Безобразная фея

      Золото и пастельный мрамор — холодная роскошь особняка сжирала Чонина заживо.       «Не вмешивайся», — умолял его самый обожаемый и любимый меценат, пытаясь уберечь от капризов судьбы, её острых когтей, способных как подхватить и вознести до небес, так и разорвать в клочья.       Но, похоже, всё без толку.       Он стоял на низком, округлом пьедестале каменной статуей — той, какие обычно выставляют в музеях с табличкой «Не прикасаться» Каждый визит к старому извращенцу определённо подразумевал преступление против морали, однако слишком многое говорило заткнуться и не причитать. Стресс превалировал настолько, что воздух, пропитанный тяжёлым ароматом лилий, дрожал от напряжения над Чонином.       Белая туника второй кожей драпировалась вокруг его тела, оставляя открытыми самые сокровенные изгибы. Озабоченный взгляд напротив с мерзкой жадностью скользил по линиям впалых ключиц, мягкому грудному рельефу, едва видневшемуся прессу под диафрагмой.       Истуканом Чонин ловил переливы арф и флейт, вившихся вокруг него. Объект ненависти вальяжно восседал среди вышитых редкими камнями простыней и подушек. Подле были расставлены подносы с фруктами, сосудом и кубком для вина. Отточенными движениями смазливые юноши разминали дряблое тело и, несмотря на весь изврат, позволяли себе бросать кокетливые взгляды в стремлении привлечь внимание. Но мутные, безумные глаза бегали по скульптуре, что распаляло у них жгучую ревность. И когда пальцы мужчины дрогнули, поманив Чонина за собой, они были готовы кинуться на него и изничтожить.       «Я прошу тебя остановиться! Хватит!» — кричал в голове голос, от которого у Яна подкашивались ноги.       Что-то перевернулось внутри, когда парень вплотную приблизился и почувствовал скользящую вдоль бедра ладонь. Чонин едва сдерживался, чтобы не схватиться за запястье и не отбросить навязчивую руку.       — Ты возбуждена, моя Афродита, — мужчина ощутимо сдавил взмокшую ягодицу.       Чонин так и порывался рассмеяться прямо в лицо от подобного умозаключения. Потому что вспотел он только лишь из-за того, что старался сдержать своё желание врезать промеж глаз. И снова почувствовав власть над выродком, Ян блаженно прищурился, подаваясь навстречу. Пленительная улыбка дрогнула на лице, тело понесло вперёд без раздумий. Он оседлал мужчину, потираясь задницей о его пах, и запустил пальцы к себе в волосы, немного откинувшись назад. Ткань сползла сильнее, и теперь Чонин оставался практически голым. Казалось, музыка стала сильнее, надрывалась, пытаясь поспеть за разбушевавшейся страстью. Мужчина заломил Яна и, перевернув на спину, стал выцеловывать каждый сантиметр его тела. А Чонин издевательски стонал, изворачивался, имитируя подступающий от ласк оргазм. И в ту же секунду улыбался от понимания — ни малейшей тени сомнения в его действиях. Ему верят и даже не подозревают, что у всех находящихся в комнате на шее уже сверкает лезвие ножа. Пришло время переходить к самому главному. И, может быть, потом получится узнать что-нибудь новое. Интересное. Что обязательно поможет Сынмину и…       — Пошли вон.       Чонин вздрогнул.       Его игра закончилась, не успев начаться. Он помнит. Приглушённый, спокойный голос. Помнит острые черты лица в тусклом свете парковочных столбов. И глаза. Да, глаза, что смотрели с интересом и ироничным сочувствием. И Ян не понимал: то ли эта надменность раздражала, то ли вызывала ответную заинтересованность. Слишком много мыслей в голове в сопровождении предательского трепета.       — А ты жди за дверью.       Поравнявшись с Императором, Чонин осмелился посмотреть напрямую. Вот только в ответ его ничем не удосужили — лишь сильнее выводящим из себя безразличием. К счастью, коротким, и теперь Ян надолго запомнит ухмылку и подмигивающий вдогонку взгляд.       За дверью всё подозрительно стихло, и, почему-то из сучьей вежливости, возникшей из ничего, Чонин не кинулся к створке подслушивать, а, затаившись, присматривался вокруг к интерьеру. Вот только волнение никуда не ушло. Нет, наоборот, оно разгоралось сильнее и сводило до судорог. Ян в принципе не обязан был слушаться, мог спокойно сорвать с себя безвкусицу и убраться прочь, однако парень покорно выжидал каждую минуту. Скоро начала одолевать усталость, и по этой причине Чонин подошёл к подоконнику, интуитивно смахивая с него возможный слой пыли. Прижавшись к проёмному косяку, Ян запрыгнул на холодную поверхность. Он без интереса взглянул на дверь и томно выдохнул. Снова притаился и упивался тишиной до звенящего шума в ушах. И когда веки потянуло вниз, всё внутри вздрогнуло.       