Безобразная фея

      Каждый день — словно лихорадочный бред. Триста шестьдесят пять в году, если быть точным. Одиннадцать лет. Так много мыслей в голове. Мне кажется, что тело оказалось за гранью допустимого, но совесть… Совесть никуда не исчезла. Она кровоточит. Вырисовывает стянутые петли вдоль рассечённой кожи, не давая возможности забыть самое главное — дыхание смерти. Я просто… существую? Нет. Скорее всего… Не знаю. Чёрт, что написано на этих рекламных щитах? Сколько ни пробовал, но некоторые слова по-прежнему не могу прочитать, как бы ни старался. Думаю, что в какой-то степени это даёт мне стимул, некую цель, чтобы осязать. Бродить вдоль пограничья оставшихся предубеждений. По привычке я сжимаю ветхий переплёт сборника стихов, омрачая своим присутствием школьный порог, судя по тому, как люди озираются и с ощутимой брезгливостью рассматривают мои руки. Думаю, что статус прокажённого мне тоже по вкусу. Помогает избегать излишних контактов с окружающими. Иначе бы я не вынес, а в противном случае мог бы причинить боль. Теперь же одиночество приходится делить на двоих.       «Приходи. Здесь красиво. Я думаю, что время пришло. Спрыгну тут.»       Не задумываясь, я рванул с крыльца. Бежал. Мчался как мог, сбивая редких прохожих на своём пути. Всё происходило достаточно быстро. Через короткий промежуток времени я уже влетал на лестничную площадку старого мотеля, стремительно поднимаясь на крышу. И обомлел.       — Это оказалось проще, чем я мог себе представить. — Уджин сидел на самом краю, свесив ногу. — Ну и как тебе? Скажи, красиво? — Вторую он поджал под себя, упираясь ладонью позади спины.       — Дурак, — пробасил я. Отрицать очевидное сложно: красиво. Даже, можно сказать, романтично. — Пожалуйста, больше не делай так.       — Не хотел. Правда. Но ты не оставил выбора.       Я медленно подошёл к краю. Губы дрогнули от улыбки. Что это? Трепет? Так приятно. И, взбираясь на выступ, сел рядом с Кимом. Он потянулся к моим рукам, вытащил книгу и, склонившись, поцеловал в щёку. Вот наглый ублюдок. Я отвесил ему пощёчину. Уджин лишь приглушённо выдохнул, усмехнувшись. Было в этом что-то интимное и очаровательное, пока его взгляд был затуманен для меня солнечными проблесками. Я подался вперёд. Поцеловал в отместку. Это заходит слишком далеко. Поцелуй углубляется, Уджин становится более напористым и в конечном счёте заваливается, прижимая меня к холодному бетону.       — Как можно было породить столь удивительное, но жестокое создание? Я боюсь твоей бесчувственности, Феликс.       И в этот самый момент моё лицо помрачнело в пугающем оскале. Я оттолкнул Уджина и вернулся в сидячее положение, облизывая губы, на которых всё ещё оставалось его присутствие. Друзья так себя не ведут. Но и я никак не отреагировал. Как будто специально промолчал, чтобы насытиться чужим замешательством. Бесчувственность? Спасибо за чёткую характеристику, мне нравится.       — Я знаю, кто убил их. Всё, как ты и говорил.       Моя прямолинейность оказалась наркотиком. Уджин заёрзал, а затем притаился, с предвкушением внимая моим движениям. Глаза его горели. Чувствует себя победителем?       — Не я. Фея.       — Что ж. Допустим.       — Всё ещё не доверяешь мне?       — Как я могу верить тому, кого никогда не видел?       Уджин засмеялся. Он прищурился, прикрывая ладонью почти закатившееся солнце.       — Когда-нибудь был в театре?       — Уходишь от темы.       — Так был или нет?       — С мамой. Её выступления… — я осёкся. Меня одолело лёгкое головокружение, а от улыбки женщины, которая теперь в каждом воспоминании появлялась практически безликой, стянуло рёбра. — Её «Хабанера» восхитительна.       — Извини.       Ощущение было словно по венам струится не кровь, а тонкий, дрожащий электрический ток. Каждый раз, когда смотрю на Уджина, на то, как эти витиеватые пряди густых, смоляных волос скользят по его лицу, словно тысячи змеиных чертей, вынуждая всматриваться в скрытую подозрительность, я прикасался к неведомому. Не просто таинственность — подобие, да, но такое притягательное, что дышать становилось труднее. Учащённый ритм отбивался внутри не от страха, а от невероятной, практически невыносимой напряжённости. Мысль о поганом шлейфе не отталкивала, наоборот, лишь глубже втягивала в водоворот. Уджин был словно горячий, осязаемый покров, накрывавший с головой. В нём горело вожделение — не робкое, прямолинейное, даже агрессивное. Он не пытался его маскировать, и именно это, пожалуй, было самым обескураживающим. Это было волнительно до судорог. В его взгляде нет любви, лишь расчёт. Нет привязанности, но есть стратегия с прекрасно отточенным механизмом. И тем не менее это не мешает ему быть открытым со мной. Хочу быть таким же. Даже хуже. Потому что тело действительно можно продать, но честность — никогда. Это самое жуткое. А осознание, что я стою на пороге чего-то большего, необратимого, в незнании, будет ли это падение или взлёт, гремело холодной уверенностью: «До поры до времени».       — Представь, что город — огромная кукольная коробка. У каждого своя роль, своё специально отведённое место. И тот, кто берёт за ниточки, лишь подталкивает к действию, но делает так, как ему нужно.       — Звучит аморально, — отстранился я, увеличивая дистанцию с Кимом.       — Разве тебе никогда не хотелось написать свою историю?       — Иногда. Может быть.       — Может быть, — оборвал меня Уджин, поджимая губы. Он внезапно подскочил, приготовившись прыгнуть, однако я не позволил, схватил его за края формы и опрокинул.       — Ты что творишь?       — Видишь. Ты дёрнул за них, и я до сих пор дышу, чувствую холод бетона под собой. Ты уже изменил ход истории. Только задумайся: что могло произойти, если бы ты позволил мне сигануть вниз?       За этой обжигающей маской я точно ощущал стальную стену, сквозь которую тянулись нити желания. Он протягивал их ко мне прочной, невидимой леской. Но я ничего не могу сделать. Пламя ненависти разрасталось во мне с каждой прожитой секундой. И несмотря на все мои опасения, внутренние сигналы тревоги, я не мог остановиться. Я хотел попробовать. Ощутить привкус чужого мучения. Руки тянулись навстречу, и с каждым пульсом, отдающимся на кончиках пальцев, я втягивался в игру, выстраивал потихоньку собственный сопромат. Новые правила вступают в силу незамедлительно.       — Просто твоя тупость кажется мне слегка забавной. Глупо пускать в расход столь незаурядную личность, — уставился я на Уджина укоризненно. — Ведь роль ещё не сыграна.       Вряд ли эти слова застали врасплох, но тень сомнения всё-таки, к моей радости, промелькнула на лице Уджина. Он улыбнулся. Теперь уже трудно было представить, кто и кем манипулирует. Однако с уверенностью можно сказать: мне нравится. И я хочу ещё.       — Я тоже тебе кое-что покажу, — вся юношеская наивность вдруг испарилась. Я стал увереннее. Я стал пугать. Но разве я скрывал, что со мной что-то не так?       Отряхнув сборник стихов, я, вновь выдерживая интригу молчанием, спустился вниз. И всё это время прислушивался к шагам за спиной. Уджин шёл по пятам. Попался.       Мы очень долго шли пешком. Но когда возникли первые очертания сеульских трущоб, Ким засмеялся.       — Сукин сын.       — Очень плохо, что сомневался. — Я вцепился в Уджина. Пальцы плотно вошли под кожу шеи, и я не мог остановиться душить. — Давай больше не будем притворяться. Зачем? Ведь можно получить уйму удовольствия.       И только после одобрительного кивка сквозь зубы я отпустил. А Уджин толком не пошевелился. Он продолжал наблюдать за мной с поистине наглой ухмылкой. Значит, я погорячился. Победитель ещё не определён. В зияющей пустоте одиночества слишком тесно. Вынести одного человека — уже целое испытание. Вопрос заключается лишь в том, кого первым она поглотит. За это придётся бороться.       — Слышал про теорию выбора? — мой голос был словно единственным источником жизни. Улицы дрожали. Объявленная минута молчания затянулась навечно. — На самом деле существует несколько аксиом, вот только две из них имеют значение. Управлять мы можем лишь собственным поведением, и единственное, что мы можем дать другому человеку — информацию. И я дам её тебе.       Уджин вздрогнул. Его зрачки неестественно закатились. Он приглушённо пропустил сквозь лёгкие стон. И улыбался. Продолжал улыбаться. Каждое сказанное мной слово превращалось для него в сладкую, мучительную дозу. Я видел это. Необузданный поток эмоций так и кричал всю правду о нём.       — Жестоко. Я схожу с ума, Феликс. Я и боюсь, и восхищаюсь. Ты заставляешь вязать петлю. Очень красивую и аккуратную. — Ким подошёл ко мне, обхватывая за щёки, прижимаясь к носу. — Пожалуйста, докажи, что я больше не обязан сомневаться.       — Тогда мне придётся сыграть.       И я снова, как ранее на крыше, поцеловал его. Рука непроизвольно сжала тёмные витиеватые волосы на затылке. Запрокинув шею юноши, я жадно прильнул к изгибу, оставляя кровоподтёк.       Дверь, обитая грязной, рваной кожей, тяжело отворилась перед нами, выпуская в тусклую влажную ночь трущоб удушливый и плотный воздух. Это был не просто запах раскуренного табака или алкоголя, а смрад отчаяния, липкая вонь несбывшихся надежд и чего-то ещё: более тёмного, извращённого, пропитавшего каждую частицу пространства. К моему полному неудивлению, Уджин невозмутимой походкой вошёл первым. Трепет снова перешёл ко мне. Он идеально неизменен. Я хочу его сломать.       В каждом уголке, в каждом мерцании взмокших от волнения лиц, за их размытыми силуэтами происходило что-то, что выходило за рамки адекватного восприятия. Дрожь пронзала моё тело, а глаза становились предателями. Они метались от одного жуткого зрелища к другому. Зрачки расширились. Не только от полумрака, но и от приятного шока. От того, как легко и непринуждённо смешивались за игровыми столами боль и удовольствие, порок и агония. В них отражалось слишком много, в том числе жуткая зачарованность. Внутри всё срывалось. Металось. Билось о внутренние стенки черепной коробки, грозя вырваться наружу блаженным, неистовым криком. Я старался держаться, выпрямив спину, сжав губы в тонкую линию, однако моё наигранное выражение отстранённого равнодушия не осталось без внимания Уджина. Он восхищался. Наслаждался вместе со мной. Что может быть прекраснее совместного грехопадения?       — Никому не позволяй смотреть на эти руки, — незнакомец, скрывавшийся позади нас в тени, радушно дотронулся до моего плеча. — Они этого не достойны. А если всё-таки посмотрят, то пусть знают наверняка: их ничего не ждёт, кроме страданий, которые, я не представляю, как можно вынести.       Уджин смотрел спокойно. Поглядывал на мужскую тень у меня за спиной. Но и я не проявлял излишнего волнения. Последний ход сделан. Победителей не будет, а значит, и судить некого. Мужчина обошёл меня. Он не был похож на присутствующих здесь. Одет был иначе. Держался тоже. Однако когда он проходил между людьми, их голоса заглушались его безмолвным шёпотом. Кто-то опускал глаза, а кто-то выражал благодарность. Фея наконец-то пришла. Мои желания будут исполнены.       — Больше нет смысла притворяться. Согласен. Но будь осторожен, — склонился к моему уху Уджин.       — Я вижу, что ты испытываешь на самом деле. Ярость, чувство потери. Но это всё ненастоящее. Лишь грязный, но хороший фокус. — Я смело прижался к Киму, чтобы нас никто не смог услышать. — Причина? Инстинкт выживания, впаянный глубоко в подсознание, потому что выбора нет. Когда пещерные люди уходили на водопой, их ребёнка утаскивал дикий зверь. И, несмотря на болезненное воспоминание, для мозга это было полезным.       Вот. Это волнение. Этот взгляд. Уджина начинает трясти.       — Идея семьи, которая когда-то была для меня важна и правила моим миром, теперь лишь биологическая ложь. И в неё не надо верить, — я не отступал, продолжал напирать на Уджина. Он становился ощутимо меньше. — А знаешь почему? Нити оборвались, а кукольная коробка ничем, по своей сути, не отличается от водопоя. Теперь истина для окружающего мира в том, что я и есть тот дикий зверь. Теперь всем станет ясно, что ответственности никому не избежать.       Я прошёл немного вглубь, вынимая из-под школьного пиджака стопку потрёпанных писем.       — Достойный ответ. Но больше не обижай Уджина. Он для меня дорог так же, как и ты.       — Что дальше? — Швырнув письма на барную стойку перед мужчиной, я присел рядом.       — Тебе решать.       — Неужели? Буду откровенным — ожидания не оправдались.       — Разочарую… они никогда не будут оправданы. Точка.       — И кто же вы? Как мне вас называть? Каждая последняя строчка ваших писем изящно подписана…       — Феей. Называй меня просто фея.       

