? В кармане брюк Хёнджина завибрировал телефон. Он не спеша докурил последнюю сигарету в упаковке, словно оставленную на очередной чёрный день, которых у него сотни на каждом часу, и достал его. Восторг, предвкушение, азарт — все эмоции смешались в унисон. Хван прикусил губу, вскидывая вверх брови. Тело горело, трепетало, зудело от того факта, что добыча сама идёт в руки и вовсе не сопротивляется. — Кто это? — покосился Сынмин на Хёнджина, не понимая, что заставило его впасть в экстаз. — Пора немного поработать, начальство сильно волнуется. А ты говорил, что там работают одни бездарности, — покрутил телефон перед лицом Кима. — Вот — учись. Сынмин, ничего не понимая, остался в гордом одиночестве, один на один с хаосом квартиры Хвана.****
Алая дымка текла по земле, обволакивая ноги молодых парней и девушек. Они растворялись в искусственно разогнанном тумане. Их силуэты, словно серийная съёмка, мелькали в периодически возникающих белых вспышках подцветок. Они обступили несколько LaFerrari, задыхаясь в тесноте прижатых тел, и танцевали. Их движения были никчёмными, никакого профессионализма, никакой связанности между собой. Они обрывались, оставались незаконченными, и на этих обрывках рождались новые. Несколько девушек, в укороченных до ягодиц шортах и бикини, забрались на крыши машин и изящно изгибались телами, проводя по ним пальцами, утопая в подступающем возбуждении. Они не испытывали никакого дискомфорта, никакой скованности, никакого отвращения и презрения, наслаждаясь тем, как их одаривали десятки и мужских, и женских глаз. Тюнингованная в языках пламени Toyota на боку объехала танцующих, издавая будоражащий рёв под капотом. Две девушки выглядывали из её окон, распивая сладкий мартини, двигая задницами в такт замедлившейся музыке. Где-то вдалеке раздавались радостные вскрики и свисты. Две Gallardo практически одновременно пересекли черту финиша. Они объехали друг друга по кругу и закружились, одновременно очерчивая шинами круги, визг которых заглушал десятки голосов, после чего синхронно остановились напротив. Двери приподнялись, и девушка, стоявшая в толпе, рванула к водителю серебристой Gallardo. Он жадно прижал её к себе, поцеловал, прикусывая губы, срывая желанный стон с её губ, и водил пальцами по её бёдрам. Однако гул сменялся шёпотом, музыка — гнетущей тишиной, а танцующие повсюду люди в брендовых шмотках вокруг итальянских спорткаров расступались при появлении в поле зрения чёрной Maserati с чудовищно-голубым светом фар. Они безуспешно пытались заглянуть внутрь салона — тонировка стёкол мешала увидеть водителя. Но проявлять чрезмерную любопытность было последним невежеством, ведь каждый на подобной тусовке знает, кто это. Разве возможно не знать Ли Минхо — одного из ярых фанатов навороченных итальянских тачек и опытных уличных гонщиков столичных улиц? Он может отрицать сколько угодно, что является лишь любителем, что появляется в подобных местах, чтобы развеять скуку и непонятную никому, кроме него, обременённость. Его уже признали. Им уже восхищаются эти капризные детишки, у которых вместо мозгов деньги, разврат и дешёвые потаскухи. Колеса скрылись за красной дымкой, а Maserati словно плыла по её поверхности, как неутешительный вердикт для тех, кто осмелился сегодня бросить ей вызов. Но всё это лишь второсортная чепуха. Сегодня он здесь не ради этого. Не ради очередной лёгкой победы. Сегодня всё намного сложнее, и не факт, что Ли сможет выйти победителем. Он уже ощущает себя проигравшим, уже чувствует свой крах, но всё ещё продолжает бороться, чтобы добиться своей цели. Добиться