– 20 –
29 января 2026 г., 13:42
Минхо было неудобно.
Койка мешала размахнуться, острый угол тумбочки едва не задевал локоть, но он игнорировал это. Его тело вытянулось в одну прямую линию, дрожа от колоссального напряжения. Капля пота сорвалась с кончика носа и разбилась о кафель, и Ли даже не моргнул. Мышцы спины и плеч перекатывались под кожей, прорисовывались с пугающей чёткостью, а на животе напрягался кубический рельеф. Он опустился на пол для очередного сета отжиманий, упираясь в холодную плитку. И, опускаясь каждый раз вниз, Минхо ловил ноздрями удушливый, лекарственный запах, от которого щекотало и перехватывало горло, и челюсти в отместку сжимались плотнее. Мешковатые штаны при каждом движении шуршали по полу, собирались складками, подчёркивая худобу талии и поджаристое тело.
Стефано стоял в дверном проёме, не прерывая, давая возможность закончить тренировку с холодным, профессиональным одобрением.
Остатки химического и психического ада наконец-то заканчивались.
Стефано прошёл вглубь и заострил внимание на реакции и выверенности движений.
— Достаточно, — негромко произнёс Чон, когда Минхо поднялся, тяжело дыша.
Он не стал дожидаться, пока Ли накинет что-нибудь на себя. В медицине нет стыдливости, и когда речь идёт о выживании, медленном и постепенном возрождении личности, это особенно очевидно.
— Садись, — скомандовал Юнхо. И хотя это была не просьба, в голосе не сквозило высокомерие.
Минхо послушно опустился на край.
Его разгорячённая кожа покрылась зудящими мурашками, но он не вздрогнул, пока Чон подходил вплотную. Пальцы, облачённые в чёрные латексные перчатки, коснулись обнажённого плеча, локтевого изгиба, а затем бёдер, с которых практически сошли гематомы. Руки двигались по торсу с точечной беспристрастностью. Юнхо нажимал на печень, проверял лимфоузлы и простукивал грудную клетку.
— Здесь болит? А здесь? — вопросы летели чётко, словно выстрелы шрапнелью. — Тремор во время нагрузки не проявлялся?
Минхо отвечал односложно, но честно. Он не сжимался, не пытался отстраниться, когда прощупывали рёбра. Абсолютно податливый, он доверял свою оболочку. И в смирении чувствовалась странная форма борьбы.
— Зрачки всё ещё плохо реагируют на свет, — Чон развернул стерильный набор. — Тени в углах всё ещё двигаются? Зовут? Шепчутся?
И только сейчас напряжение дало о себе знать. Минхо непривычно вздохнул, как будто лёгкие сдавливали сразу отовсюду. Он смотрел, как его тёмная, густая кровь, вызывавшая всякий раз восхищение, наполняет вакуумную пробирку.
— Ты понимаешь, что твои сосуды, тело — решето? — спросил Стефано, вынимая иглу. — Ещё один срыв, и мы просто не найдём точку входа. Придётся подыхать в луже собственного дерьма.
Он закрепил капельницу, пуская физраствор. Сел на стул напротив, глядя прямо в глаза Ли.
— Я должен чувствовать, что я ещё живой, — хрипло ответил Минхо.
— Чувствовать жизнь через боль — классика для тех, кто соскочил. Но давай о другом. Твои когнитивные функции восстанавливаются медленнее, чем мышцы, — Юнхо подался вперёд, положив руку на колено, на грубую ткань спадавших штанов. — Наркотики выжгли дофаминовые рецепторы. Сейчас тебе кажется, что всё хорошо, но когда снова придёт настоящая депрессия — а она придёт, — ты вспомнишь… вновь совершишь роковое.
От обжигающего контраста латекса и влажной, горячей кожи Минхо едва заметно шевельнул ресницами.
— Я не буду тебя жалеть. Если ты сдохнешь, это будет твой выбор. Но пока ты здесь, ты будешь выполнять всё, что я скажу. Согласен?
Минхо медленно кивнул, глядя на капельницу, мерно отсчитывающую его новую, чистую жизнь.
— Прекрасно. При всём уважении, условия здесь, мягко говоря, пиздец. Бан Чан пришлёт машину, поживёшь пока что на его семейной вилле…
— Я сделаю это ради него, — фраза сорвалась с губ Минхо практически шёпотом, но в звенящей тишине стала оглушающей.
Стефано, собиравший в этот момент использованные шприцы и салфетки, на секунду замер. Он не поднял глаз сразу, лишь его пальцы в латексе сильнее сжали пластиковый лоток. Имя Джисона не было произнесено вслух, но оно невидимым присутствием заполонило всё пространство между ними — более осязаемое, чем запах спирта или содрогание оборудования вокруг.