****

             Солнце, безжалостное и яркое, прорывалось сквозь окна, словно чужеродный элемент в этом царстве блёклых стен. Каждый луч — пытка, каждая вспышка света — вызов моему измученному рассудку. Я щурился, ладонью отгораживаясь от этой агрессии, словно древний вампирический отголосок, загнанный в угол, где даже собственная тень казалась врагом. В этом полумраке, в этой душной тишине мой разум, словно хрупкое стекло, рассыпался на осколки, отскакивая от реальности, от этой палаты, что стала моим миражом.       Врач, её визиты — предсказуемый ритуал, от которого веяло тревогой. Навязчивые вопросы, словно иглы, впивались в моё сознание, а её украдкой брошенные взгляды на полицейских, этот безмолвный обмен взглядами, полными отрицания, ещё больше загоняли меня в глубь себя. Я молчал. Молчание стало моим единственным ответом абсолютно на всё.       Даже когда приходил Бан Чан с его нелепыми шутками, которые, казалось, не могли пробить броню моего отчаяния, в уголках губ непроизвольно появлялась тень улыбки. Его присутствие было глотком иного воздуха, даже если этот воздух был пропитан абсурдом. Но вчера… вчера он превзошёл себя. Фортепиано. Он притащил его. Прямо сюда, в мою одиночную камеру.       Я лежал на боку, уткнувшись лицом в подушку, утопая в её мягкости, словно в бездонном колодце. Клавиши. Белые и чёрные. Они манили, пугали, завораживали. Я смотрел на них долго. Мучительно. Каждый взгляд — новый укол в сердце, каждый миг — отсрочка неизбежного.       Странный, словно сошедший со страниц старой сказки, человек наблюдал за мной из соседней палаты. Застеклённая стена между нами — тонкая грань, отделяющая его наивное любопытство от моей бездонной скорби. Он заглядывал, словно ребёнок, ожидающий чуда, ждущий первого, самого нежного аккорда. Махал мне, смеялся и снова внимал в бесконечном ожидании.       И когда я всё-таки поднялся, то, наконец, протянул руку. Пальцы, дрожащие от слабости и предвкушения, коснулись клавиш. Первые ноты. Они прозвучали в тишине палаты, словно эхо моих разбитых мыслей. Медленно, угрюмо они начали сплетаться в мелодию. Мелодию боли, тоски, потерянности. Солнечный свет, пробиваясь сквозь жалюзи, ложился на клавиши, окрашивая их в призрачные, болезненные тона. И в этой музыке, рождённой из сумрака моего сознания, я, казалось, нашёл мимолётное, хрупкое подобие покоя. Из глаз полились слёзы, в помутневшем взгляде рождались новые воспоминания и силуэты тех, кого я больше не увижу. Разрозненные образы терзали, как голодные звери, мелькая перед глазами, застревая где-то в глубине сознания. От самых ярких вспышек до мрака, окутывающего всё, — они были повсюду, доходили до самых задворок моей души, до тех мест, куда, казалось, уже ничто не способно пробиться.       В груди образовался узел. Невыносимое, сдавливающее чувство, разливающееся не только под рёбрами, но и пульсирующее в каждой клетке моего существа. Оно иррадировало, словно яд, поражая каждую частичку меня, превращая тело в источник бесконечной агонии. Из горла вырвался хриплый всхлип, звук, полный боли и безысходности, и я, словно парализованный, навис над инструментом.       Холодные, равнодушные клавиши.       Они ждали.       И в этот момент, когда разум готов был сдаться под натиском, из меня вырвалось одно-единственное, самое важное слово. Оно прозвучало негромко, но так отчётливо, что заставило меня самого задохнуться.       «Помогите».       Я шептал его снова и снова, словно заклинание, мольбу, обращённую к миру, к пустоте, к самому себе.       «Помогите».       И в тот же миг, словно по велению неведомой силы, что-то внутри меня изменилось. Тело, ещё недавно дрожащее от слабости, обрело новую, странную уверенность. Я склонился над клавишами. Тонкие, иссечённые ожогами пальцы — свидетели прошлого, но сейчас несущие в себе новую силу, — сжались. Они уверенно, почти решительно коснулись чёрных и белых клавиш. И полилась музыка. Не мелодия, а скорее исповедь, выплеск всего того, что копилось внутри. Каждый звук был криком, каждый аккорд — слезой, каждая пауза — глотком воздуха перед новым натиском отчаяния. Это был мой единственный язык, единственный способ сказать то, что не могли выразить слова. Моя мольба, воплощённая в звуке.       Я встал. Снова забрался на койку, прижался к холодной, отчуждённой стенке. Она была единственной опорой в этом зыбком мире, единственным, что казалось реальным.       Внутри меня бушевал гул. Не просто шум, а какой-то первобытный, раздирающий крик, сотканный из боли и страха. Он рвал мою душу на части, вытесняя последние проблески здравого смысла. Сквозь эту какофонию пробивался назойливый, мерзкий треск. Он был острым, словно вбиваемые в сознание гвозди, неумолимо отсчитывающие мгновения моего падения.       Я свернулся в позу эмбриона. Тело, инстинктивно пытаясь защититься от внешнего и внутреннего хаоса, приняло эту скорбящую форму. Колени к груди, голова прижата, руки обхватывают себя, словно пытаясь удержать остатки целостности. Это было единственное, что я мог сделать — стать меньше, незаметнее, спрятаться от мира, от самого себя.       Так и уснул. Не погрузился в сон, а скорее выпал из реальности, провалившись в бездну хаотичных шумов вокруг и забвения. Гул и треск не отступили, лишь приглушились, став фоном для моего бессознательного блуждания. До самой глубокой ночи, пока темнота палаты не стала такой же густой и непроглядной, как мрак, томящийся внутри меня. И в этой темноте, свернувшись клубочком, я ждал очередного рассвета, который, я знал, принесёт лишь новую пытку. Однако конкретно этот дождаться было не суждено. Не желая реагировать на внешние раздражители, я лишь отдалённо смог расслышать чужое присутствие в палате.       Мир внешний сжался до размеров звенящей пустоты. Ни свет, ни шум больше не имели значения — лишь призрачные отголоски, едва различимые на периферии сознания. Я был заперт внутри себя, в этой тёмной, гудящей яме, где реальность с каждым вдохом становилась всё более зыбкой.       И тогда, сквозь эту плотную завесу отстранённости, просочилось чужое присутствие. Оно было тихим, едва уловимым, как дыхание призрака. Кто-то вошёл. Незнакомец. Он присел где-то на краю моего расколовшегося сознания, где даже очертания начинали плыть.       Затем — прикосновение. Мягкое, отеческое, словно невесомое, коснувшееся моей макушки. Что-то прошептало. Слова, потерявшие смысл, превратившиеся в невнятный, успокаивающий бубнёж, который я не мог расшифровать. Это было так далеко от меня, так чуждо, что я едва не принял это за очередное порождение моего больного воображения. Может, это ангел? Пришёл забрать, освободить от этой невыносимой агонии, вознести над этой земной юдолью.       Но нет. Не было света, не было крыльев, лишь глухой скрип, нарушивший хрупкое равновесие тишины. Незнакомец поднялся. Он, ступая приглушённо, словно по мягкому ковру, подошёл к столику. Шуршание. Возня, которая, казалось, была здесь всегда, но я её не замечал. А потом он ушёл. Исчез так же бесшумно, как и появился.       Оставил после себя лишь пустоту. Более глубокую, более пугающую, чем раньше. Безмолвие, которое давило, тишина, которая кричала. Это сводило с ума. Кто был этот посланник извне? Призрак, ангел, заблудший сон? Или просто тень, случайно забредшая на порог моего оголённого утёса, чтобы лишь на миг, на мгновение напомнить о том, что за стенами существует мир, который я уже не мог постичь? Тайна, ставшая ещё одним витком в безумном танце моего распада.       Поднявшись, я прошаркал к столику и вытянулся по струнке. Конверт с письмом, обвитый фиолетовой лентой, покоился под стаканом, наполненным водой, а слева, рядом, — крохотный букет нежных, розовых ликорисов.       «И засияет счастливый и блаженный вновь» — аккуратно, выверенно расписано на поверхности конверта. По-английски.       Я залез на подоконник, прижался к стеклу и, развернув ленту, надеялся погрузиться… вот только…       «Не отворачивайся. Питер Пэн никогда не прячется: он летит вперёд — навстречу своей судьбе.»       — Фея, — произнёс я по буквам в конце короткой записи.       Письма приходили практически каждый день. Обвязанные фиолетовой лентой, с маленьким букетом ликорисов. Иногда Незнакомец приносил их лично, но я всё так же боялся, не поворачивался, прижавшись к стене, лишь вслушивался, улавливая обрывки его слов на непонятном для меня на тот момент языке. Так началось общение длиною в целую вечность. Спасибо тебе за всё, дядя Чон Иль. Надеюсь, тебя там любят, обнимают, целуют. Нет, я совсем не тоскую, просто… просто теперь всё не так, как раньше. Сердце забилось в подаренной тобой надежде.       