Хан Джисона. Минхо судорожно бегал глазами, пытаясь отыскать в толпе разодетых клоунов одного единственного лицемера, лишённого всякого вкуса. Но это и нравилось ему. Нравилось, что за этой серой оболочкой посредственности скрывается прекрасное создание, не подпускающее к своей красоте никого, даже самого себя. Минхо остановился около линии старта, вышел из Maserati, ловя на себе полные уважения взгляды. Кинув ключи подбежавшему к капоту механику, он, не обращая ни на кого внимания, впрочем, как и всегда, уверенно двинулся вперёд. Этот мятный запах одеколона невозможно спутать ни с чем, его невозможно забыть и выкинуть из головы. Он навсегда стал тем образом, который беспощадно разрывал Минхо изнутри, вдыхая новый глоток жизни, смешиваясь с ароматом свежевыпеченного медовика. — Не надоело носиться туда-сюда? Что за ребячество. Минхо облегчённо выдохнул после десятиминутной беготни и наконец-то услышал желанный голос. Обернувшись, он впал в лёгкое оцепенение и, словно голодный зверь, давясь избытком слюны, рассматривал Хана, хватаясь глазами за каждую его частичку. Кожаные штаны облегали талию, выделяя её контур, отчего у Минхо всякий раз сносит голову, а чёрная футболка-оверсайз, с разрезанными руками, оголяя плечи, гармонировала со свисающей набекрень шёлковой рубашкой оттенка бирюзы. Волосы цвета горького шоколада лишили Хана образа замарашки. Вместо этого перед Минхо стоял уверенный, дерзкий во взгляде парень, который смог сочетать в себе всё лучшее. Он хочет его. Нежно. Грязно. Везде и сразу. — Что ты сделал с тем бельчонком? — усмехнулся Ли, удерживая каждое мгновение и каждое сказанное Хану слово, как самое сокровенное. — Запер. На одну ночь. Пускай подумает о своём поведении. — Согласен, ему требовалась взбучка. Но не переусердствуй. Жалко терять этого очаровашку вот так. — Так значит, гонщик? — вскинул брови Джисон, продолжая упиваться бессмысленной для остальных игрой взаимных подколов, имевшей смысл лишь для них с Минхо. — Это впечатляет. Одеваешься как плешивый аристократ, ходишь в дорогие заведения, но при этом возишься в грязи и пылюке. Что дальше? Раз уж решил показать мне все места своей славы, то не тяни, хватит интриг. Это ведь твой план, — развёл руками Джисон, — показать мне всю эту дикость… эту… свободу, а потом затащить в постель и трахнуть? — Трахнуть, — не стал отрицать Минхо, одобрительно кивая, — но не только. Секс будет лишь прекрасным дополнением, вишенкой на торте нашего с тобой маразма. Всё самое интересное ещё впереди. Но об этом мы поговорим после гонки. — Много на себя берёшь. Сосредоточься, иначе я стану свидетелем твоего позора. — Ты пожалеешь об этих словах, когда увидишь, чем всё закончится, — Минхо ухватился за серебряную цепочку на шее Хана и сорвал её. — Это — на удачу, — положил в карман, возвращаясь к линии старта. Джисон улыбнулся, отчего в ту же секунду удивился и снова вернул холодное, отталкивающее выражение своему лицу. Он наблюдал за происходящей суматохой стритрейсеров. Они приоткрыли свои капоты, выпячивая напоказ самое ценное, и с гордо вздёрнутыми головами позволяли девчонкам натирать их тачки, купленные за деньги богатеньких мам и пап. Хан, ослеплённый обилием дорогих спорткаров, прохаживался вдоль машин, словно рассматривал композиции в выставочном зале, те самые, которые ограждены от зрителей, к которым нельзя подходить и дотрагиваться. Всё для Джисона было в новинку, всё было незнакомым, одновременно пугающим и непозволительным, как сладкий мучительный сон. Он немного опешил, когда увидел чёрный Corvette, стоявший изгоем от остальных