— Мотивация «ради кого-то» — самая сильная и опасная, — Чон подошёл ближе, чтобы проверить, как раствор проходит в вену. Он коснулся предплечья Минхо, проверяя, нет ли отёка под пластырем. — Сегодня он твой якорь, который держит тебя на плаву. А завтра он станет твоим триггером. Оступится один — сорвётся другой.
Минхо не ответил. Он смотрел прямо перед собой, на белую стену, но его зрачки, всё ещё слегка расширенные, видели что-то далёкое. Он не шелохнулся, когда Чон обхватил его запястье, замеряя пульс. Ритм был частым, неровным — сердце тяжело справлялось.
— Не оступится, — наконец произнёс Ли. — Потому что я больше не его обуза.
Юнхо хмыкнул, доставая стетоскоп.
— Повернись спиной. Дыши глубже.
Минхо послушно развернулся, подставляя лопатку. Холодный металл коснулся кожи, вызывая непроизвольную дрожь, но Ли оставался расслабленным. В этом добровольном подчинении было что-то религиозное — он отдавал себя, надеясь, что медицина вычистит из него вину.
— Лёгкие чище, чем позавчера, — Стефано снова сел напротив, на этот раз ближе. Его колено почти касалось колена Минхо. — Ты сейчас пустой. В тебе нет ничего, кроме этой идеи. Этого мало для долгой дистанции, если ты понимаешь, о чём я. Придётся найти что-то внутри себя. Что-то, что останется, даже если мир вокруг рухнет.
Минхо не отвёл взгляда. В его глазах, на самом дне, Чон увидел сталь, которую не сможет растворить ничто.
— Пусть будет пустота, — глухо отозвался Ли. — Из пустоты проще строить что-то новое. Просто делай свою работу, — он закрыл глаза, а обнажённая грудь мерно поднималась и опускалась, — я выпью всё, что дашь. Я вытерплю любую иглу. Только верни мне возможность смотреть на него, не чувствуя себя мертвецом.
Последняя капля упала, и Юнхо молча смотрел на него несколько секунд. Он на мгновение обернулся, выходя.
Поверженный, но не сломленный.
Чон кивнул, на сжатых в строгую линию губах промелькнула почти призрачная улыбка — скупая, признающая чужую волю.
— Хорошо, — негромко произнёс он, и в этот раз его голос прозвучал мягче, лишившись хирургической остроты. — Тогда держись за него зубами.
Прошло ровно десять дней.
Десять дней, которые Минхо провёл в стерильном коконе из капельниц, белых простыней и жёсткого контроля Стефано.
Когда дверь открылась в одиннадцать утра, Минхо уже сидел на металлическом пласте. На нём была не больничная пижама, а качественные, дорогие вещи, присланные заранее: чёрная водолазка из мягкой шерсти и строгие брюки. Одежда висела на нём чуть свободнее, чем следовало — он осунулся, — но в его осанке больше не было той надломленности, с которой он сюда поступил. Тело оставалось таким же сильным и подтянутым.
— Господин Ли, — секретарь Ха едва заметно наклонил голову. — Машина подана. Ваши вещи уже погружены.
Минхо поднял на него взгляд.
Его глаза, очистившиеся от мутной дымки препаратов, теперь казались пугающе глубокими.
— Стефано дал добро? — коротко спросил он.
— Господин Юнхо передал все необходимые рекомендации и запас медикаментов, — секретарь Ха сделал шаг в сторону, освобождая проход. — Император ждёт вас. Мы отправляемся на виллу.
Путь по коридорам Примочек казался Минхо бесконечным. Каждый шаг давался с трудом, ноги казались ватными, но он шёл сам, принципиально отказываясь от предложенного кресла-каталки. Он чувствовал на себе взгляд Джулии, но смотрел только в спину мужчине.
На улице его встретил резкий весенний воздух.
Минхо непроизвольно зажмурился от яркого света и глубоко вдохнул, едва не закашлявшись — лёгкие, отвыкшие от уличного смога и ветра, отозвались колющей болью.
Чёрный представительский седан уже ждал у входа, его лакированная поверхность блестела на солнце.
Секретарь Ха открыл заднюю дверь.
— Пожалуйста.
Минхо опустился на кожаное сиденье.
В салоне пахло алоэ и свежестью — запах мира, к которому он никогда не принадлежал, но в который его теперь втягивали с корнем. Когда машина плавно тронулась, Минхо прислонился лбом к холодному стеклу. Город мелькал за окном размытыми пятнами, и он чувствовал, как с каждым километром, отделяющим его от трущоб, растёт напряжение в груди.