****

             — Помоги, пожалуйста, — Феликс бросил бесстрастный взгляд на манекен с ювелирным украшением. Мелкая трещина на громоздком рубине блеснула в глазах Сприггана.       Хёнджин с неохотой убрал руки с его живота, послушно следуя просьбе. Он не прижимал, стирал границы между необходимостью и выбором, потому что пальцы держали крепче слов. Без звуков. Без криков. Кожа к коже. Вот только воздух сгущался из-за тяжести несказанного.       Хван снова оказался за его спиной, с массивным колье, которым аккуратно опоясывал шею Феликса, словно заключал в кандалы. Цепочка материнского украшения щёлкнула так же, как и последний предрассудок Сприггана. Он развернулся, с неистовством бросаясь в объятия Хёнджина. Застенчивость, сомнения, страх — к чёрту всё. Руки с безудержной нежностью вцепились в волосы Хвана, губы сжались в жадном, глубоком поцелуе, а язык запутывался в чужом. Пальцы вгрызались в плечи. Хёнджин подхватил Феликса за бёдра, с ощутимой грубостью прижимая к зеркалу напротив. Он целовал его в шею, в скулы, в каждый ещё лишённый присутствия участок кожи. Феликс болезненно прикусил ему подбородок, вынуждая отпустить. Ли на этом не остановился. Он стал толкать Хёнджина, пятясь назад, пока тот не оказался опрокинутым на бильярдный стол. Шары хаотично разлетелись в стороны, оглушительно ударяясь о лакированные створки над макушкой Хвана, вызывая лёгкое головокружение. Парень лишь немного вздрогнул, когда Феликс забрался на него сверху. Пиджак почти кровавого оттенка спускался с его плеч, как тяжёлая, бархатистая завеса, открывая взгляд на подтянутые мышцы. Феликс хрипел. Тяжело дышал и едва сдерживал порывы испустить стон. Хёнджин, вытянувшись на зелёном сукне, приподнялся, обхватывая руками его взмокшую талию. Он подался вперёд, толкаясь вставшим членом между ягодицами. Феликса затрясло. Разрядка наступила раньше, и в паху становилось стремительно мокро. Хёнджин выцеловывал ключицы, перебирал языком соски, оставляя бордовые прорези вокруг, и спускался дорожкой вдоль живота. Пальцами он скользнул по пояснице, а затем в брюки, погружая их внутрь Феликса. Спригган всхлипнул, пытаясь отстраниться, но Хёнджин прижался лишь сильнее, накрывая его припухшие губы.       — Тише, — прошептал Хван. — Не хочу, чтобы кто-то слышал.       — Ты слишком самоуверен. — Феликс соскочил с пальцев и, воспользовавшись слабостью Хвана, отпрянул. — Мы всё-таки на работе. Будь благоразумен.       В стремительном и нежном порыве Хёнджин припал к изгибу шеи Сприггана. В этом моменте абсолютной близости они застыли восковыми фигурами. Хван вслушивался в едва уловимую, сладостную дрожь, что отдавалась эхом не только в теле безобразной феи, но и рассыпалась искрами по венам, пронзая его самого. Кончиком носа, в поисках чего-то сокровенного и нужного, Хёнджин с тягучей жадностью скользнул по коже, вытягиваясь.       — Я приготовил подарок. — Он оставил мокрую дорожку поцелуев вдоль мышц и приблизился к губам. — Когда всё закончится, покажу. Самое главное — ничему не удивляйся. Верь мне.       Феликс запутался. Феликс смущён. Феликс заблудился в глуши собственных чувств. Сердце билось учащённо. Неукротимо. Каждый его удар — отголосок мучительного трепета и болезненного страха. Сердце держало Хвана. В хрупкой гармонии родилась непорочная слабость.       — Господин. Пора.       — Тогда и ты ничему не удивляйся. Будь собой. Хватит подхалимства. — Феликс коснулся татуировки на шее Хёнджина и замер.       — Может, хватит? Давай просто начнём. Я больше не буду сдерживаться.       Спригган улыбнулся. Он наклонился, оставляя невинный поцелуй на щеке Хёнджина. Начинался следующий акт.       Двери открылись, и Феликс, ослеплённый резкими бликами мелких бриллиантов, подвешенных на громоздких люстрах, прищурился. В многочисленных бликах вспыхивали клоунские силуэты, доносились овации и радостные крики. Он подошёл к самому краю балконной ложи и с лёгкой надменностью оглядел присутствующих. Уджин, сидевший в полумраке карточного стола, раскуривал тонкую сигарету, с ухищрением разглядывая возвышающуюся над всеми фигуру. Они смотрели друг другу в глаза, примерялись, пока Ким непринуждённо не окинул игровой зал рукой. Уверенность Феликса дала трещину. Кангиль, его Лучезарная дельта и прочие представители кланов, которые до недавнего времени рвали глотки, сидели вместе, под одной крышей. Ли оступился, но длинные пальцы обхватили бедро. Волна замешательства прокатилась по залу словно гром среди ясного неба. Хёнджин прижал к себе Сприггана и склонился для демонстративного поцелуя в висок.       — Вперёд. Это твой рай. И я буду его оберегать.       — Не стоит, — Феликс всматривался в досадные лица снизу. — Как им, должно быть, тяжело. В заточении. Здесь. — Лишь на долю секунды он задумался о том, какое красивое клеймо можно было выжечь дотлевающим окурком на самых сокровенных местах окружавших его ублюдков. — Самое отвратительное, до чего они докатились — принять моё снисхождение за бессилие.       Из груди Феликса в блаженстве вырвался глубокий, надрывистый стон, и волна разгорячённого, дрожащего воздуха коснулась кожи Хвана. Зрачки Сприггана в глазах Хёнджина подозрительно сузились. Мягко, но решительно фея развернула его к зрителям, представляя неотвратимое.       — Палачи давно здесь. Давай заставим их пожалеть. Заставим страдать.       Словно разрубив путы мимолётной близости, Феликс резко отстранился от Хвана. Его шаги по ступеням вниз осаждали недавний сокровенный шёпот. За его спиной потянулись приглушённые разговоры и любопытные сплетни, наполняя сдавленное пространство вокруг лёгким волнением и… предвкушением. По негласному сигналу ропот прервался единственным, пронзительным криком ликования, возвращая заблудшую радость. Безумие. Музыка захлестнула в свои жаркие, пьянящие объятия до состояния первобытного, безудержного наслаждения, от которого каждая клетка организма вибрировала, извивалась под агрессивной патокой. Игровые автоматы вновь пустились в неистовый пляс, заливая мерцающими огнями и звоном монет.       — Фокусник оказался убедительнее, в отличие от некоторых, — Кангиль, откинувшись на спинку дивана, с пренебрежением оглядывал оголённые участки тела Феликса. — Красный тебе под стать. Столько крови. Какая совесть может выдержать подобное, будь ты хоть трижды конченым отморозком?       — Это лишь верхушка грёбаного айсберга.       — Люди больше не могут держать язык в заднице. — Юноша схватил стакан с бренди и промочил горло. — Хватит с нас пустых ожиданий. Корпораты захватили власть и думают, что могут распоряжаться нами, словно… вещью. Если всё сказанное тогда не дерьмо, которым ты любезно кормил с огромной лопаты, то меньше слов.       — Желание клиента — закон. — Щёлкнув пальцами, Спригган погрузил казино в кромешную тьму. — Что ж, приятного просмотра.       