За дверью послышались выстрелы.       Так Чонина ещё никогда не мурашило от осознания, что прямо за стеной валяется теперь чей-то труп.       Засуетившись, он растерянно выбежал в центр просторного зала, в котором даже спрятаться нет возможности. Со скрипом дверь позади открылась, и Чонин застыл, медленно поворачиваясь к открывшемуся виду.       Старый выродок мёртв.       Бан Чан изваянием замер спиной к Чонину, ни разу не шелохнувшись. Под его ногами медленно растекалась кровь, пачкая окантовку лакированных туфель. Плечи немного приподнимались от редкого дыхания. Его каменная стать пугала Яна намного больше, чем бездыханное тело под ногами. Чонин съёжился сильнее, и если он сейчас растворится прямо в воздухе, то будет чрезмерно благодарен всем немыслимым богам. Словно загнанный зверь, он притаился в ожидании реакции Императора на невольного зрителя кровавой инсталляции. Пожалуй, это самая жестокая развязка, в которой Чонину посчастливилось участвовать.       — Приятно удивлён. Извини, что пришлось так долго ждать. Голоден?       Чонин молчал.       Ноги приросли к полу, лишая возможности совершить любое телодвижение. Бан Чан неспешно подошёл к нему, оглядывая неподобающий вид, и лишь на мгновение бросил короткий взгляд исподлобья, пока поправлял ткань около груди. Мужчина не нарочно коснулся тыльной стороной пальцев подреберья Яна, из-за чего последний ощутимо вздрогнул.       Тёплые, немного огрубевшие.       — Зачем?       — Это секрет, — отстранился с улыбкой Бан. — Он знает?       Ян выдержал короткую паузу, а затем отрицательно замотал головой, опуская взгляд. Но спрятать глаза от пожирающего до сих пор стыда перед любимым не позволил Бан Чан. Мужчина поддел его подбородок, вынуждая Чонина привстать на кончики стоп. Снова Император смотрит на него с сочувствием и одновременно с презрением. Снова пытается что-то вырвать из глаз, вывернуть наизнанку душу, чтобы увидеть нечто сокровенное, что бы заставило воспринять Яна иначе. Они оба прекрасно понимают, что значит идти на жертвы ради любви. Знают, каково становиться самым отвратительным существом, чтобы спасти то, что дорого.       Их пребывание здесь говорит само за себя.       — Красивые.       — Что? — вырвался из оцепенения Чонин.       — Глаза у тебя красивые. Хитрые, завораживающие. Как у фенека.       Ян пытался возразить, но только промычал, жадно хватая воздух. От столь трогательного волнения Бан Чан тихонько рассмеялся.       — Не стоит идти на такие жертвы. Он этого недостоин.       — Как и Ёнбок, — отрезал Чонин, отступив на один шаг назад перед страхом схлопотать по лицу. Но ничего не произошло. Напротив, Ян стал свидетелем глубокой печали в мёртвых глазах мужчины. И несмотря на явную смерть, они теплились.       Бан Чан быстро проморгал, как будто ничего и не произошло, и в свойственной манере улыбнулся.       — Думаю, что нам обоим стоит задуматься о правильности решений. У тебя, по крайней мере, есть шанс.       Мужчина склонил голову, чем в очередной раз обескуражил Яна, и, оставляя наедине с гложущими мыслями, ушёл.       Стук его туфель остро отдавался в ушах Чонина. Парень прислушивался, всматриваясь в бездыханное тело в соседней комнате.       Он не хотел его убивать.       Ему не оставили иного выбора.       Похоже, так выглядит человек, смирившийся с неутешительной судьбой, и страшно осознавать, что таким образом выглядит крик о помощи.       Больше никакого бусидо не существует.       Чонин наконец-то пришёл в чувства, стал часто и глубоко дышать. Всё ещё растерянный он рванул следом за Императором, едва не влетая ему в спину на улице.       — Не думаешь, что это невежливо?       — Извини? — вздёрнул от удивления брови мужчина.       — Спрашивать у человека, голоден ли тот, и ничего не предлагать взамен.       Теперь замешкался и Бан Чан.       Он, конечно, мог представить что угодно, но не такие откровенные замечания в мелочах сказанных слов.       — Поехали, — немного промолчав, выдал Бан. — Только переоденься, выглядишь ужасно.       Чонин неосознанно улыбнулся, соглашаясь коротким кивком с доводами мужчины.