Они ехали долго, оставляя позади шумные районы Сеула и углубляясь в элитные пригородные зоны, где заборы становились выше, а деревья — гуще. Наконец машина свернула на частную дорогу, ведущую к высокому склону.
Вилла семьи Бан возникла перед ними как монумент власти и одиночества. Огромное здание из стекла, бетона и тёмного дерева, вписанное в скалистый рельеф. Оно выглядело неприступным, чётким и величественным — идеальное место для тех, кто привык смотреть на мир сверху вниз.
— Мы на месте, — произнёс секретарь Ха, когда машина остановилась у массивных парадных дверей.
Минхо посмотрел на виллу. Где-то там, за этими панорамными окнами, был его новый дом. Его новая клетка. И его единственный шанс.
— Джисон… — сорвалось с его губ так тихо, что даже чуткий слух секретаря не уловил этого имени.
Минхо вышел из машины, расправил плечи и сделал первый шаг.
Двери виллы бесшумно разошлись, впуская Минхо в прохладный, наполненный ароматом дорогого дерева и камня холл.
В центре холла, у подножия широкой лестницы, его ждал молодой господин Му Хён.
Он стоял, заложив руки за спину, одетый в домашний, сшитый на заказ кардиган тёмного цвета. Его фигура не казалась частью монументальной архитектуры — хрупкая, иссечённая и немного неуверенная.
— Ты приехал, — голос Му Хёна прозвучал низко, вибрируя в пустом пространстве. Он не улыбался, но в его прищуре читалось удовлетворение. — Юнхо сказал, что ты восстанавливаешься быстрее, чем ожидалось. Это похвально. У слабых здесь нет будущего.
Как иронично.
Минхо остановился в паре шагов от него, заставив выдержать тяжёлый, оценивающий взгляд.
— Я не привык тратить время впустую, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул от слабости, которая всё ещё таилась в коленях.
Му Хён едва заметно кивнул, словно этот ответ его устроил.
— Секретарь Ха проводит тебя. Отдыхай. Твой путь только начинается, и я надеюсь, ты понимаешь, какая ответственность теперь на твоих плечах.
Секретарь Ха жестом пригласил Минхо следовать на второй этаж. Они прошли по длинному коридору, стены которого были украшены произведениями современного японского искусства — абстрактными и лишёнными жизни. Наконец секретарь остановился.
— Ваша комната, господин Ли.
Минхо вошёл внутрь, настороженно. Комната была огромной, выполненной в монохромных тонах: графитовый, глубокий синий и стальной — шедевр минимализма. Панорамное окно во всю стену открывало вид на крутой склон и раскинувшийся внизу город, который отсюда казался игрушечным.
Ничего лишнего: огромная кровать с натянутым бельём, тяжёлый письменный стол, скрытые шкафы. На столе уже лежали несколько новых гаджетов в запечатанных коробках и стопка документов в кожаной папке.
Минхо подошёл к окну.
Он чувствовал себя здесь не гостем, а экспонатом в частной галерее.
Комната была спроектирована так, чтобы человек в ней чувствовал себя значимым, но при этом абсолютно подконтрольным. Камеры наблюдения на территории виллы, которые он заметил при въезде, были невидимым напоминанием: здесь нет тайн.
— Если вам что-то понадобится, используйте систему связи у кровати, — произнёс секретарь Ха, оставаясь в дверях. — Обед будет подан через час в малой столовой. Господин Бан присоединится к вам.
— Я видел траурные венки. Что-то произошло?
— Младший брат господина… он погиб.
Дверь закрылась с едва слышным щелчком.
Минхо остался один в этом торжественном, пугающем пространстве. Он медленно опустился на кровать, чувствуя, как мягкий матрас принимает вес его тела, и посмотрел на свои руки. Они всё ещё немного дрожали.