****

             Монотонный писк аппаратов, редкие приглушённые голоса — сквозь ватную пелену пробивались звуки. Не было никакого облегчения, никакого проблеска ясности. Лишь давящая, неутешительная усталость парализовала каждую частичку внутри. Минхо вернулся к существованию, наполненному тупой болью и тяжёлым осознанием: сон закончился, а пробуждение принесло лишь угнетающую пустоту. Глухое эхо отзывалось в черепной коробке. Знакомый голос всё звал, кричал, руки тянулись к нему, но Ли ничего не смог предпринять. Первым пришло чудовищное ощущение тяжести. Веки казались налитыми гипсом, а мышцы — свинцом. Минхо попытался открыть глаза, и сквозь ресницы пробилось слабое, болезненное мерцание, показывая очертания незнакомого, мутного потолка. Сознание медленно собиралось по крупицам, накатывая волнами нерадостного и смутного понимания. Это было пробуждение без надежды, с тяжкой ношей возвращения.       Дыхание давалось с трудом: каждый вдох проходил через усилие, сопровождаясь давящим чувством в груди. Бесконечный, безмолвный мрак закончился — наступала куда худшая реальность. Всё произошедшее пронеслось стремительной, обрывающейся киноплёнкой. Ли пошевелил рукой, приподнялся, покачиваясь, и застыл в напряжении. В ушах зазвенела тишина, сменившаяся обострённым восприятием каждого сигнала медицинских приборов.       — Бельчонок…       Минхо согнулся и взвыл от боли, пронизывающей всё тело. Мониторы запищали пуще прежнего. Ли схватился за катетер и яростно вырвал его. Кровь хлынула мощным потоком, стекая вдоль запястья и ладони. Оторвав электроды, Минхо попытался встать, однако тут же свалился на холодную мраморную плитку, и из глаз посыпались искры.       — Джисон-а.       — Вот идиот. Давай, помоги мне. Джулия, принеси новый катетер и бинты. Свяжем его от греха подальше.       — Джисон-а… нет…       Юнхо и оставшийся по распоряжению Императора один из близнецов аккуратно приподняли Ли, возвращая обмякшее тело на импровизированную койку.       — Теперь ещё и убираться. Одни проблемы. — Чон выпустил скопившийся в шприце воздух и ввёл препарат в плечо. — Я тебя утешу, придурок. Твой ненаглядный жив и здоров. Вон, лежит по соседству, — и, вздёрнув подбородок, Юнхо под помутневшим взглядом Ли склонился над пребывающим в бессознательном состоянии Джисоном.       — Хан Джисон. — По щекам Минхо потекли слёзы, а губы тронула улыбка. — Прости меня… пожалуйста. — Он с огромным усилием протянул руку, обхватывая ладонь Хана.       — Одни лишь пустые слова.       Перед глазами Ли Ноу всё плыло, распадаясь на хаотичные, переливающиеся пятна. Барабанные перепонки разрывало от невыносимого, пульсирующего шума. Он напрягался, пытался сфокусировать взгляд, чтобы отыскать в этой вакханалии прорезавшийся чужой голос, однако рассудок под действием сильнодействующего препарата рассыпался, оставляя лишь смутное ощущение потери контроля. В этом ложном ускользании реальности, которая уже, к несчастью, наступила, Минхо чувствовал, как его бросало из одной крайности в другую. Секунду назад он улыбался, а теперь злился. Злился из-за правды. Всё это лишь усиливало волнительную неопределённость.       Бан Чан с осторожностью приблизился на несколько шагов к койке, присматриваясь к реакции Ли.       — Ты…       — Не представляю, как Феликс выносил ваши капризы. Столь доброго и невинного человека в обличье дьявола я ещё никогда не встречал.       — Это всё ты…       — Боже. — Бан упёрся в койку спиной, полностью убеждённый в своей безопасности, позволив себе открыть тыл убийце. — При всём уважении — нет. Честно? Даже ваше спасение не приносило никакой выгоды. Всё только потому, что вы дороги моему брату. В равной степени.       — Ему никогда… не были интересны наши жизни. Он просто играл.       — Да ты просто наслаждаешься самообманом, — каждый мускул задрожал на лице Бан Чана. Он смеялся, взгляд не находил спокойствия, пытаясь зацепиться хотя бы за крохотную, незначительную деталь, на которую можно отвлечься.       — Что произошло? — тяжело прохрипел Минхо. — Почему Джисон в таком состоянии?       — Всё в порядке. Господин Чон ввёл ему ударную дозу седативного, и сейчас он спит, но скоро начнётся кошмар.       — В каком это смысле? — притаился Ли в ожидании разъяснений.       — Они убили его. Убили его отца. Я пытался помешать. — Бан стиснул зубы до противного скрежета. — Мы с другом смогли собрать то, что от него осталось. На такое лучше не смотреть.       — Такова цена ваших игр. — Тяжело, но Минхо поднялся, подползая к Императору на расстояние вытянутых пальцев. — Вы ничего не делаете. Вы лишь упиваетесь вседозволенностью. Я очень надеюсь, что настанет тот день, когда вам всем перережут глотки. Когда люди будут смотреть на ваши болтающиеся на верёвках тела вдоль центральных улиц и мочиться сверху. — Он задрожал от гнева, обиды и безысходности. — Я готов сделать это хоть сейчас.       На шее Бан Чана блеснуло заострённое лезвие.       — Я просил лишь об одном — не трогайте его. Не можете — так защитите. Он ни в чём не виноват! — Давление подскочило, и на лбу Ли выступили вены, а кожа слегка покраснела.       — Удивительное преображение для такого отморозка, как ты, малыш Ли Ноу, — и, нарочно прижавшись к заточке, Император перешёл на более низкий и уничижительный голос: — А где был ты, когда он так нуждался в защите? Разве это было не в твоих интересах? Всё просто: ты предал его ровно в тот момент, когда предпочёл удовлетвориться очередным кровопролитием. — Он сжал запястье Минхо, сделав маленький демонстративный надрез. — Ты просто слабый, в плену собственного больного воображения. Как ты кого-то можешь защитить, когда сам нуждаешься в помощи? Всё до банального просто: ты убийца, и ничто этого не изменит. В лучшем случае они лишь калечат, а в худшем… Не думаю, что нужно разъяснять.       Минхо вытянулся, и тихий, сдавленный всхлип вырвался из его груди, словно последняя отчаянная попытка выдохнуть накопившуюся боль. Губы его сжались в тонкую напряжённую линию, словно он пытался физически остановить поток слёз, который, вопреки его воле, неудержимо хлынул по щекам, оставляя мокрые жгучие дорожки. Он остался рабом своей клетки, так и не найдя выхода из её удушающего плена. В тот роковой миг его разум был пуст, лишён всяких мыслей, кроме одной: всепоглощающего, ужасающего осознания прихоти, которая завладела им. И теперь, когда стоны чего-то родного, но, как оказалось, столь по-прежнему далёкого прорывались сквозь плотную завесу, мучительное осознание усиливалось. Минхо припал к Джисону, трясущимися пальцами убирая с его взмокшего лба прилипшие пряди волос.       «Он ни в чём не виноват. Не виноват. Не-виноват-не-виноват-не-виноват!»       — Чтобы совесть была чиста, необходимо действовать. И я дам тебе такую возможность. — Бан Чан склонился над горевозлюбленными и утешительно накрыл ладонью плечо поникшего Минхо. — Стань сильным. Однако будет всего лишь одно маленькое условие. — Император вложил в руки Ли заточку. — Больше не будет права на ошибку. Оступишься — и тогда вырежешь улыбку от уха до уха.       — Этого не понадобится.       — Какая мерзость, — стал причитать Чон. — Не мешайте работать.             

****

             Сан сидел на больничной койке, словно загнанный в угол зверь, и с голодным блеском в глазах не отрывался, наблюдая за движением губ по ту сторону застеклённой двери палаты. Его тело пребывало в тягучем, ватном оцепенении, а голова трещала по швам так, словно её пытались расколоть изнутри беспощадной молотильней. Но сквозь эту физическую муку он пробивался усилием воли. Каждое движение, каждый жест за дверью запоминался и анализировался с маниакальным вниманием и блаженной дотошностью. Чхве словно расшифровывал тайный язык, в мельчайших подробностях выстраивая беззвучный диалог Сонхва с врачом и хватаясь за тень сомнений на их лицах.       Кончики губ задрожали в агонии. Сан попытался выдавить из себя улыбку, однако получилось лишь её жалкое подобие — отчаянная гримаса. Не в силах выносить долгое ожидание, Чхве отвернулся, устремив взгляд в серые, безликие очертания комнат на последних этажах многоэтажек, возвышавшихся на горизонте наркоцентра. В их отдалённых холодных огнях он внимал собственному отражению: запертому, одинокому и потерянному в лабиринтах зависимости и… страха. Мир за окном оказался чужим и жестоким. Наркотик — заветная дверь к забвению этого самого мира, шанс отпустить болезненно важное, то, что не давало покоя. К сожалению, иллюзия рассыпалась карточным домиком. Сан снова и снова возвращался к исходной точке, от которой отчаянно пытался сбежать. Больше всего раздражало присутствие на ней Пака. Вездесущим призраком, тенью он преследовал его, хотя и казался одновременно якорем, удерживающим на самом краю, и ещё более раздражающим магнитом, бесстыдно тянущим к себе, обволакивая липким волнением с дрожью на самых кончиках конечностей.       — Что произошло?       Сонхва, казалось, воспользовался наигранной отвлечённостью Чхве и аккуратно приблизился к койке. Рука тянулась, но Пак вовремя осёкся, предпочитая сохранять иллюзорность дистанции между ними.       — Как мило. Ты волнуешься или спрашиваешь исключительно из блядского любопытства? — засмеялся Сан, не желая и дальше пересекаться взглядами. По трубке медленно перетекал раствор. Он слышал его. И это бесило, потому что наваждение рассасывалось прямо через вены.       — Даю шанс ответить по-нормальному, не вынуждай меня…       — Что? Что ты сделаешь? Не накидывай себе цену, дурашка. Кроме задницы там не за что ухватиться.       Звонкая пощёчина пронеслась по палате. Щека Чхве вспыхнула, а голова закружилась. Это оказалось куда сильнее, чем все предыдущие оплеухи. И Сан не стерпел. Он вырвал иглу и подскочил, вынуждая Сонхва отступать назад до тех пор, пока тот лопатками не прижался к стене. Кровь тонкой струёй сочилась вдоль указательного пальца, и кровавые бутоны расцветали под ногами Сана через всю палату. Ударив несколько раз кулаками над головой Пака, он застыл, пытаясь сдержать ярость. А Сонхва оставалось лишь держаться. Держаться и не показывать испуга. Но если Чхве хоть немного склонит взгляд, то без труда заметит предательски трясущиеся колени. Вот только мозг всё равно бился в истерике: «Сан не тронет. Не причинит боли, потому что… потому что до банального любит». И от этого Пак вспыхивал без сожаления. Поразительно складываются обстоятельства, которых оба умудряются избегать, однако факт остаётся фактом: одному любовь помогает сдерживаться, а другому — рассеять самые жуткие страхи.       — После той злополучной встречи… в «Рае», когда произошёл теракт, мой непутёвый кузен просрал всё, что можно и нельзя. — Сан вернулся на койку, вставляя иглу от капельницы обратно в вену. — Я всегда предупреждал его: не бери больше, чем можешь унести. Больной ублюдок.       Чхве старался не смотреть на парня, стыдливо опуская глаза. Он переминал пальцы, выдерживая до неприличия долгие паузы после каждого слова.       — Слышал об аукционе фонда Чан?       — Разумеется, — хмыкнул Пак. — Я был там. Но не на торгах.       — Это ничтожество взяло под огромный процент кредит у ростовщиков, чтобы выкупить главный лот вечера. После теракта у него не было средств, а начавшееся расследование по делу о коррупции только добавило вишенку на торт этого маразма. — Сан глотнул: речь давалась ему тяжело. Даже дурак мог легко сделать риторическое умозаключение — его опрокинули, лишили чего-то самого важного в жизни.       — В тот день… это они пришили к тебе? — у Сонхва перехватило дыхание. Он догадывался, но отказывался верить до конца, а возможно, надеялся, что ситуация совсем другая. — Ты же не отдал им «Лилит»?       — У меня не оставалось выбора, — и, не выдержав, Сан громко и судорожно заплакал. Навзрыд. — В расписке указан я.       Пак подбежал к нему, бросился прямо в ноги, чтобы хотя бы попытаться привести в чувства.       — Послушай, — он обхватил Чхве за щёки, фиксируя его взгляд на себе. — Смотри на меня. Смотри на меня. Пожалуйста.       И Сан замер, прислушиваясь.       — Сколько они потребовали? Сколько они потребовали?!       — Двести миллионов…       Опешив, Сонхва утонул в мурашках по всему телу. Только что прозвучал приговор, цена которого эхом разнеслась на подкорках.       — Мы вернём «Лилит». Я не позволю, чтобы погибло то, что оказалось в моей жизни самым дорогим.       