в сторонке, а его хозяин удручённо облокотился на голую бетонную стену. Из густой каштановой шевелюры, закрывавшей лоб и верхние веки, торчала белокурая прядь волос. Один глаз был закрыт повязкой, а вместо дорогой серьги-каффы была обыкновенная кнопка и какая-то безделушка, напоминавшая по своей форме колокольчик. — Боже мой, — сделал несколько глотков ирландского эля Сан, — это место один сплошной модный приговор. Папочка против не будет? — Ты недалеко ушёл. Этот цвет тебе идёт куда лучше, чем красный. — О-о, а твой, как бы ты ни пытался, всё равно не скроет твою правильность и непоколебимость во всём, — улыбнулся Сан, случайно обливая свою футболку элем, мокрая часть прилипла к его груди, очерчивая накачанные мышцы, — но тебе всё равно идёт, правда. — Ругнулся под нос, осматривая футболку. — Извини, делать комплименты — совершенно не моё. Сонхва тут шепнул, что ты играешь на скрипке? — достал портсигар из заднего кармана джинс. — Хочу обязательно послушать. Говорят скрипка — состояние души, и когда человек играет на ней, то все его эмоции и чувства сразу становятся известны окружающим. Словно исповедь. Поразительно, что музыка может делать с людьми. Почему ты здесь? Неважно, я уже знаю. Минхо и тебя приворожил своим дьявольским обаянием. — Это не так. Всё немного иначе. Враньё. Хоть раз скажи правду, твою мать, Джисон. Хоть один раз в жизни сознайся в своих желаниях и истинных целях. — Этот мир слишком жестокий по отношению к таким праведникам, как ты, — хмыкнул Сан, с презрением рассматривая Хана. — Твоя честность, твоя бескорыстность, которая на хер никому не сдалась, станет твоей могилой, — закурил коричневую папиросу, с улыбкой выпуская клубы дыма на волю. — Твоё стремление казаться сильным такое идиотское, вся твоя беспомощность и слабость так и лезут наружу, потому что твои принципы всего лишь обман, пустышка, — выкинул папиросу в лужу Сан, отрываясь от холодной бетонной стены. — Скажешь, откуда я всё это знаю? Твоё выражение лица так и кричит всю правду о тебе. Мой тебе совет, найди то, что действительно принесёт тебе счастье, станет твоим личным раем. — А что приносит счастье тебе? Быть обдолбанным и валяться потом в собственном дерьме? Это ты называешь счастьем? Сан сжал кулаки и, оставив выпад Хана без ответа, сел в Corvette, выруливая к старту. — О, малыш! — подбежал к Джисону Пак, приобнимая за плечо. — Вижу, Сан завладел твоим сердечком! Он был одет в белую рубашку без рукавов, тело обтягивал угольный корсет, переходящий в зауженные джоггеры, а руки были скрыты по локоть чёрными бархатными перчатками, яркий вызывающий макияж в сочетании с малиновой укладкой волос создавал образ утончённой и изысканной натуры. — Тогда поболей за него сейчас, гонка обещает быть невероятной! — Что за вздор? — пробубнил под нос Хан, скидывая с себя руку Сонхва. Джисон был в шаге от того, чтобы уйти отсюда. Однако он пообещал самому себе, что застанет момент, когда Maserati пересечёт финишную линию, оставляя всех позади глотать её выхлопы. Этого хотел не только он, этого хочет и Минхо, давший всем своим видом понять, что нуждается в нём, нуждается именно в его поддержке. Необъяснимая связь, которая установилась между ними практически с первого дня знакомства, не позволяла так легко избавиться от тех чувств, что ими двигали. Хан от недовольства стукнул себя несколько раз по плечу, решив сдержать негласное обещание, оставшись здесь до самого конца. Вместе с Сонхва они подошли к линии старта, где уже собралась огромная толпа, скандируя имена водил и выкрикивая слова поддержки тем, на кого поставили