— Значит, ад наконец-то стал Раем. Спи спокойно… друг…
****
Воздух в комнате был сухим, как в лаборатории, но наполненным тихим грохотом охлаждающих установок. Он привык к этому звуку — он стал для него естественным фоном тишины. Перед тем как нажать кнопку «Go Live», он всегда уделял несколько минут тактильным ощущениям. Он медленно надел тонкую серебряную цепочку, которая была едва заметна, но холодила кожу, напоминая о границе между его настоящим «я» и тем образом, который сейчас увидят тысячи. Его шёлковая рубашка была расстёгнута ровно настолько, чтобы в кадре была видна ложбинка между ключицами — точка, на которой камера фокусировалась с особой чёткостью. Он нанёс на запястья капли тяжёлой древесной ноты. Никто через экран не мог почувствовать этот запах, но для него самого это был финальный штрих. Вспыхнул красный индикатор. Ёсан не смотрел в чат сразу. Он позволил аудитории несколько минут просто наблюдать за ним. Он медленно поднёс к губам стакан с ледяной водой, в котором едва слышно звякнул кубик льда. Камера запечатлела, как капля конденсата скатилась по его пальцам, а затем — как едва заметно дёрнулся его кадык при глотке. Эти мелкие, почти интимные детали заставляли замереть. Его голос, когда он наконец заговорил, был приглушённым, направленным прямо в высокочувствительный микрофон с поп-фильтром. Казалось, он шепчет на ухо каждому зрителю лично. — Сегодня здесь только мы, — произнёс он, и в его взгляде, направленном прямо в объектив, была дозированная порция меланхолии и доступности. Он медленно провёл кончиками пальцев по краю стола, едва касаясь поверхности. Одно из сообщений в чате, выделенное золотым цветом, попросило его снять кольцо. Ёсан чуть приподнял бровь. Это было простое действие, но он превратил его в ритуал: медленно стянул тонкий ободок с безымянного пальца, задерживая взгляд на полоске кожи, которая на мгновение показалась обнажённой. Комната Ёсана — его личный «dark room» — была физическим воплощением этой роли. Здесь не было солнечного света; плотные шторы навсегда отсекли внешний мир, оставив место лишь для искусственного свечения. В центре полумрака возвышался технологичный алтарь: три монитора, профессиональная зеркальная камера на тяжёлом штативе и россыпь световых панелей. Ёсан двигался по комнате бесшумно, соблазнительно. Он включил свет. Сначала мягкий контровой — глубокий фиолетовый, который обрисовывал контуры мебели, затем тёплый фронтальный, выставляя его кожу так, чтобы она казалась фарфоровой, почти прозрачной. И Ёсан переставал быть человеком — он становился эстетичным цифровым образом, идеальной картинкой для тех, кто готов платить за иллюзию близости. На одном из мониторов бежали строки кода и системные показатели — он тщательно скрывал свой IP, используя многоуровневое шифрование. Его безопасность в сети была абсолютной. Ёсан сел в кресло, поправил воротник шёлковой рубашки и на мгновение закрыл глаза. В комнате пахло озоном от работающей техники и едва уловимым ароматом горького парфюма. — Хочешь писю? — хмыкнул он упреждающе в камеру, пока скулы тянуло от вычурной бриллиантовой маски. — Лучше попроси. Они вспыхивали при каждом микродвижении, дробя свет на острые, холодные искры. Чат на мгновение замер, словно подавившись собственной смелостью, а затем взорвался: каскады сообщений, умоляющих эмодзи и огромных донатов понеслись с такой скоростью, что их невозможно было прочитать. Ёсан медленно наклонился ближе к камере, так что грани камней на мгновение ослепили объектив. Его рука, замершая у расстёгнутых брюк, не двинулась ни на миллиметр дальше. Он наслаждался паузой, моментом абсолютного контроля по ту сторону. — Тишина, — шепнул он, и, как по команде, поток сообщений замедлился. — Я не слышу вежливости. Вы ведь знаете, что я люблю, когда меня просят… правильно. Бриллиантовый блеск маски теперь казался фальшивым и удушающим. Под слоем дорогого стекла кожа Ёсана зудела от пота и макияжа. Кан чуть сильнее надавил на скулу, чувствуя, как край маски впивается, оставляя красный след. Цифры бежали с голодом, который он должен был утолить. — Просите, — повторил он, и теперь в его голосе не было бархата. Он медленно, почти механически потянул застёжку брюк ниже. Никакой эстетики — только грубое движение. Он знал. Он видел в отражении монитора своё лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, которые