****

             В мире, где иллюзия соседствует с удалью, мечты рождаются и умирают за считанные секунды. Отвага прикоснуться к призрачному лишь на унизительно недолгое время открывает новый горизонт, где каждая тень таит в себе обещание, из-за чего потеряться, кажется, совсем несложно. Так Хёнджин и живёт — между подавленной хрупкостью и воодушевлённой возможностью. Иррациональные порывы заставляют двигаться вперёд, даже когда понимаешь, что за следующим поворотом может ожидать пустота. Иллюзия стала осязаемой — она будоражит. Она манит, как далёкая звезда на ускользающем небосклоне, к которой ты стремишься, и в погоне осознаёшь, что в отчаянном броске к истине чувствуешь себя по-настоящему живым. Вера в то, что мгновение восторга стоит целой обыденности, вынуждает Хвана увязнуть в зыбкой грани, в которой как будто находишь собственный смысл. Бархат — густой, бордовый, тёмно-синий и зелёный — вокруг смягчает звуки, поглощает их, оставляя лишь приглушённый, завораживающий рокот. Яркий, вездесущий свет мерцал, отражаясь на поверхностях, на хмуром лице Хёнджина и тех, кто возомнил себя вершителями судеб. А в ушах звенел глухой стук шарика рулетки, отмеряющий чью-то приближающуюся удачу. Тусклые, но навязчивые в глазах Хвана игровые автоматы вызывали воспоминания, которые он всякий раз пытался в себе утопить. А несмолкающий шелест фишек, соединившийся с мелодичным перезвоном монет, падающих из слотов, стал волнующей трелью.       — Буйство не знает преград. Смерть иль победа? Ни шагу назад.       Появление Фокусника оборвало последнюю тонкую нить концентрации Хёнджина, и без того потерянного. Нет, не в смысле заблудшего, а именно не имеющего связи с самим собой. Он прохаживался между столами, смотрел на руки, мелькающие над картами, всматривался в расширенные зрачки и не видел ничего вразумительного. Страх, жадность, азарт — и всё же некоторое подобие его самого прослеживалось. Хван мечется — между прошлым, которое его никак не отпускает, и настоящим, которое исключительно запугивает, из-за чего сохранить рассудок становится невыносимой ношей.       — Некрасов. За время общения с нашей феей мне кажется, что библиотека и всяческие посиделки читателей превратились в наш личный дом, в котором семейная идиллия просто несокрушима. — Уджин посмотрел перед собой и немного встрепенулся. — Ужас.       Не то чтобы Хёнджин был теперь взбешён, но должный интерес всё-таки мелькал на его лице.       — Всё в принципе ужасно. Но если не думать о морали, то почему не повеселиться? — Фокусник обошёл Хвана и окинул его резким взглядом. — Феликс жутко оступился, когда решил отправить тебе письмо, Хван-младший, — с насмешкой выплюнул Ким.       — Что за бред ты несёшь?       — Я думал, у него есть хоть толика инстинкта самосохранения, но нет. Так любит боль и страх? Вроде тоже нет, — Уджин как будто разговаривал сам с собой, но при этом вовлекал Хёнджина в хаотичный монолог. — Ну конечно. Разве кто-то может знать, что происходит в голове патологического лжеца?       Хёнджин хотел было развернуться, чтобы прекратить бессмысленное общение, но Фокусник лишь преградил путь, с удивлением вопрошая:       — Так ты не знаешь?       — Я предполагал, что ты больной ублюдок, но чтобы настолько…       — Смешно, что ты до сих пор ничего не знаешь, — рассмеялся Ким так, чтобы не привлекать лишнего внимания, но при этом усиливая кошмар для самого Хвана. — Так становится даже интересней. Нет. Я схожу с ума. Я… боюсь, — сжавшись, Уджин обхватил себя руками и замер.       Отныне о блёстках и приличиях можно забыть навсегда. Наступает расплата. Хищники в дорогих шкурах опустошают бутылки с пугающей скоростью, оставляя после себя тяжёлый, сладковатый аромат. Их голоса низкие, хриплые, а смех раскатистый, часто переходящий в рык. Из полумрака выхватываются сверкающие украшения с вызывающим гламуром девушек, глаза которых неосознанно выдают усталость и осторожность. От совсем плоских шуток не получается скрыться, поэтому обстоятельства вынуждают прикусить язык и… играть. Иначе фея будет недовольна. Всё должно казаться идеальным, помпезным и диким. Отныне о правилах хорошего поведения в обществе можно забыть навсегда. Это казино не место для вежливых крупье. Оно являет себя миру настоящим, с запалом давно вспыхнувших угроз. В воздухе витает осязаемое напряжение. Взгляды оценочны, а каждое движение просчитано до мельчайших откровений. Потому что нити должны дёргаться правильно. Одно неверное слово или неосторожный жест — и праздничный фейерверк с лёгкостью превратится в очередную кровавую бойню. По чьему-то негласному сигналу двери повсюду начинают закрываться. Одна за другой. С глухим, лязгающим звуком они отрезают этот игровой зал от внешнего мира. Свет становится тусклее, а тени удлиняются, ползут по стенам, словно живые. Наступает мрак, поглощая последние отблески роскоши. И в этой нарастающей тьме, под аккомпанемент трескающихся костей и звенящих бокалов, шума фишек и игровых автоматов, открывается «Обратная сторона Рая».       — Феликс написал мне письмо после смерти отца?       — Верно.       Лёгкий толчок, незначительный, но ощутимый, и мир качнулся вокруг. Зал, сверкавший до этого показной роскошью, оказался целым лифтом, уносящим вниз, прямиком в бездну. Тело Хёнджина тянуло, оно стало вдруг чужим, тяжёлым и совершенно не подчинялось собственной воле. В ушах усилился гул, становясь невыносимым.       — Зачем рассказываешь?       — Потому что я такой же, как и ты, — доброволец.       Хван старался сохранить невозмутимость, привычную для тех, кто по личному желанию привык отвратительно заканчивать существование. Но чем ближе была разгадка, тем сильнее сжималось всё внутри. Сильнее проникал ледяной ужас перед внезапной неизвестностью. И на долю мгновения его пронзило: этот шум… такой же, как тот, что Сынмин описывал после жуткой пусанской резни. От моментально всплывшего прообраза Хёнджина подкосило. Реальность стала жестоким насилием. Но такой же моментальный грохот, от которого земля разверзлась под ногами, вызвал кратковременную амнезию. Целая платформа в виде игорного зала со всей его человеческой гнилью остановилась в непроглядной, абсолютной тьме, и тишина теперь казалась страшнее шума.       — В этом нет ничего похвального.       Попался.       — Амбиции не всегда могут идти из лучших побуждений, — и даже в темноте Уджин подначивал и вытягивал из Хёнджина то, что и так было очевидным. — Но теперь, кажется, игра начнёт что-то значить. Молодец, Хван-младший.       Поочерёдно тут и там вспыхивал алый полумрак. Он окрасил стены и высокие потолки, опоясывая раскинутую впереди театральную сцену, над которой свисали десятки экранов, сложенных словно мозаика. С прожигающей болью Хёнджин узнал фортепиано, стоявшее в центре гротескного театра прямо под казино. Музыкальный инструмент, находившийся на веранде мраморного особняка, навсегда остался притягательной иллюзией в памяти. Оно стояло там, как надгробие, как напоминание о чьей-то потерянной невинности. Оно ждало. Билось в мгле пульсирующим сердцем этого места. И Хван понимал, что каждая нота, которая вот-вот прозвучит, не будет просто звуком, а криком… или даже проклятьем того, кто никогда не найдёт покоя.       — Я скажу, что произошло на самом деле, — Уджин подпёр едва стоявшего Хёнджина и склонился, из-за чего из-под козырька шляпы торчали лишь пряди волос. — Феликс. Он убил Чон Иля.       И когда над сценой стали раздвигаться занавески, Ким резко выпрямился.       — Может быть, его смелость идти наперекор вдохновила меня сказать горькую правду? — Фокусник демонстративно выдохнул, с улыбкой покачивая головой. — Ну, мы ещё увидимся, — и похлопал Хвана по плечу.       Эта ночь, как и все предыдущие до неё, должна была стать кошмаром, но Хёнджин держался. Правда, дёргался каждый раз, когда внимал происходящему вокруг себя. Он по-прежнему надеялся. Но надежды… её никогда не существовало. Все шансы разобраться оказались похоронены задолго до его попыток. Он надеялся, что игра, её безумная постановка — всего лишь очередная уловка, а не истинное лицо того, кого он начал считать… кем-то?       Хёнджин задыхается. Но кричать не хочется. Совсем. А вот смех, напротив, превращается в самое жгучее желание. И сейчас, когда алый свет пронзил мглу, когда глаза Феликса, такие притягательные, наконец-то встретились с ним, Хёнджин понял, что все догадки и сжирающие день ото дня подозрения, которые он так старательно пробовал гнать, которые растоптал под слоями восхищения и слепой веры, — ожили. Он полюбил монстра, и знание этого стало самым страшным приговором.       — Теперь ты готов отомстить.       