кучу бабок в этом заезде. Как только грид-гёрл оказалась перед машинами, четыре монстра взревели в едином унисоне. — Мы все любим добиваться своего! Но помните одно, — девушка выставила палец, вздёргивая подбородок, — главное… не попасться, — двигатели прогремели в знак согласия. — Внимание… — она подняла вверх руки, облизывая пересохшие от красной помады губы, в улыбке поворачивая голову к зрителям. — Марш! — И до упора нагнулась к земле. Maserati за считанные секунды вырвалась вперёд, оставляя Corvette и ещё два спорткара итальянской марки позади. Минхо ловким движением переключил передачу. Стрелка на спидометре быстрыми темпами перевалила за двести и продолжала набирать обороты. Фары противников в зеркале заднего окна становились всё мельче. Однако неожиданно оказавшийся впереди Corvette вырвался на первом повороте вперёд Минхо, издевательски мигая задними фарами. Но это лишь раззадорило Ли. Он не собирался соревноваться сегодня на полном серьёзе, в особенности против Сана — они не могут быть противниками, дружба между ними перевешивает всякую конкуренцию. Сегодня Минхо здесь исключительно ради одного человека, который всё-таки остался ждать, чтобы увидеть его триумф, который он хочет разделить с ним, пускай даже на расстоянии. Ли поравнялся с Corvette'ом уже на следующем крутом повороте. Им было плевать на то, кто из них победит, важно, что они испытывали сейчас, рассекая по столичным улицам вместе, разделяя кайф от бешеной скорости на двоих. Хан, наблюдая за стремительно приближающимся Maserati обхватил себя руками от дикого волнения, вцепившись пальцами чуть выше локтей. Все внутренности выворачивались наизнанку, а мысли были заняты лишь одним словом. Победа. Победа. Пускай он победит. Стоять на одном месте становилось невыносимо, тело начало покрываться потом и неприятно зудеть под одеждой. — Копы! Копы! Нас раскрыли! Поднялась паника, люди рванули со своих мест. Хан растерянно поглядывал по сторонам, не понимая, что происходит. Вдалеке сверкали с десяток красно-синих мигалок, а вой полицейских сирен нарастал. Волнение переросло в страх. Ноги предательски подкосились. Хан сделал несколько шагов, пытаясь пробраться сквозь разбегающуюся толпу зрителей, однако ощутил сильный удар с боку, отчего завалился на землю, сдирая на локтях кожу. Джисон был готов заплакать: таким беспомощным и максимально уязвимым он не чувствовал себя никогда. Надо было уходить, когда появилась возможность. Какого чёрта остался? Ради кого? Странного придурка, что переплачивает за заказы? Мазохиста, который наблюдал со стороны, как тебя обжимает какой-то парень в клубе? Хотелось от безысходности драть на голове волосы. Хан почувствовал сильную хватку. Всё происходило молниеносно. Минхо схватил Джисона за запястье и побежал с ним к Maserati, сажая на переднее пассажирское. Не успевая сесть, он отточеным движением вывернул руль, делая полукруг в другую сторону от приближающихся полицейских машин и, резко переключаясь между передачами, с визгом шин рванул вперёд. Минхо, в надежде оторваться как можно скорее, вилял между узкими улочками пригорода. Две полицейские машины попытались перекрыть ему движение, однако столкнулись между собой, а Maserati, поднявшись по деревянным балкам, перепрыгнула их, моргая фарами. Разбив полицейские ряды на части, Минхо вывернул на трассу вдавил педаль со всей силы, что имелась, радостно вскрикивая от ударившего по мозгам адреналина. — Разве это не улёт? — расслабленно откинулся на сидение, немного снижая скорость. — Боже, давно не испытывал таких чувств. Тебе нравится? Минхо посмотрел