не скрыл даже самый плотный консилер. Грязный, честный и беспощадный. — Ну же, — он усмехнулся, и усмешка больше походила на оскал. — Покажите, как сильно вы этого хотите. Напишите это. Каждое слово. Равномерный, костяной стук в дверь разрезал вязкую атмосферу. Он не был громким, но в нём чувствовалась тяжёлая, уверенная настойчивость. Рука, всё ещё лежащая на поясе брюк, дрогнула. Кайф от собственного падения мгновенно сменился вспышкой чистого, животного раздражения. Чат на экране продолжал нестись безумным потоком — сотни людей требовали продолжения, захлёбываясь в тексте, но для него они внезапно перестали существовать. Они превратились в простое мерцание пикселей, в шум, который больше не имел значения. Ёсан не стал выключать камеру и не проронил ни слова. Просто резко оттолкнулся от стола. Ролики кресла жалобно скрипнули по ламинату. Выходя из пятна света, Кан буквально стёр с лица ядовитую ухмылку. Его плечи расправились, осанка стала гордой, а лицо в одно мгновение превратилось в серую, безжизненную маску глубокого истощения. В полумраке коридора он уже не выглядел как порочный искуситель. — Кого там ещё принесло… — выдохнул он сквозь зубы. Ёсан подошёл к двери, готовый сорваться на крик, и с силой провернул замок. Замок клацнул. Ёсан рванул дверь на себя, уже набрав в лёгкие воздуха для резкой отповеди, но слова застряли в горле. В тусклом свете подъездной лампы стоял человек. Глаза Кана расширились, и в них промелькнуло что-то живое, незащищённое. — Ты… — голос подвёл его, сорвавшись на хрип. — Ты всё-таки пришёл. В эту минуту ему было плевать, что за его спиной, в пустой комнате, тысячи незнакомцев пялятся в пустую спинку его кресла, гадая, куда исчез их покорный раб. Здесь, на пороге, в запахе чужого пальто и холодного ночного воздуха, была его единственная настоящая реальность. Незваный гость не ждал приглашения. Он шагнул через порог, вытесняя Ёсана из узкого коридора обратно в комнату, заполненную мертвенным неоновым светом. Кан пятился, пока край тяжёлого дубового стола не врезался в поясницу. Удар был тупым и отрезвляющим. Он оказался зажат между жёстким деревом и живым, пугающе осязаемым теплом. Прямо перед его лицом, всего в паре дюймов, тяжело вздымалась чужая грудь. Взгляд Ёсана метнулся к монитору, но их лиц не было видно. Чат сошёл с ума. Объектив камеры, направленный прямо на них, фиксировал эту позу: заломленные плечи, запрокинутую голову и тёмный силуэт того, кто навис над ним, закрывая собой свет. Пальцы Ёсана, судорожно шарящие по поверхности стола, наконец наткнулись на шершавый пластик микшерного пульта. Он нажал на кнопку выключения микрофона почти вслепую, с такой силой, что ноготь болезненно клацнул по корпусу. — Что ты делаешь? — выдохнул Кан. Рокот, провибрировавший прямо в кости. Он почувствовал, как чужие ладони — шершавые и холодные от весеннего мороза — легли ему на талию, сминая тонкую ткань рубашки и притягивая ближе. Пришла жара. Гость наклонился, утыкаясь носом в изгиб шеи Ёсана, прямо за ухом, где кожа была наиболее чувствительной и влажной от недавнего стресса. Горячее, рваное дыхание обожгло липкий от грима эпидермис. Ёсан зажмурился. Он чувствовал каждую пуговицу на чужом пальто, вдавливающуюся в его живот, и это ощущение реальности было честнее всего, что он делал на камеру за последний час. Ёсан невольно подался навстречу этому дыханию, пальцы на столе разжались, оставляя на полированной поверхности влажные следы. Всё, что имело значение, — это горячий ток воздуха по его шее и осознание того, что его наконец-то поймали. Тишина в комнате, прерываемая лишь процессором, взорвалась резкими, рваными звуками. Чужие руки, до этого сжимавшие талию, переместились ниже с грубой, лихорадочной скоростью. Ткань брюк, поддавшаяся резкому рывку, с шорохом опала к лодыжкам. Он не успел даже вскрикнуть — лишь судорожно вдохнул, когда его бёдра были жёстко зафиксированы на краю стола. В следующую секунду пальцы впились в воротник его рубашки. Раздался резкий, сухой треск рвущейся ткани и дробный стук пуговиц, разлетающихся по ламинату. В тусклом мерцании монитора обнажились его плечи — бледные, с изящным, едва проступающим рельефом мышц, которые сейчас были напряжены до предела. Кожа Ёсана покрылась мурашками, он инстинктивно выгнулся, пытаясь то ли спрятаться, то ли прижаться ещё теснее. Всё произошло слишком