****

      Болезненная тишина, из которой вырывался раздирающий женский плач на грани отчаянного вопля, захватила каждый уголок хризантемной комнаты.       Богатые убранства померкли, превратившись в похоронные сатины.       Маска безразличия рухнула, и сопротивляться запертым чувствам теперь стало бессмысленно.       Е Сыль сжимала с остервенением простынь, запихивая кусок ткани в глотку, чтобы приглушить крики.       Она ударила себя несколько раз ладонью по голове, а затем в порыве истерики вырвала прядь волос, сжимая в крепкие тиски.       Женщина отказывалась верить в произошедшее.       Она не успела.       — Пожалуйста, скажи, что ты ещё жив. Я умоляю тебя!       Е Сыль неестественно выгнулась.       Оглушительный вой разорвал её окончательно.       Женщина схватилась гладкими, тонкими пальцами за шею, пытаясь стянуть кожу. Сжимала вокруг неё ногти до видимых царапин.       Осознание оказалось невыносимым.       Она больше не обнимет его. Не услышит, как он играет на скрипке. Больше не увидит его улыбку со сцены. Больше не сможет восторженно встать и рукоплескать. Она так и не увидит его в стенах Ла Скала. Е Сыль, мечась в истерическом припадке, свалилась с кровати на пол спиной кверху. Женщина поднялась на дрожащих ногах и, не удержав равновесия, завалилась на прикроватную тумбу, сбивая светильник.       Тело кипело от пота. Сорочка нежного розового оттенка облипала её, выделяя каждый контур истощённой, но по-прежнему прекрасной женской фигуры. И когда женщина развернулась, то задрожала.       Из дверного проёма на неё смотрел Сонхва.       Он с улыбкой наблюдал за творящимся хаосом в комнате мачехи и словно безучастно подталкивал её к дальнейшим действиям. Вот только за ним скрывался такой же страх и бессилие, которые женщина, к сожалению, была не в силах сейчас разглядеть. Он сочувствовал, но не стремился это делать в открытую.       — Я предупреждал. — Пак приглушённо рассмеялся, пустившись во все тяжкие. Скрывать чувства теперь напрасно. — Поздравляю, теперь вы в аду.       Е Сыль медленно подошла к парню, пугающе всматриваясь в его черты лица. Она медленно протянула к нему ладонь и в ту же секунду схватила за воротник обеими руками, на что Сонхва лишь усмехнулся.       — Из-за вас погиб Джисон. Из-за ваших игр. И ваш супруг, к слову, тоже. — Он склонился к женщине, к самому уху. — Понравилось водить дружбу с… Бан Ёнбоком? Отец знал о сговоре. Он знал всё с самого начала. И поймал вас на ошибке.       По щекам Е Сыль безудержно покатились слёзы.       — Вы сделали ему такой замечательный подарок, что теперь всё, к чему стремились, рухнуло в один момент. — Пак отвернулся, поджимая губы. — А я надеялся, что наконец-то смогу сбежать из этого кошмара. Однако снова вынужден забиться в угол.       — Пошёл вон. Ненавижу. Ненавижу вас всех.       Е Сыль сильно трясущимися руками отпустила пасынка и вернулась на кровать.       — Совет: не смейте с кем-то связываться. И не пытайтесь выйти из этой комнаты. Иначе шанс отомстить исчезнет навсегда.       Сонхва быстро спустился по лестнице.       Бежать.       Бежать как можно дальше.       Прочь отсюда.       Но куда?       Все дальнейшие мысли становились очевидными.       Несмотря на дневное время суток, вокруг «Лилит» сгущались толпы. Пак едва смог протиснуться. Охрана, как и всегда, пропустила его без всяких вопросов. Гул музыки нарастал, и от этого Сонхва становилось дурно. Все собравшиеся толкались вокруг центральной платформы, откуда обычно хозяин заведения всех приветствовал, после чего к людям выходила главная артистка, являющаяся, как казалось Паку на тот момент, главным олицетворением клуба. Ему стало не по себе, когда понял, насколько мог ошибаться.       Он поднялся на балконную ложу, освобождая себя от нужды прорываться сквозь давку. Сонхва удалось разглядеть кусочек закулисья. И лучше бы он этого не делал. Вместо привычной всем девушки в образе дьяволицы стоял Сан. Он разорвал пакетик с белым порошком, высыпал целую дорожку вдоль пальца, затягиваясь с каким-то безумным удовольствием. После чего Чхве натянул на лицо чёрную, кожаную маску с клыками, оставаясь в одних плотно облегающих его брюках.       Свет погас, и под восторженные возгласы посетителей парень шагнул на импровизированную сцену. Его волосы были взъерошены, чёлка скрывала взгляд.       Истинный дьявол явил себя миру.       Сонхва нервно схватился за шею, потирая кожные складки.       Ему стало страшно.       Это не тот Чхве, которого он знает. Это не его…       Пак отвернулся, растерянно бегая глазами по ложе, но потом осмелился снова взглянуть вниз, где разворачивалась драма, не иначе.       Сан вышел на середину развязной походкой и свёл всех в сумасшедшую эйфорию. Его пластические движения стрипа убивали. Он припал на колени у края платформы, скользнул ладонями вдоль груди и пустился волной, позволяя дотрагиваться до своего мускулистого тела распалённой публике. Кто-то ухватился за его пах, сдавливая член под тканью. И Пак заметил, как глаза парня на этом моменте сузились. Он улыбался, хотя под маской и не было видно его улыбки.       Сонхва не находил себе места.       Он пытался держать себя под контролем, но быстро заметил, как весь накал Чхве сходил по наклонной. Сан поднялся, начав двигаться в обратном направлении.       Спустив маску, он тяжело выдохнул.       В глазах всё плыло, музыка мучительной негой ломала каждую косточку, разрывала каждое сухожилие. Чхве отстранённо смотрел перед собой, пытаясь наощупь найти заветный пакетик в кармане брюк.       И нашёл.       Когда свет снова на мгновение погас, он разорвал его, выстилая очередную дозу наркотика на палец дорожкой. Вот только зря было надеяться, что никто не заметит.       Сонхва вылетел на сцену, смёл порошок и, ухватив парня за запястье, потащил за кулисы.       — Ты что творишь! Сдохнуть хочешь? На меня смотри!        Сан не слышал его, лишь улыбался. Чхве попытался дотронуться до самого желанного человека на свете, однако тело окончательно обмякло, заваливаясь на пол.