на Хана, и его улыбка разлетелась на мелкие осколки, полосуя паскудный язык. Джисон закрыл уши и склонился к коленкам, трясясь от страха напуганным зверёнышем. Ли остановился у обочины. Попытался коснуться Хана. — Не трогай меня! — оттолкнул Минхо, разъедая заплаканным лицом до костей. — Зачем я вообще попытался что-то поменять в себе? Какого хера увязался за тобой! Да ты идиот, Хан Джисон, раз смог довериться какому-то сумасшедшему проходимцу! Да я… Минхо притянул Хана к себе, робко, словно неуверенный в себе подросток, поцеловал его, смахивая с щеки слезинку. — Прости меня, — аккуратно убрал с мокрого лба Хана локон, прижимаясь к его лицу своим, не встречая сопротивления, а скорее, наоборот — едва уловимую податливость. — Я хочу домой, — всхлипывал Джисон, позволяя Минхо и дальше находиться непозволительно близко к себе, утопая в тепле державших его мокрое от слёз лицо ладоней. Минхо кивнул несколько раз, отчего их носы тёрлись друг о друга, вызывая у них приятный мандраж во всём теле.****
Лёгкое безумие человека всегда приводит к прекрасным, одновременно с этим ужасным идеям. Играть с ним становится опасно, исход может оказаться непредсказуемым. И Феликс, находясь во власти таких идей, получает от жизни всё лучшее, самое неземное и несравнимое ни с чем удовольствие. Видеть, как все твои враги рвут друг друга на куски, оказалось куда прозаичнее, чем Феликс мог себе представить. Он не хотел, чтобы всё заканчивалось, не хотел объявлять антракт в собственной постановке, ведь кульминация всего ещё была впереди. И чем ближе Феликс подбирался к ней, тем больше впадал в беспамятство от наслаждения. Говорят, месть — это блюдо, которое подаётся холодным. Но только не в случае с Феликсом. Он нагрел его до сотни тысяч градусов и теперь издевательски прыгает через нарастающий пожар, подкидывая в него всё больше дров. — Господин, вы можете замёрзнуть. Я принесу вам горячего чая. — Не нужно, — потряс в воздухе стаканом виски, — ты столько лет служишь верой и правдой. И не надоело терпеть мои капризы? — Феликс распластался по краю бассейна, в котором уже несколько часов плавал обнажённым, наслаждаясь лучами уходящего заката и появлением полумесяца на небе. — Я просто смог понять вас. Не думал, что вы окажетесь столь сильным и стойким в этом мире. — Ох, когда вспоминаю день нашего знакомства, хочется раздолбать всё к чертям. «Это смазливое личико, эти её лисьи глаза — так и хочется выцарапать», — недовольно цыкнул Феликс. — Мразь. Дворецкий усмехнулся от того, как Феликс паясничал, цитируя слова госпожи Бан. Он склонился к парню, подливая ему из хрустального графина новую порцию виски в опустошённый стакан. Феликс же отстранился от бортика, ложась спиной на поверхность воды, пытаясь как можно дольше держать у себя в голове мелодию фортепиано, которую играли для него на веранде особняка из кофейного мрамора в два этажа. Звуки трескавшихся в уличном камине дров ласкали слух Феликса, вызывая расслабленность в теле, которое уже давно окоченело от холодной воды, но это ничуть не мешало наслаждаться маленьким мирком богатея, частью которого он никогда не являлся, но смог стать его главным героем. Быть всеми желанным оказалось проще, чем Феликс мог предположить. Главное — показывать остальным то, что они хотят видеть, говорить то, что они хотят слышать, и тогда все двери становятся открытыми, а ты для них становишься единственным и неоспоримым центром внимания и благородства. Они готовы боготворить, возносить тебя до небес, не замечая, как сами же душат себя, сами хоронят заживо, вставляя безымянный крест