****

             Вдох.       Выдох.       Алый свет, что ещё секунду назад казался воплощением адского пламени, начал бледнеть, уступая место ослепительному сиянию. Под раскаты оглушительных аплодисментов, которые звучали как хор ангелов, возвещающих о чуде, Феликс ступил на сцену.       Его ноги, босые, казались невесомыми, ступающими по самой грани обетования. Он ступил на сцену, и мир вокруг изменился. Белый свет прожекторов обрёл форму и обрушился на него.       — Я отберу у тебя самое драгоценное.       «Пусть возненавидит меня…»       Он был чист. И возвышен. В этой мгле, где ещё недавно пульсировал мрак, Феликс стал воплощением абсолютной, непоколебимой истины. Его фигура, окутанная этим небесным сиянием, казалась неземной. Глаза, которые ещё мгновение назад отражали бездну, теперь сияли от просачивающихся слёз. Рубины блестели на шее, отражая даже мелкую трещину на самом крупном из них.       «Я вдруг осознал, что… всё стало бессмысленным. На самом деле так было с тех пор, как прозвучал первый взрыв, когда я вскрыл первый конверт и снова нажал на клавишу. Меня просто никогда не было. А сейчас… сейчас я стал кем-то для кого-то. Я… я просто пытался защитить и потерял всё в один момент. Как-то дядя Чон Иль сказал мне, что мир несовершенен — но что делать, если вдруг нашёл в этом несовершенстве крохотную прелесть?»       Кровавый пиджак, словно символ прошлых грехов и обретённой силы, рухнул с плеч Феликса, как кожа старого, ненужного мира. Босые ступни коснулись холодного паркета, движения были наполнены решимостью, граничащей с безумием. Он подошёл к фортепиано, на краю которого лежала маска Вольто. Дрожащими пальцами Спригган обхватил её, прижал к лицу и… Мир окончательно исчез. За его спиной замигали экраны. Сеул, огромный, пульсирующий мегаполис, погрузился в темноту, залитую оттенками красного. Феликс был везде — медиафасады, рекламные щиты и вывески — всё стало частью безобразной феи.       Невероятная, оглушающая тишина окутала город. Лишь изредка, как отдалённые стоны, доносились автомобильные сигналы, заглушённые грандиозностью момента. Это была исповедь, симфония хаоса, начавшаяся в одном, однажды прекратившем биться сердце, которое непозволительно рано добралось до острова Нет-и-не-будет.       Пальцы Феликса, ещё недавно дрожащие, теперь обрели странную, зловещую уверенность. Они коснулись клавиш фортепиано, и мир замер. Мелодия, рождённая из боли, из утраты, из невыносимого отчаяния, зазвучала. Каждая нота, словно слеза, падала на холодный паркет, отражаясь в мерцающих экранах, разносясь эхом по затихшему городу.       Она поднималась, ниспадала, словно дыхание умирающего, словно волны океана, разбивающиеся о скалы. Эмоции переполняли всех без исключения. Невыплаканные слёзы, которых, казалось, не осталось, теперь текли из глаз, скрытых за маской Вольто — по себе, по той жизни, которая была разрушена, по той любви, которая оказалась невозможной.       Звуки смешивались с алым светом, окутывающим сцену. Фортепиано, казалось, ожило, превратившись в проводника между мирами, между жизнью и смертью, между любовью и ненавистью. Мелодия становилась всё напряжённее, пока резко и бесповоротно не оборвалась истеричными ударами Сприггана по клавишам. Он тяжело задышал, с всхлипами и хриплыми стонами.       «Пожалуйста, скажи, что ты меня ненавидишь. Что ты меня презираешь. Моя совесть больше этого не вынесет. Просто по-человечески кивни… Пожалуйста, Хван Хёнджин».       И хотя наказание лжеца совершенно не в том, что ему никто не верит, а в том, что он сам не способен верить, Феликс лишь старался спрятать слегка извращённую истину — вычурную и многословную, способную погубить отныне каждого, кто посмеет дышать.       