****

      Забытый в сеульских переулках бар встретил Хвана мёртвым молчанием. Посетителей практически не наблюдалось. Остались лишь их незыблемые тени, шепчущиеся в пьяном угаре под томные звуки рояля. Невольно вспомнилась обстановка в заброшенном казино, куда Спригган осмелился привести Хёнджина. Видимо, так уходит жизнь, оставляя после себя досадное пепелище сладостных воспоминаний.       Старик, тщательно протиравший бокалы за барной стойкой, заметно оживился при виде Хвана. Сам Хёнджин добродушно кивнул, присаживаясь с краю. Он достал портсигар, в котором оставалась лишь одна сигарета. Сперва парень обнюхал её, вкушая блаженный запах любимого табака, а потом, недовольный, зажал меж зубов, поджигая. В голове всплывали обрывки ночи, проведённой с феей.       Внутри него.       Хёнджин занервничал.       Он сделал глубокую затяжку и впервые, не докуривая, уронил сигарету в поставленный барменом стакан с бренди. Ниже пояса предательски нарастало возбуждение. Тело отзывалось бешеными импульсами, которые Хван не в силах был контролировать. Ему сложно представить проведённую с мужчиной ночь и то, как он ловко управлял мужским телом под собой. Но эти мысли уходили на задворки, когда перед глазами всплывал образ белокурой стервы с манящими веснушками на лице в мраке его спальни. И хотя Хёнджин боялся произнести вслух, всё внутри кричало: влюбился.       Бармен быстро убрал стакан и поставил новый всё с тем же бренди. Фразы, сказанные ночью, не имели ничего общего с истиной. Хван попросту испугался. А ещё больше испугался Феликс, когда смотрел на него пронзительно в ожидании отклика. И тогда он, не задумываясь, решил сберечь их обоих. Хёнджин снова попытался сосредоточиться на образе преступника, каким предстала перед ним далеко не безобразная фея, но любая теперь попытка сделать это терпела унизительное поражение.       — Вот и встретились два одиночества.       Сынмин по-дружески хлопнул Хвана по спине, усевшись рядом, и, как обычно, бесстыдно взял стакан с налитым в него алкоголем, делая глоток. Вот только Хёнджин непривычно по-злому посмотрел на Кима, впервые поражённый его дружеской бестактностью.       — Я спрошу всего один раз, — он повернулся вполоборота к Сынмину, затаившись, — твой дядя замешан?       И Ким после этого ощутимо напрягся. Он перестал улыбаться, лишняя возня прекратилась. Он вдруг закрылся от мира и замолчал, непонятно чего выжидая в ответ. Милости? От Хвана её теперь нихрена не дождёшься. Он теперь на другой стороне.       — Отвечай на мой вопрос! — Хёнджин ударил кулаком по стулу, вынудив Сынмина дёрнуться.       — А что, проникся сочувствием? — неожиданно грубо выпалил Ким. — Я думал, что, несмотря на твои перформансы с уходом, ты был заинтересован в раскрытии личины этого ублюдка. Что изменилось?       — Я вдруг осознал, где меня использовали, а где наконец-то открыли глаза, — пододвинулся немного Хёнджин. — Вы все стали соучастниками преступления. Вы убили невиновных.       Сынмин сжал ладони перед собой. В горле образовался ком.       — Если тебя это успокоит — я ничего не знал. И мне стыдно, что единственный оставшийся в живых близкий мне человек принимает во всём этом участие.       — Ты можешь его остановить! Ты можешь остановить всех, если скажешь мне, где эти блядские улики по сиднейской резне!       Не выдержав давления, Сынмин вскочил и рванул к выходу, вот только у Хёнджина оказались другие планы. Он схватил друга за воротник и отбросил назад.       — Сынмин, прошу. Эти люди лишили семьи не только маленького мальчика двадцать лет назад. Они убили моего отца, — Хван медленно наступал вперёд, а Ким, наоборот, отступал. — У меня в ушах до сих пор стоит вопль матери за стенкой моей комнаты. Я ещё никогда не видел, чтобы такая сильная, непоколебимая женщина была способна столь истошно выть.       Внезапный крик, голос, полный отчаяния, разрезал воздух. Хёнджин инстинктивно дёрнулся, словно пытался отыскать источник нависшей угрозы.       Мир рухнул под оглушительной какофонией.       Сынмин, подкошенным, осел на пол, закрыв глаза, и плотно зажал уши, пытаясь отгородиться от невыносимой реальности. Эта боль. Она исходила от Кима, захлёстывая Хвана пучиной.       — Я больше не могу. Если выберу одного, погибнет другой. Я больше не хочу выбирать!       Хёнджин осторожно подошёл к Сынмину, прислушиваясь к его исповеди.       — Я хочу, чтобы они оба были рядом со мной. Без этой грязи. Хочу, чтобы Чонин и дядя были со мной.       Хван склонился к другу и приобнял его, оседая рядом. Любовь и семья оказались несовместимы. Это страшно. Хёнджин правда очень сильно испугался. Значит, он поступил правильно. Не стоило поддаваться чувствам.       — Сынмин… я обещаю тебе, что никто не умрёт. Обещаю, что ты будешь счастлив. Только, пожалуйста, скажи, где спрятаны улики, и покончим с этим.       Ким промолчал, схватился за Хёнджина сильнее, как за последний спасательный круг. Он медленно приподнял голову и окончательно сломался, когда увидел уверенный, искренний и сострадающий взгляд друга.       — Они всегда рядом с ним. Но где точно — не знаю даже я.       Зато догадывается Хван.       — Спригган наверняка готовится ответить. Что он задумал?       — Я не знаю. Он спровадил меня и исчез.       И Хёнджина не устраивало подобное затишье перед бурей.