быстро. Вынужденная покорность и тяжёлый, бескомпромиссный напор. Грубый, сухой толчок выбил остатки воздуха из лёгких Ёсана. Ощущение всепоглощающей, распирающей полноты внутри отозвалось острой вспышкой где-то на периферии сознания. Кан закинул голову назад, его пальцы до боли впились в край стола, а из горла вырвался хриплый, задушенный стон. От напористого погружения голова дёргалась назад, билась затылком о край шатающегося монитора. Боль не чувствовалась — она растворялась в пульсирующей патоке ниже живота. Кан судорожно скрёб ногтями по ламинату и кричал, насколько это позволяли связки, перекрывая гул кулера и помехи трансляции, пока его вбивали в стол с такой силой, что по дереву, казалось, вот-вот пойдут трещины. Слюна стекала по подбородку, волосы намокли от пота и прилипали ко лбу, а взгляд Ёсана стал остекленевшим, зацикленным на дрожащем потолке. — Ещё… — вырвалось надрывисто из лёгких. — Ещё… Уён-и…****
Звук работающих инструментов, тяжёлая людская одышка в безликих личинах и бесконечный хруст обломков — хрупкий, гибельный порядок мраморного особняка с триумфом утонул в грязи. Никакой пощады. Ножи с хрустом вскрывали швы кожаных кресел. Желтоватый поролон и конский волос вываливались наружу, перемешиваясь с осколками хрусталя и битой керамики. Лепные украшения сбивались молотками, и если хоть немного слышалась приглушённость, в ход шла кувалда. — Ищите тщательней, — прошипел Уджин в пустые глазницы окружающим. — Проверьте коллекторные трубы и вентиляцию. Срывайте плинтусы. И если найду хоть один нетронутый дюйм — будете заделывать дыры своими телами. Люди в клоунских масках громили теперь с утроенным остервенением, с застывшими на пластиковых лицах оскалами. Воздух в холле стал серым и едким от взвешенной извести и пыли, выбитых из распотрошённых стен. Фокусник, не обращая внимания на оседающую на его плечах белую крошку, подошёл к картине, которую успели сорвать и бросить в общую кучу хлама. Портрет владельца — и Уджин наступил каблуком туфель на нарисованное лицо, чувствуя, как холст поддаётся и рвётся с сухим звуком. Один погромщик остановился, тяжело дыша. Пластик его маски треснул сбоку, обнажая вспотевшую, испачканную в побелке щёку. Руки, одетые в дешёвые перчатки, дрожали от напряжения. Он держал лом, с которого капала тёмная смазка. — Здесь пусто… Мы простучали каждый чёртов сантиметр. Мы даже камин разнесли в щепки на улице. — Плохо стараетесь… Он не мог всё забрать с собой в могилу! — Уджин пнул обломок расколовшейся колонны, и тот с треском разлетелся на куски, пачкая ему брюки. — Ищите! Если нужно — сносите несущие стены! Но найдите! Вибрация телефона в кармане отозвалась в бедре Уджина как электрический разряд. Пыль осела на его ресницах, делая взгляд белёсым и жутким. Он выудил аппарат испачканными в извёстке пальцами и прижал к уху, не глядя на экран. — Да, — коротко бросил он. Голос в трубке был сухим, как пергамент, и холодным, как лёд в морге. Каждое слово впивалось под кожу, заставляя мышцы Уджина каменеть. — Какое разочарование. Что бы сказал отец? Хорошо, что он не дожил до этого момента и не видит этого позора. Ты превратил игру в дешёвый погром, а результат — нулевой. Уджин не шевелился. Он смотрел в одну точку — в дыру в стене, где среди обломков кирпича торчали ржавые прутья арматуры. Его челюсти сжались так сильно, что в ушах зазвенело. Он не оправдывался, не кричал. В нём закипала самая опасная, тихая ярость, которая предшествует взрыву. Он лишь сильнее сжал трубку, слушая, как на том конце вешают кусок пластика на рычаг. Короткие гудки били по барабанным перепонкам, как метроном. Он медленно опустил руку. Тишина в холле стала вакуумной. Люди в масках замерли, чувствуя, как изменился воздух вокруг Фокусника. — Господин… — подал кто-то голос. Он сделал неосторожный шаг вперёд, пытаясь то ли посочувствовать, то ли оправдать их общую неудачу. — Мы всё перерыли. Честное слово. Он просто перехитрил нас, он мог спрятать это вообще вне дома или… может, слухи врали? Мы не виноваты, что… Уджин медленно повернулся к нему, словно во сне. И сорвался. Ким врезался в парня всем телом, сбивая его с ног. Они рухнули на бетонный пол, усыпанный строительным мусором и битым стеклом. Уджин оказался сверху, придавливая руки бедолаги своими коленями. Первый удар пришёлся прямо в центр переносицы. Она треснула, впиваясь осколками в лицо того, кто