****

             В воздухе стоял запах вина, и тишину нарушали лишь редкие, тяжёлые вздохи. Чонин сидел, прислонившись спиной к холодной стене, и глушил бутылку. Неспешно, но упорно, словно пытаясь утопить в вине целый шквал мыслей и бушующую внутри полуночную исповедь.       Чонин убивался домыслами. В его взгляде всё ещё застывшей фигурой мелькал Император, в образе которого не было ничего определённого и постоянного. То ли Бан Чан представлялся могущественным покровителем, то ли бесхитростным манипулятором. Но тогда почему Ян не может прийти к разгадке? Ответы ускользали как песок сквозь пальцы, оставляя после себя лишь чувство беспомощности и растущую в геометрической прогрессии тревогу.       Что за этим стоит? Каждая выпитая порция вина лишь усугубляла эти мысли, запутывая их сильнее, делая их ещё более болезненными.       За окном ночь была черна. Внутри Чонина — такая же непроглядная темень. Он был готов провалиться в эту бездну, лишь бы забыть обо всём. И когда мир сузился до размеров кухни, до горла, обжигаемого вином, до свинцовой тяжести в груди. Проём двери кухни вдруг осветился. Не резким светом, а каким-то мягким, но настойчивым сиянием. И в нём, словно мираж, показался Сынмин, одетый с иголочки.       Безупречный костюм, идеально подобранный галстук, блестящие туфли. Он стоял в дверном проёме, как воплощение всего того, что было так чуждо этому полумраку, внутреннему, порой бесполезному самобичеванию. Его взгляд скользнул по Яну, по бутылке, по опустевшим бокалам без осуждения и удивления. Лишь лёгкое, почти незаметное движение брови, и тонкая, едва уловимая улыбка тронула губы Кима. Словно он знал. Знал всё. И это знание, эта уверенность, это безупречное появление разрушило остатки сосредоточенности Чонина, оставив его наедине с новой, неожиданной эмоцией, смешанной с уже привычной гаммой чувств к тому, кто не находится в квартире, но уже успел вцепиться в самую душу.       — В Голубом доме проходит встреча… директор хочет, чтобы я сопровождал его.       — Конечно, — улыбнулся Чонин. Мимика на лице по-прежнему оставалась мёртвой, а глаза утратили свою привычную, лисью обворожительность.       — Ложись спать, вернусь поздно.       — Сынмин…       Невидимая стена, сотканная из невысказанных слов, из недопонятых взглядов, из страхов, разделяла то, что в правильном понимании называется любовью.       Кажется, Кима рвало на части. Он видел Чонина — уязвимого, потерянного — и сердце сжималось от стыда к себе и желания кинуться к нему и просто обнять. Он хотел почувствовать его тепло, раствориться в его объятиях и… сгинуть? Вот только состояние Яна было полностью противоположным. То ли обида, то ли ярость сжирали его с такой скоростью, что на месте уже стремительно разрасталась воронка. Больно, но как иначе?       — Спасибо. За всё, — похоже, Ян сделал выбор.       Звук хлопнувшей входной двери отрезвил, но не привёл в состояние равновесия, поэтому пазл внутри продолжал вставать на неправильные грани, выворачивая наизнанку.       Зато неожиданному уведомлению, вспыхнувшему на экране смартфона, удалось разорвать грани и вынудить Чонина подрагивать.       — Испытательный срок начинается прямо сейчас. Машина приедет через час. Выгляди соответствующе, Йена. Так, чтобы можно было содрогнуться.       Непозволительная дерзость, неформальный тон общения… приступ тахикардии зашкаливал, и Ян падал в кресло перед туалетным столиком. Истерика подступала к самому горлу, и её приход оказался достаточным для того, чтобы Чонин ударил кулаком по лакированной поверхности и с какой-то гордостью посмотрел на себя.       «Ничего не изменилось. Лишь фигуры сдвинулись с места, а ты остался таким же, Ян Чонин. Хватит дрожать. Приди и возьми наконец-то своё, что спасёт хотя бы одну человеческую сущность, которой ты так дорожишь». И, поправляя через час расшитую, кремовую двойку в салоне автомобиля, Ян усмехнулся. Теперь самая главная задача — не сдохнуть. Искусственные кудри слегка тряслись в разные стороны, скулы очерчивал лёгкий макияж. Чонин вскрыл бутылку шампанского и, будучи уже нетрезвым, практически залпом опустошил бокал. Стало легче. Появилось некое чувство раскрепощённости. Глаза сузились, но не так, как обычно, а исключительно под влиянием алкоголя. Возбуждение постепенно накатывало, и лоб Чонина покрылся незаметной испариной. Однако до опьянения ещё слишком далеко. Зато появилась уверенность. Белая Audi Cabriolet остановилась прямо во внутреннем дворике Голубого дома, куда уже прибывали гости.       — Император приказал ожидать.       — Чего? — прищурился сильнее Чонин.       — Когда ажиотаж стихнет и будет слышен лишь едва уловимый шёпот.       Ян взглянул через окно, растерянно высматривая черты лиц прибывающих. Некоторые из них всё-таки позволяли бросать короткие взгляды на кабриолет, обособленно стоявший от остальных автомобилей, но не более. Лишь быстрые, оценивающие взгляды с щепоткой зависти и восхищения.       Время шло. И внутренний дворик Голубого дома пустел. Теперь он не сверкал многолюдным ажиотажем, а был окутан полумраком, пропитанным ароматом увядающих цветов и терпким запахом не рассеянных шлейфов духов. Гости разошлись. Шёпот утих, комплименты растворились в ночи, оставив после себя лишь пустоту и эхо смеха, будто призрачное напоминание о начавшемся вечере.       Чонин остался. Один. Надолго. Он метался. Метался в мыслях, как зверь в клетке. Каждая мысль, рождаясь в его затуманенном рассудке, была полна какой-то отчаянной надежды, какой-то новой догадки, нового ответа на бесконечные вопросы о Бан Чане. Он видел проблеск истины, чувствовал, как она вот-вот выскользнет из пальцев, вот-вот раскроет свою суть.       Но тут же, в тот же миг, опьянённый разум, словно густая, вязкая паутина, душил. Мысль тускнела, меркла, прежде чем успеть обрести форму, прежде чем успеть пролиться ясным светом. Словно хрупкая бабочка, пойманная в сеть, она умирала, не успев взлететь.       Он пытался ухватиться за обрывки. За фразы Императора, за его взгляд, за мимолётное выражение на лице. Он пытался сложить из них целостность, но осколки отказывались соединяться. Опьянение не приносило забытья, оно не только притупляло остроту боли, но и усиливало хаос. Мысли мелькали, как огоньки в темноте, яркие, но мимолётные. Одна за другой, они гасли, не оставляя следа, не давая ответа.       Чонин чувствовал себя потерянным в этом опустевшем дворике, в этой пустоте, которая была отражением его собственного внутреннего мира. Он был один на один со своими демонами, со своими недомолвками, со своим разбитым вдребезги пониманием. Каждый глоток шампанского лишь усиливал это чувство томительного одиночества, это бесконечное блуждание по лабиринтам собственной рассудительности, где каждая дверь вела лишь к новой стене. И так, в этой томительной, беспощадной пустоте, он продолжал ждать. Ждать чего-то, сам не зная чего. Пока знакомый матовый Lexus не остановился параллельно его двери.       В абсолютной тишине, нарушаемой трепетом ветра, крыша кабриолета медленно разверзлась над макушкой Чонина. Лицо обдало жгучим холодом, а глаза при виде неба, усыпанного бриллиантами звёзд, прослезились.       — Первое правило, Йена, — никогда не употреблять перед важными мероприятиями. — Бан Чан приоткрыл дверь, протягивая руку. — Иначе последуют штрафные санкции.       Чонин молча протянул свою ладонь.       — Я в порядке, — и сразу же пожалел, споткнувшись.       — Не сомневаюсь. — Удерживаемый мужчиной, он вздрогнул, придурком уставившись на него. — Второе правило — соблюдать субординацию.       Бан Чан дёрнул Яна на себя. Ладонь уверенно легла на талию Чонина, сдавливая до судороги.       — И самое главное — улыбайся. У тебя такое выражение лица словно… чувствую себя неловко.       — Слишком преувеличиваете. Я однозначно вижу, что вы напуганы ничуть не меньше моего, но научились скрываться, перед тем как взойти на эшафот. Не так ли?       — Вперёд.       — Вы мастер обрывать разговор.       — Всего лишь не переношу, когда надменно зубоскалят, не осознавая последствий.       — Привыкайте, господин Бан. Теперь вам придётся мириться со всем, что вылетает из моего рта. Мы ведь партнёры?       — Конечно, — улыбнулся мужчина и повёл Чонина прямиком в президентскую резиденцию.       Их появление не осталось незамеченным. Ожидаемо. Секунда тишины, словно всё замерло, чтобы затем взорваться шёпотом, который, подобно волне, прокатился по залу.       — Смотри, кто здесь. Неожиданно, — прошелестел чей-то голос, полный нескрываемого удивления.       — А с ним этот… мальчишка. Говорят, он везде мелькает теперь, — добавил другой, понизив голос, словно делился инсайдерской информацией.       Зал утопал в золотистом свете хрустальных люстр, отражаясь от полированного мрамора пола и дорогих нарядов гостей. Воздух был плотным от ароматов эксклюзивных духов и едва уловимого запаха дорогого алкоголя. Здесь собрался весь свет Сеула: магнаты, влиятельные политики, звёзды первой величины и наследники многомиллионных состояний — верхушка, апогей того, что принято называть «сливками общества».       Бан Чан, облачённый в идеально скроенный тёмный костюм, держался с уверенностью человека, привыкшего к вниманию, но без тени высокомерия. Его взгляд скользил по толпе, отмечая знакомые лица и улавливая недовольные или, напротив, заинтересованные взгляды. Рядом с ним Чонин, молодой и полный энергии, излучал почти дерзкую харизму. Его более яркий, но не менее элегантный наряд и лёгкая улыбка, казалось, бросали вызов чопорной атмосфере. Похоже, император недооценивал Яна. Держался Лис крайне достойно.       Светский ажиотаж начался мгновенно. Гости, перешёптываясь, оценивающе разглядывали их.       Их принимали — но принимали с прищуром, с анализом, с неизменным привкусом светской сплетни. Каждый их жест, каждое слово, каждая встреча с кем-то из присутствующих становились предметом обсуждения. Они вошли в эпицентр, где восхищение смешивалось с завистью, а признание — с постоянным давлением общества, стремящегося к совершенству.       Вот только их не интересовали шёпот и взгляды, скользящие по ним, как мелкие волны, разбивающиеся о скалу. Внешний мир, с его суетливыми оценками и алчными взглядами, для Бан Чана и Чонина был лишь тусклым фоном. Их настоящая жизнь, их истинный мир, был скрыт за стенами их собственного, тщательно возведённого и недоступного для других сада. Собственного, незыблемого мира, где правили свои законы, где амбиции цвели пышным цветом, а жажда успеха была единственным стимулом. Они двигались сквозь зал, словно призраки, видящие лишь свои цели, слышащие лишь эхо собственных желаний. В их глазах не было отражения золота или взыгравшего китча — там горел огонь внутренней жажды, тот самый, что заставлял их стремиться к вершинам, не обращая внимания на тех, кто уже достиг их или остался позади.       — Господин президент, позвольте представить вам новое лицо фонда Чан — Ян Чонина.       — А я всё думал, кто же этот незнакомец, которого ты хотел представить. Превосходно.       Всё ещё ощущая на себе тяжесть слов президента, Чонин резко поднял склонённую голову. И в тот же миг его взгляд встретился со взглядом Сынмина. Земля уходила из-под ног. Он был острым, пронзительным, словно тысячи игл впивались в самую душу. В нём читалось такое смешение чувств, что у Яна перехватило дыхание. Была там боль, глубокая, почти физическая, будто Сынмин сам переживал какое-то унижение. Было негодование, которое, казалось, вот-вот вырвется наружу, и Чонин чувствовал, как напрягаются его челюсти. И, конечно, было разочарование, настолько сильное, что оно почти кричало о предательстве, о нарушенных обещаниях, о сломанных надеждах.       Чонин едва мог дышать. Он ощущал, как его собственное тело немеет, как готов рассыпаться на мелкие кусочки под этим напором. Казалось, взгляд Сынмина обладал силой разрушать, плавить, превращать в пепел всё, что было создано между ними. Он видел в глазах Кима не просто обиду, а целую бездну непонимания, края которой он сам так легкомысленно переступил.       Улыбка, которая ещё секунду назад играла на губах Чонина, застыла, а затем исчезла, оставив лишь горький привкус. Он хотел что-то сказать, что-то объяснить, но слова словно комом застревали в горле. Ему хотелось отвести взгляд, спрятаться, но он не мог. Взгляд Сынмина держал его, приковывал, заставляя почувствовать всю тяжесть своего поступка. Это было то самое чувство, когда ты готов провалиться сквозь, лишь бы избежать этой обжигающей правды, отражённой в глазах человека, который тебе дорог.       — Действительно приятный сюрприз, — подал голос премьер-министр, поглядывая на разбитого Сынмина. — Рад, что господин Ян присоединился к нашим благим целям. — Тэун смеялся прямо в глаза оттого, что в любой момент может произойти взрыв катастрофического масштаба. Но самое интересное было лишь впереди, о чём даже ему подозревать не приходилось.       Внезапно, без предупреждения, свет в роскошном зале погас. Вместо привычного, тёплого сияния, которое до этого заливало пространство, его сменила густая, почти осязаемая алая дымка. Она просачивалась сквозь стены, словно живая, окрашивая всё в тревожные, кровавые тона.       Тишина, которая была прежде наполнена приглушённым гулом светских бесед, теперь стала оглушительной. Гости, ещё секунду назад пребывавшие в своём мирке, вздрогнули, словно пробудившись от сладкого сна. Инстинктивно, как по команде, все головы повернулись к окнам.       За стеклом простирался Сеул, но это был уже не тот город, который они знали. Над ним нависла кровавая ночь. Небо, обычно тёмное, отливало теперь зловещим красным, словно само мироздание истекало кровью. Небоскрёбы, ещё недавно сверкавшие тысячами огней, теперь казались силуэтами, тонущими в этом алом море.       Тревога, словно электрический разряд, пронеслась по толпе. Шёпот вновь зазвучал, но теперь он был наполнен страхом, а не сплетнями. Люди, забыв про свои манеры и статусы, прижались к окнам, пытаясь разглядеть, что происходит, откуда эта жуткая дымка, почему мир погрузился в апокалиптический багрянец.       Многие достали телефоны, надеясь найти объяснение в новостных лентах, в социальных сетях. Экраны гаджетов, ярко засветившиеся в полумраке, стали их единственным источником информации, их последней надеждой на понимание. Пальцы лихорадочно скользили по сенсорам, глаза впивались в мелькающие строки, пытаясь уловить хоть какое-то объяснение происходящему.       Все — от могущественных магнатов до начинающих звёзд — были теперь вынуждены припасть к окнам и экранам, чтобы внимать.       Звуки смешивались с алым светом, окутывающим сцену, которую демонстрировали все источники информации в городе. Фортепиано, на котором играл человек в маске, казалось, ожило, превратившись в проводника между мирами, между жизнью и смертью, между любовью и ненавистью. Мелодия становилась всё напряжённее, пока резко и бесповоротно не оборвалась истерическими ударами по клавишам. Блондин тяжело задышал, с всхлипами и хриплыми стонами.       — Дамы и господа… Посмотрите: всего лишь миг — и свет вокруг исчез. Не потому, что так задумано. Не потому, что кто-то так решил. Мир, каким бы он ни казался незыблемым, не может вынести вашего присутствия. Он просто… сдаётся? Сегодня всё, что вы так усердно строили, наконец-то превращается в прах. То, о чём всегда говорила фея, сбывается. Время платить по счетам. Это символ. Символ того, что страсть, которая вела вас годами через головы тех, кто нашёл в себе мужество сопротивляться, развеется над вами похоронными венками навсегда стихнувших голосов. Отныне никогда не забывайте одну простую вещь: вы — лишь звено. И когда оно рвётся, наступает долгожданный рассвет. Слушайте и смотрите! Не ищите ответов, приготовьтесь винить лишь себя.       Блондин исчез, а вместо него вспыхнул циферблат, начавший отсчёт сорока восьми часов.       Желания будут исполнены.       