****

      Небо над Сеулом нагромоздилось тяжёлыми, свинцовыми тучами, погружая город в преждевременные объятия сумерек. Непривычная для полудня темнота опустила плотный, тёмный занавес, стирая очертания зданий. Поле видимости резко снизилось, и Бан Чану приходилось вести автомобиль с осторожностью. Пригород стал синонимом слова «жизнь», свободный от человеческого присутствия и городской пыли. Единственным звуком, который окружал мужчину и его пассажира, был гул движка, заглушённый закрытыми окнами салона.       Сеул расстилался перед ними мертвенной, стеклянной панорамой плохо различимых небоскрёбов. Тревога Чонина вновь усилилась из-за мрачной тишины и ничем не примечательного спокойствия. Нервозное напряжение тугим жгутом стягивало грудную клетку. Пальцами Ян судорожно сжимал края кожаного сидения, пытаясь смотреть хотя бы перед собой, однако взгляд то и дело метался в сторону Бан Чана, непроницаемого и… грустного. В общем, изображать безразличие у Чонина выходило, мягко говоря, отвратительно. Теперь же каждый поворот дороги приближал к разговору, от сути которого становилось страшно, а обед стал лишь вынужденной формальностью. Парень жаждал ответов, гарантий, способных дать ему козырь, защищающий любимого от посягательств в грязной игре.       Сегодня Сеул умер под снежным саваном. Густые хлопья снега падали с неба, заглушая городскую агонию. Улицы всё ещё хранили эхо яростных протестов, отчаяния и насилия. В глаза редко шныряющих человеческих теней въелся страх — разбитые витрины, скелеты дотлевающих покрышек и тёмные, бордовые, застывающие пятна на заснеженных тротуарах и автомобильных дорогах. Бригады скорой помощи бродили среди разбросанных тел в надежде спасти уцелевших. Кому-то даровали с небес ещё один шанс, но кого-то окончательно скрывали за чёрным мешком, отправляя в небытие. И хотя снег постепенно скрывал ужасы, под белой пеленой продолжалась жатва.       Разгромленные улицы сменились более оживлёнными. И матовый Lexus наконец-то паркуется у одной из придорожных кофеен.       — Двойной американо и… — Бан Чан вопросительно уставился на Чонина, который с детской наивностью рассматривал интерьер заведения.       — Латте.       — И одно латте, пожалуйста.       — Не желаете что-нибудь на десерт?       Мужчина снова взглянул в сторону Яна, усмехнувшись. Чонин делал всё, чтобы держать с ним дистанцию, стоя чуть ли не у самого входа.       — Шоколадные вафли.       Расплатившись наличкой, Бан Чан побрёл в другой конец зала, к свободному столику у окна. Чонин же продолжал мешкать, пока не зашагал следом.       — Спрашивай.       — Вряд ли премьер-министр обрадуется. — Молодец, Чонин, сразу в лоб.       — Интересно, сколько с Сынмином вы успели узнать.       — Достаточно.       Бан Чан поблагодарил официанта, пригубив горячий напиток.       Он разрезал вафли и любезно подвинул к Чонину. Сам Ян не спешил хвататься за десерт, внимательно наблюдая за реакцией мужчины.       — Это он дал зелёный свет.       Так и не притронувшись к латте, Чонин напряжённо сдавил вилку. Поверить в услышанное оказалось тяжело.       — Теперь я владею контрольным пакетом акций конгломерата. Мы с Тэуном стали партнёрами, — выдохнул Бан. — Это правда, что оружейный концерн принадлежал и принадлежит ему. Понимаешь, политика — дело тонкое. Двадцать лет назад, когда он решился идти по головам в погоне за властью, он отказался от самого главного в его жизни — денег. Власть, так или иначе, вернула всё и даже больше.       — Не боишься так откровенничать?       — А что, переживаешь? — рассмеялся мужчина, надкусывая вафлю. — Страх тебя нисколько не заботил, когда ты раздвигал ноги.       — Это было всё ради…       — Любви? Не смеши. Кто в здравом уме подложит любимого под чужого? Её не существует.       — Тогда ради чего сражаешься ты?       Лицо Бан Чана дрогнуло. И Чонин чётко заметил перемены в его настроении.       — Хочешь так узнать? — призадумался мужчина. — Что ж, вот как мы поступим: я даю тебе единственную возможность поступить по совести. И либо наши пути расходятся, либо становятся едиными. Прежние крысиные задачи всё равно выполнять больше не сможешь.       — Я не собираюсь становиться твоей собачонкой, — с ощутимым недовольством выпалил Чонин даже под гнётом сумасшедшего страха.       — Рядом. Ты встанешь рядом со мной и будешь свидетелем преступлений, способных даже самого стойкого превратить в жалкое создание. Решайся.       — Слишком просто, господин Бан, — Чонин отчаянно сопротивлялся, но уже по самую глотку захватил наживку, захлёбываясь в собственной крови.       Разница между ложью и истиной заключается в том, что у первой всегда есть свидетели, а вот у второй… редко кому она приходится по вкусу.       — Моё единственное условие…       Иллюзия истины манит, вот только Чонин давно уничтожен тяжестью всех возможных последствий. Теперь он хочет стать тем, кто раздавит других.       — Я согласен, — отрезал Ян. — Я уйду от него, если смогу таким образом защитить. Это то, ради чего я сражаюсь.       — Даже подумать не хочешь? Если согласишься, прежней жизни придёт конец, — Бан Чан терпеливо постукивал пальцами. Предоставлять пути отхода не в его стиле, но сейчас он даёт малознакомому человеку шанс. Он не заставляет, не толкает на амбразуру, лишь предлагает, но с объективной выгодой и для себя.       Ледяной ужас сжимал Чонина. Неизвестность бездонной пропастью разверзлась перед ним, манящая и пугающая одновременно. Предоставленная удача была слишком хрупкой. Мысли Бан Чана — словно прозрачные шахматные фигуры двигались по окровавленной доске. Каждый ход был просчитан, и Ян осознавал неизбежное, угодив в ловко расставленные сети. И даже если он откажется, колесо судьбы продолжит неумолимое движение вперёд. Потому что Сынмин не отступит. Его семья погибает, медленно идёт ко дну, и Чонин никогда к ней не принадлежал, будучи чужим на празднике загнивающего бытия, обречённого на забвение. Это осознание жгло его, словно раскалённое железо.       — Прежняя жизнь уже давно исчерпала себя, — по щекам Яна покатились слёзы. — Стремиться больше не к чему. Остаётся ухватиться за последнюю ниточку.       Бан Чан наклонился над столом с радушной улыбкой. Пальцами он коснулся лица парня, собирая на их кончиках чужую горечь.       — Не стоит так бросаться словами. Всегда можно начать заново. Но для этого придётся чем-то жертвовать. — Мужчина встал из стола, направляясь к выходу. Он остановился около двери, встретившись с заплаканными глазами Чонина. — Ты хотел знать, ради чего я сражаюсь? — Бан Чан замешкался, опуская немного взгляд. — Искупление. Я хочу всё исправить, прежде чем смогу уйти. Хочу попросить прощения, — он продолжал улыбаться, голос заметно стал тихим, — многого для счастья и не надо.