был под ней. Уджин бил методично и страшно. Кулак взлетал и опускался с глухим, влажным звуком. Удар. Хруст носового хряща. Удар. Из-под маски брызнула тёмная, почти чёрная в полумраке кровь, пачкая рукава вязаного жилета. Удар. Подчинённый попытался что-то вскрикнуть, но следующий замах выбил из него воздух вместе с парой зубов. Боль в разбитых костяшках стала щедрым облегчением. Уджин остановился только тогда, когда сопротивление исчезло. Тело обмякло, превратившись в мешок с костями, а звук ударов стал совсем другим — липким и окончательным. Он тяжело поднялся, вытирая лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязный кровавый развод прямо под козырьком шляпы. А грудь ходила ходуном. Он обернулся. В нескольких метрах от него, прислонившись к уцелевшему косяку массивной двери, стоял Чанбин. Его фигура казалась инородной. Скарамуш не шелохнулся за всё это время. Он наблюдал за расправой с лёгким, едва заметным прищуром, в котором читалось снисхождение, граничащее с брезгливостью. Для него эта вспышка была лишь лаконичным подтверждением того, что дьявол теряет контроль. Чанбин достал платок, сложил его и, не говоря ни слова, бросил взгляд на часы. Он смотрел на Уджина как на цепного пса, который сорвался с поводка и загрыз свою же стаю, так и не поймав добычу.****
Щёлканье наручников было последним, что воспринималось как нечто осознанное. Дальше мир превратился в набор механических действий, в которых субъект перестал быть объектом. — Фамилия, имя, статья, — дежурный не смотрел, заполняя журнал тяжёлой шариковой ручкой, которая глубоко продавливала бумагу. Хёнджин не ответил. Его взгляд застыл на щербине в столешнице. Конвойный грубо толкнул его в плечо: — Язык проглотил? Ладно, по описи пойдёт. Его завели в каптёрку. Машинка для стрижки взвыла противным, высоким звуком. Хёнджин не шевельнулся, когда первая прядь его волос — длинных, взлохмоченных — упала на грязный линолеум. Парикмахер, такой же заключённый с безразличным лицом, работал быстро и грубо. Острое лезвие задевало кожу, оставляя мелкие царапины. Волосы щекотали шею, забивались под воротник казённой рубашки, но Хван даже не поморщился. Когда его голова стала абсолютно гладкой и беззащитно белой, он выглядел как выцветшая копия самого себя. Осмотр проводили в холодном боксе. — Раздевайся. Полностью. Он подчинился как манекен. Одежда упала кучей у ног. Холодный воздух больно обжёг кожу. Врач в застиранном халате, не меняя перчаток, провёл беглый осмотр: заставил открыть рот, развернуться, присесть. Всё это сопровождалось короткими, лязгающими командами. В этот момент Хёнджин смотрел в стену, в одну точку, где отвалилась штукатурка. Его сознание выстроило глухую стену между ним и происходящим. Потом были отпечатки. Пальцы поочерёдно макали в вязкую чёрную краску и с силой прижимали к карточке. Краска забилась под ногти. — К стене. Ноги на ширине плеч. Лицо прямо. Вспышка камеры на мгновение ослепила его, оставив перед глазами фиолетовое пятно. Профиль. Анфас. Номер на груди. Его вывели во внутренний двор. Серый рассвет едва пробивался сквозь густой туман. Удушливый запах выхлопных газов — фургон уже завели. Железная дверь автозака открылась с тяжёлым скрежетом. Внутри было тесно, пахло немытыми телами и сыростью. Когда Хёнджина толкнули на узкую металлическую скамью и дверь захлопнулась, погружая пространство в полумрак, всё закончилось. Он сидел неподвижно, сложив испачканные в чернилах руки на коленях. Он не рыдал, его плечи не дрожали. Но из широко открытых, пустых глаз вдруг хлынули слёзы. Горячие, густые, они прокладывали дорожки по его лицу, капая на серую робу, пока фургон, содрогаясь всем корпусом, ехал дальше. Фургон остановился с резким толчком, от которого голова Хвана безвольно мотнулась в сторону. Двери распахнулись, впуская внутрь колючий воздух заканчивающейся зимы и лай собак. Его вытолкнули наружу, на плац, окружённый рядами колючей проволоки, которая в свете прожекторов казалась серебряной чешуёй огромного змея. — В колонну по одному! Шевелись, мясо! — окрик надзирателя эхом отразился от бетонных стен. Хёнджин шёл, не поднимая глаз. Его ботинки, грубые и тяжёлые, шуршали по обледенелому асфальту. Он не чувствовал холода, хотя роба была тонкой. Его вели вглубь распределителя, через тяжёлые гермодвери, которые закрывались за спиной с окончательным, гробовым треском. Они