****

             Сцена погрузилась в мрак, и лишь холодный свет прожекторов выхватывал Феликса, застывшего в центре. Слова, слетевшие с его губ, казались хаотичным нагромождением звуков, но в них таилась пугающая, первобытная сила, которая пронзила зал, заставив каждого ощутить прикосновение шока и трепета. Воздух сгустился, дыхание стало поверхностным. Феликс замолчал, замер, словно пойманный в ловушку собственных откровений.       Он выдохнул так надрывисто, что казалось, лёгкие готовы разорваться. Тело его сжалось, будто от невыносимой боли, и в этот миг он стал центром невидимого вихря. Вокруг него, словно из самой тьмы, возникли фигуры. Одетые в сияющие, словно сотканные одеяния серафимов, они начали жуткое, завораживающее движение. Всё шло так, как изначально планировалось. До мельчайших, тошнотворных нюансов.       Их прикосновения были странными: они касались оголённых участков тела Феликса, его кожи, словно изучая, но при этом ощущалась какая-то отстранённая, потусторонняя нежность. Пальцы, похожие на лепестки распускающихся цветов, скользили в его волосах, сжимали их, словно пытаясь удержать ускользающую суть. Они касались его кровавых брюк, но ни один из них, ни одна из этих небесных сущностей не посмела прикоснуться к рубиновому колье, опоясывающему его шею, — к яркому, пульсирующему сердцу этого действа, к символу, который, казалось, удерживал его самого на грани.       И тут раздался звук. Нежный, но неумолимый. Стрелка начала тикать. Отсчёт сорока восьми часов пошёл. Каждый удар отдавался в тишине зала, словно метроном, отсчитывающий последние секунды некоего ритуала — не минуты молчания, а минуты гибели того, что только что было. Минута, наполненная ощущением конца. Затем — тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Голоса стихли, фигуры серафимов замерли, как изваяния.       Феликс исчез. Его образ, ещё недавно доминировавший на всех экранах, растаял, будто мираж. И на его месте, словно из ничего, возник другой. Мужчина. В возрасте. Одетый в безупречный вишнёвый смокинг, он стоял, излучая уверенность и власть. И в этот момент в глазах Хёнджина, смотрящего с ужасом и надеждой, мелькнул ответный проблеск. Это был он. Его отец. Тот, кого он, возможно, считал потерянным навсегда. Этот неожиданный, апокалиптический поворот событий, казалось, привёл к возвращению того, кого он меньше всего ожидал увидеть. И хотя Хван понимал, что его появление — лишь отснятая плёнка, он прошептал:       — Папа…       — Почему есть ошибки, которые нельзя исправить? Почему нет ошибок, которых нельзя было бы избежать? — Мужчина поднёс зажигалку к толстому папиросу, и вспыхнувшее пламя осветило его лицо. Горькая усмешка исказила губы, когда он зажал тлеющий конец между ними. Чон Иль смеялся над самим собой. — Так или иначе, их груз мы понесём до самого конца, потому что даже самые незначительные действия влекут за собой последствия. Потому что даже, казалось бы, самый осторожный шаг несёт в себе потенциальную ошибку. Не так ли, мои старые друзья?       Хван-старший затянулся и в тусклом свете комнаты, освещённой лишь едва мерцающей лампой, выдохнул кольцо дыма. Оно медленно, почти торжественно, поднялось к потолку, раскинулось, потеряв чёткие очертания, и начало таять. В этом зрелище было что-то от глубокой меланхолии, что-то, что заставляло сжиматься внутри.       Это кольцо дыма, такое эфемерное, такое мимолётное, было идеальной метафорой. Подобно ему, несбывшиеся надежды — мечты, которые так ярко горели когда-то, обещали изменить мир, сделать жизнь ярче, — теперь растворялись в воздухе, оставляя лишь привкус сожаления и пустоты. Они были так близки, казалось, их можно было ухватить, ощутить, но стоило протянуть руку, как они исчезали.       Каждое кольцо, которое выпускал Хван-старший, казалось символом одного потерянного шанса, одной нереализованной мечты, одного поворота, который мог бы повести его по-другому. И теперь, сидя в полумраке, он наблюдал, как прошлое, невидимое, но ощутимое, рассеивается перед его глазами, оставляя лишь пепел и смутное, тягостное чувство.       Эта медленно тающая дымка была безмолвным напоминанием о том, что время закончилось, и прошлое, каким бы оно ни было, уже не вернуть. И в этой тишине, прерываемой лишь тихим шипением тлеющего табака, Хван-старший, казалось, вёл молчаливый диалог с самим собой, с тенями своих прежних устремлений.       — Извиниться никогда не поздно, главное — иметь возможность получить прощение. Однако, — призадумался Чон Иль, — что делать с остальными? С теми, кто считает, что всё сойдёт с рук? — Он склонился над камерой, оглянувшись. — Не переживайте, фея исполнит каждое, самое сокровенное желание. Вот только помните: за всё приходится рано или поздно платить.       Запись резко оборвалась. Экраны позади Сприггана разразились фантомными вспышками, пока окончательно не потухли. А время продолжало идти.       — Слуги Бафомета! — басистый крик Феликса пронзил дребезжащим эхом. — Исполните мою волю…       Стены содрогнулись, а кошмар воплощался наяву. Люди, отмеченные рогатым черепом, восстали. Их глаза, лишённые человечности, сверкали от фанатизма. Оружие, направленное на тех, кто ещё секундой ранее сидел рядом — весёлых, пьяных, перебирающих игровые фишки, — в один миг стало предвестником приближающейся смерти. Холодное и расчётливое предательство выплеснулось на их лица, окрашивая их в самый насыщенный оттенок крови.       — Да здравствует… Трикомиссия!       Неистовый шквал огня стирал всё, оставляя после себя лишь крики и обугленные от пуль останки. Хёнджин, застывший в самой гуще, смотрел перед собой и вслушивался. Крики, разрывающие барабанные перепонки, брызги крови — всё оказалось хорошо подготовленной декорацией, в которой теперь разворачивалась трагедия. Спустившись, Феликс вальяжно направился к нему. Лицо непроницаемо, а предвкушение и скрытое, наверняка, ликование — то, что навсегда врежется в память Хвану.       — Welcome to Paradise.       Хёнджин улыбнулся, услышав сквозь грохот, казалось, забытый язык.       — Почему я испытываю жгучий трепет прямо вот здесь? — Хван ткнул пальцем в сердце. Слёзы медленно катились по щекам, но Принц продолжал улыбаться.       — Потому что что-то кончается, а что-то начинается? — отрезал Спригган, пока не раздался последний выстрел. — Сюрприз, помнишь?       — Ах да, конечно. — Хёнджин смахнул горечь с щёк и прокашлялся. — Поднимемся на крышу?       — С тобой — куда угодно.       Тиканье часов, как пульс, отсчитывало последнее предчувствие. Медленно, неотвратимо стрелка приближалась к роковой отметке, к точке, где прошлое сходилось с будущим. Под этот завораживающий ритм Хёнджин и Феликс, словно два потерянных огонька, поднялись на крышу, где всё начиналось — их запретное, неозвученное и хрупкое пристрастие.       Хёнджин, сердце которого трепетало в унисон с биением времени, прижался к Феликсу, обхватывая его талию. Его пальцы, нежные и дрожащие, словно пытались запечатлеть последний момент, впиваясь под самую диафрагму.       — Встань сюда и, главное, не бойся, — шептал он. Голос его был тихим, но в нём звучала вся искренность, вся боль и уверенность. — Просто смотри. Я рядом — помни.       И мир вспыхнул.       Взрыв красок разорвал мрак, расцветая в небесах миллионами огненных всплесков. Фейерверки, как слёзы, как улыбки, как воплощение невысказанного, рассыпались по ночному небу. Каждый взрыв — это вздох, каждый блик — касание. Сердце бешено забилось и больше не позволяло себе остановиться.       Зачарованный, Феликс притих. Его глаза наполнились слезами восторга и сожаления. В этом фейерверке он видел не только красоту… Уходила их короткая приязнь. Он чувствовал тепло объятий Хёнджина, его дыхание на своей шее и понимал, что отныне его рай и его ад — здесь, прямо за спиной.       — Я вдруг подумал, что из-за страха перед взрывами ты никогда не видел праздничного салюта. — Хёнджин зажмурился. — Теперь мир приобрёл свои первоначальные краски, правда?       Феликс сглотнул. Солёный привкус сжёг глотку, и становилось только хуже.       — Всё намного лучше. Оно снова бьётся. Так волнительно, так… странно. Я задыхаюсь, Хёнджин-а.       Спригган, не думая, развернулся, обхватывая кобуру Хвана.       — Вот он я. Перед тобой. — Феликс сделал несколько неуверенных шагов назад. — Стреляй. Стреляй!       — Я ничего делать не собираюсь. Хватит. Всё закончится совсем скоро. Без меня.       Тишина раздавила их вновь. Холодное спокойствие в голосе Хёнджина пугало больше, чем ярость, которую он испытывал раньше.       Впереди теперь лишь мрак. Пустота. И незыблемое одиночество…