****

      Призраки прошлого так и не смогли оставить Феликса в покое. Они кружили красивыми образами, усыпляя бдительность, а затем нависали над ним и жестоко задирали.       Сидящий за партой в частной школе он с завидной частотой перебирал страницы поэтического сборника. Подушечки пальцев с осторожностью касались краёв потрёпанных страниц, совершенно ничего не ощущая под собой. Каждый лист, шелестящий под его пальцами, напоминал о своей природе — древесине, легко поддающейся огню. Прямо как сибирский кедр, из которого был построен родительский дом в далёком теперь Сиднее. Всё, что могло гореть, вызывало у Феликса панику. В глубине души тлел страх: вдруг тело снова начнёт нестерпимо зудеть, заставляя сдирать кожу до крови? Это воспоминание мучило до судорог, отравляя настоящее горечью прошлого.       Комариный звон насмешек вокруг стал обыденностью существования.       Изгой.       Чокнутый.       Чужак.       Ярлыки, успевшие стать метками прокажённого.       Неизвестный язык стал щитом от града оскорблений, смысл которых, к счастью, ускользал от приятного незнания.       Перелистывая страницы, он шептал беззвучную молитву — кошмар должен остаться позади. Пусть он никого не коснётся, останется его личной трагедией и никому не выйдет боком, даже если ценой этого станет добровольное изгнание, плотно возведённая стена между ним и миром.       После уроков, в тишине библиотеки, среди шелеста бумаги, рождалась прекрасная, но мучительная жертвенность. Расправляла крылья юная фея, ставшая чудовищным безобразием.       Феликс проиграл демону. На последних строках они вместе писали — зияющая пустота одиночества, омрачённого мазохистским влечением к тому, кто держал в руках его смертный приговор. Он сожрал себя сам, так и не дав возможности прорасти внутри увядающим цветам.       В полумраке Феликс склонился над сборником стихов, пряча в ладонях глаза. Может быть, пришло время сдаться?       Ли приподнял голову, всматриваясь в десятки экранов перед собой.       — Вы знаете, что делать, — люди вокруг замерли, внимая словам Сприггана. — Исполните моё желание, слуги Бафомета.       — Пожалуйста, не надо! — доносились отчаянные женские крики с камер. — Пощадите!       Феликс смотрел стеклянными глазами на разворачивающееся на экране зверство. Его человек приставил к горлу ребёнка нож, пока мать вопила под дулом огнестрельного у виска.       Это была семья одного из нападавших.       — Я сделаю всё что попросите! Только не убивайте его!       — Стоп! — крикнул Феликс, когда лезвие начало очерчивать едва заметную полосу на шее мальчика. Он тяжело задышал, обхватывая себя за плечи.       Остальные, кажется, с облегчением выдохнули.       — Надо быть увереннее, Феликс…       Этот голос.       Парень резко обернулся задыхаясь. Из тени показалась чёрная шляпа с широким козырьком.       Фокусник, а рядом с ним…       — Мерзавец.       — Не обвиняй Чанбина. Он всего лишь правильно расставил приоритеты.       Уджин неспешно шёл по просторному помещению с высокими потолками, с любопытством оглядывая каждую деталь.       — Ты наконец-то закончил её, обратную сторону рая, — он подошёл к экранам, невесомо касаясь изображения. — И мне даже посчастливилось посмотреть на всё в действии. Впечатляет. Крёстный гордился бы тобой.       — Убирайся отсюда, — процедил Феликс.       — Забыл? Мы теперь союзники. Хотя если так подумать, — напирал Уджин, пользуясь подавленностью Сприггана на полную, — мы ведь всегда ими были? У Благого рассвета и Бафомета один создатель, и мы убили его. Тоже запамятовал?       Феликс вытянул шею, сдерживая неожиданный приступ тошноты. Его заметно затрясло, и ничего уже не могло помочь справиться с самообладанием.       — Мы убили Хван Чон Иля.       — Заткнись.       — Я — это тело. Ты — это мозг. А вместе — конец этого грёбаного мира. Так он говорил.       — Я сказал, заткнись! — не выдержал Феликс, кинувшись к Фокуснику, но был вовремя перехвачен Чанбином, безучастно наблюдавшим со стороны.       — Какой же ты слабый. Когда ты играл со мной на жизнь Ли Ноу, я даже боялся, а теперь? — в моменте осознание потрясло Уджина, вынуждая приоткрыть рот. — Неужели чувства к Хвану-младшему так изменили тебя? Вдруг почувствовал себя нужным? Нашёл возможность укрыться? Мне действительно интересно, что случится, когда он узнает, кто пустил пулю в лоб его отцу?       — Я ничего не буду делать. Хватит страданий, — прохрипел Феликс, удерживаемый Чанбином.       — Нет. Ты закончишь начатое, — Уджин подошёл к Феликсу, бесцеремонно сдавливая ему волосы на затылке. — Иначе я отберу у тебя самое драгоценное.       Фокусник отдал команду.       Помещение заполонили люди, лица которых скрыты за клоунскими масками.       — Не пойми меня неправильно. Есть прелесть в твоей непорочности, — Уджин повернулся к экранам, на которых по-прежнему были запечатлены семьи нападавших, поставленные в разных уголках Земли на колени под гнётом огнестрелов. — Но каждый из нас должен выполнять свою работу.       — Нет! — взревел Феликс, пытаясь вырваться из крепкой хватки Чанбина.       — Вы знаете, что нужно сделать.       Лезвие снова припало к горлу ребёнка.       Одно движение, и кровь непрерывно хлынула из сонных артерий.       Глаза мальчика расширились.       Он схватился за шею, завалившись набок.       Он не дёргался, тихо наблюдая за матерью, через голову которой вылетели пули. Погружённое до этого в полумрак помещение разразилось вспышками от выстрелов, криков и прочих звуков сопротивления жертв. Чанбин бесстрастно наблюдал за некоторыми кадрами насилия, а затем отпустил обмякшее в руках тело.       Феликс упал на колени, не смея отворачиваться от экранов. Такова цена его ошибки. Запутанных чувств и вдруг вспыхнувших надежд закончить всё иначе.       — Они живы, — прошептал над белокурой макушкой Со, бросая взгляд на уходящего в тёмную пустоту Фокусника. — Император спас их.       Феликс метнул безумный взгляд на Чанбина. Он хотел убить его, растерзать. Он мечтал увидеть его на экранах вместе с остальными. И Со чувствовал бушующую ярость Сприггана, зарождающуюся в жалкой беспомощности.       — Игра должна продолжаться, — улыбнулся Чанбин, выпрямляясь в полный рост, — желания ведь должны исполняться? — он подмигнул, пытаясь скрыть давно лежавшую на его лице мрачную тень отчаяния и сомнений, и последовал за своим новым покровителем.       Сидящий за партой в частной школе Феликс с завидной частотой перебирал страницы поэтического сборника. Перелистывая страницы, он беззвучно шептал молитву. Изгой. Чокнутый. Чужак. Неизвестный язык стал щитом от града оскорблений, вот только…       — Привет! — протянул руку для знакомства черноволосый парень, витиеватые пряди которого спадали на глаза. — Я Ким Уджин.       — Ли Ёнбок, — холодно бросил Феликс, прикрывая книгу с какой-то фанатичной ревностью.       — Мне казалось, что тебя зовут иначе.