в крышку собственного надгробия. А ему лишь остаётся положить букет цветов, прочитать проповедь и идти дальше. — Он здесь. — Да ладно, — присвистнул Хван, толкая дворецкого, осматривая «скромное» поместье Ли. — Знал, что тебе понравится, — улыбнулся Феликс, продолжая плескаться в бассейне на спине. — Вы правы. Так меня разве что встречают только в борделях, — сел на раскладное кресло Хёнджин, наблюдая за очаровательной непринуждённостью Феликса, за тем, как он грациозно, словно львица, изгибается хрупким худым телом, заманивая в очередную ловушку, в которую Хван теперь вряд ли попадёт, либо уже попал, просто ещё не осознаёт до конца. — Поверь, это намного лучше, чем ты можешь себе представить. Феликс подплыл к бортику и вышел из воды, накидывая полупрозрачный вишнёвый халат с глубоким вырезом на шее. Хёнджин же продолжал смотреть, на мгновение задерживая взгляд на шрамах, что были на руках парня. — Вы всегда так делаете? — Что именно? — Принимаете в гостях сотрудника, которого наняли, виляя перед ним голой задницей? — усмехнулся Хван, подмечая идеальный контур ягодиц Феликса. — Я, конечно, не против — могу ублажить вас прямо сейчас, но боюсь, что вашим людям, которые охраняют это чудесное место, словно крепость, не понравится. — Эх, значит, сюрприз не удался, — Феликс сел напротив Хёнджина. — Ну, учитывая всё то убожество, что я увидел там, кое-что меня всё-таки смогло удивить. — И что же? — Феликс наклонился вперёд, заинтересованно склоняя голову к плечу, улыбаясь Хвану. — Например, ваша актёрская игра. И то, как люди верят вам. Вы ведь могли выиграть, зачем подтасовали карты? Даже порвали для этого свой прелестный аксессуар на жилете, который наверняка измерялся несколькими жизнями этих богатеньких идиотов, — Хёнджин забрал стакан из рук Феликса, болтыхая в нём оранжевую жидкость, представляя, как сильно и приятно она обжигает его горло. — Возможно, если бы дилер оказался полным лузером, то тасовка по-индийски для него действительно самый простой способ из всех. Но даже новички должны знать, что подобным образом можно подмешать карты в пользу игрока, — опустошил стакан. — А ещё, венецианская маска, сделанная на заказ. Прям одна сплошная комедия. — Правда действительно заключается в том, что все они, как ты выразился, лишь богатенькие идиоты. Они хотят пить дорогое вино, ездить в сопровождении шофёра на напыщенные мероприятия затем, чтобы потешить своё самолюбие. Свою исключительность. Я всего лишь маленькая безобразная фея, что исполняет их желания. Разве в этом есть что-то плохое? Приносить людям радость? Зато смотри, как они благодарят меня, — оглянулся оценивающим взглядом по сторонам. — Так это правда. Вот почему Хан Джун вытащил тебя, — перешёл на неформальное общение Хван. — Новая звёздочка и всё такое. Я два года пытался выследить тебя. Все наивно полагали, что вас девять. — Мне нравится. Наконец-то ты начинаешь соображать. Возможно, зря я тебя недооценил, — выдохнул Феликс, откидываясь на шезлонг. — Жалко их всех, умерли такой страшной смертью. Кстати, а тебе понравился мой подарок? Нет ведь ничего ценнее, чем спасённая жизнь ближнего твоего. И правда, самая страшная и захватывающая пусанская ночь, которая только была. А главное, всё в стиле Голливуда, который так любит господин Ким, — рассмеялся Феликс, немного приподнимаясь в сидячее положение. — Что? — недоумённо выгнул брови Хван, боясь услышать то, во что поверить было крайне сложно. — «Я не смог разглядеть его лица, а из-за сраных капель дождя в принципе хер что-либо можно было увидеть». Ну а так? Видно хорошо? Да. Очень.