****

      Где-то там, из лабиринтов эпатажного Рая, просачивался гул ликующей толпы. Музыка пульсировала в стенах, проникая в сумрак крохотных апартаментов. Феликс, застыв перед зеркалом, дрожал, покрывшись сетью мелких мурашек.       — Ты должен сделать это.       Он вытянул шею, пытаясь удержать рвавшиеся наружу эмоции, переживания и предрассудки, и, в конечном счёте, погибал в изнурительной схватке.       — Стреляй. Это несложно. Всего лишь надо нажать вот здесь, — чужие пальцы трепетно накрыли ладони, а жар тела за спиной прошибал насквозь.       Феликс кричал.       Кричал, но не вслух.       Собственный голос разрывал изнутри. Он прикрыл глаза, не желая более видеть отражение напротив.       — Я заберу у тебя самое драгоценное.       Слуги носились вокруг Сприггана, выравнивали каждую складку его красного костюма, надетого на голое тело, с маниакальной дотошностью. Алый шёлк струился в приглушённом свете, подчёркивая все изгибы астенического тела, словно пламя, пляшущее на алтаре угасшего тщеславия.       — Игра должна продолжаться.       — Прекрасный.       Феликс вздрогнул, распахнув глаза. Дышать стало заметно тяжелее.       — Я схожу с ума. Из-за тебя.       Коленки задрожали.       Феликс паниковал и вместе с тем задыхался. К такой импровизации он не был готов. По крайней мере не сейчас, когда сердце предательски сшивалось обратно по кусочкам, распаляя блаженную агонию. Жизнь снова пустила ростки сверху выжженного пустыря.       — Где ты был?       — Смешной, — вышел из тени Хван, отгоняя копошившийся рой вокруг феи. — Выгоняешь, когда вздумается, зовёшь, когда вздумается. Не надоело? — он подошёл вплотную к Феликсу, вздёргивая подол пиджака так, чтобы ключицы и грудь заметней выделялись.       — Сейчас не звал.       — Цепляешься к словам.       — Я не…       Хёнджин опустил руки на талию Феликса, ощущая под ними трепетную, податливую дрожь. Прильнув к его шее, он зарылся носом в белокурые пряди. Длинные, изголодавшиеся по ласке пальцы скользнули под пиджак, жадно исследуя миллиметры желанного тела. Внутри боролись десятки противоречий: сжать в объятиях до хруста? Оставить на манящей, бледной коже тёмные отпечатки своей страсти? Нет. Лучше выцеловывать каждый оставленный синяк, рисуя влажную нежность на чувствительной коже будоражащими пейзажами собственника.       — Я не хочу больше слышать этот бред. Хочу, чтобы мыслями, телом, расстоянием ты всегда был со мной, — эта сладкая мука обладания пьянила Феликса до истошного безумия.       — Не смей привязываться. Не смей влюбляться. Никогда не будет иначе.       Феликс улыбнулся.       Он правда счастлив.       И лишь одному Богу известно, как извивается Хван, чтобы это «иначе» наступило.       — Помоги, пожалуйста, — бросил бесстрастный взгляд Ли на манекен с ювелирным украшением. Кажется, мелкая трещина на громоздком рубине блеснула в глазах Сприггана. Сегодня гранатовый браслет засияет вновь.       После уроков, в тишине библиотеки, среди шелеста бумаги, рождалась прекрасная, но мучительная жертвенность.       — Ты столько раз перечитываешь эту книгу, но меня всегда волнует один и тот же вопрос, — Уджин вырвал сборник стихов из рук Феликса, задумчиво перелистывая страницы, пока не дошёл до последней. Пустой. — Почему здесь ничего нет?       — Автор хочет, чтобы мы сами закончили историю.       — И что бы ты написал?       — Зияющая пустота одиночества.       Феликс смотрел Хёнджину в спину и плакал. Он больше не может сопротивляться. Он больше не будет играть.       Он выходит из игры.       — Тогда давай разделим её вместе? — улыбнулся Ким, скрываясь за ослепительными солнечными лучами.