вошли в жилой блок, и на него обрушилась волна звуков и запахов. Шум — плотный, животный, вибрирующий. Коридор казался бесконечным, освещённым тусклыми лампами в железных сетках. За решётками камер кипела жизнь, вывернутая наизнанку. В первой камере, мимо которой его провели, двое заключённых, раздевшись по пояс, сошлись в борьбе на руках прямо на засаленном обеденном столе. Их мышцы, покрытые синими пятнами татуировок, вздувались и дрожали от напряжения, а вокруг теснилась толпа, выкрикивая ставки и проклятия. Запах пота был настолько густым, что казался осязаемым. Чуть дальше, в тени нижних нар, трое сидели в кругу. Они играли в карты — колода была такой замусоленной, что масти едва угадывались. Они не кричали, их сосредоточенность была пугающей. Один из них поднял голову, когда Хёнджин проходил мимо, и проводил его долгим, оценивающим взглядом, сплюнув сквозь щербину в зубах. Впереди, у самой решётки одной из последних камер, стоял человек. Его лицо было прижато к холодным прутьям так сильно, что кожа побелела. Он не смотрел на конвой, не смотрел на новых заключённых. Его глаза были широко открыты и затянуты какой-то мутной пеленой. Медленно, с пугающей методичностью, он высунул язык и начал тягуче, влажно облизывать ржавый металл решётки, снизу вверх, оставляя за собой блестящий след слюны. Хёнджина провели дальше, едва не задев его плечом эти прутья. Он видел это, слышал чавкающий звук, но внутри него по-прежнему была лишь бездонность. Тяжёлая решётка захлопнулась с глухим, костлявым стуком, отрезая Хёнджина от безумного гула коридора. Одна из коек была пуста. Как только лязгнул засов, последние подпорки, удерживавшие Хёнджина в вертикальном положении, подкосились. Его плечи, острые и беззащитные под тонкой тканью робы, начали мелко и часто сотрясаться. Он не закричал. Его голос, казалось, остался там, на полу парикмахерской, вместе с отрезанными волосами. Из горла вырвался лишь тонкий, едва слышный скулёж. Хван упал на колени и пополз к пустой койке. Его пальцы, испачканные краской, судорожно вцепились в панцирную сетку — переплетение стальных колец, жёстких и равнодушных. Он прижался лбом к холодному металлу и начал трясти кровать. Сначала осторожно, а затем всё сильнее и неистовее. Металл отозвался противным, надрывным скрежетом. Кольца впивались в кожу, ржавчина въедалась в ладони, но он не останавливался. Хёнджин тряс это железное чудовище так, будто пытался вытрясти из него свою прежнюю жизнь, свои чувства, самого себя. Скрежет металла о бетон внезапно оборвался, когда от очередного резкого толчка подушка съехала на пол. Хёнджин дёрнулся, его пальцы всё ещё судорожно сжимали стальные кольца сетки, а грудь вздымалась от рваных вдохов. Из-под наволочки выскользнул белый конверт. Хван смотрел на него сквозь пелену, и его затуманенный горем разум не сразу смог распознать увиденное. Конверт казался слишком чистым, слишком дорогим в своей простоте. На плотной бумаге мягко мерцало позолоченное тиснение — изящный цветок, то ли горный эдельвейс, застывший в вечном холоде, то ли нежная кувшинка, поднявшаяся со дна мутной воды. Замешательство нахлынуло на него, странным образом переплетаясь с агонией утраты. Его сознание, перегруженное болью, отказывалось воспринимать всё, до чего было способно дотянуться его дыхание. Хёнджин протянул руку, но тут же отдёрнул её, испугавшись, что это галлюцинация, порождённая его сломленной психикой. В его голове всё перемешалось: запах сырости, звон решёток и этот нелепый, роскошный золотой цветок. Горе, только что выжигавшее его изнутри, на мгновение отступило перед лицом странной, пугающей тайны, оставив после себя лишь звенящую пустоту и тихий, настойчивый вопрос: «Зачем?» Хёнджин застыл на полу, глядя на золото, которое насмешливо блестело в тусклом свете тюремной лампы, не в силах соотнести величие со своим ничтожным, раздавленным положением. Шершавость плотного хлопка обожгла подушечки сильнее, чем ледяной пол. Текстура бумаги была чужеродной, почти агрессивно правильной, с лёгкой лавандовой нотой. Дрожь, бившая тело Хвана, передалась тонкому листку — конверт затрепетал в руках пойманным голубем. Слишком красиво. Слишком чисто. Горе накатывало волнами, мешая расправиться лёгким. Замешательство превратилось в тихую панику. Шершавая поверхность бумаги царапала ладони, возвращая крохотную долю вменяемости, а вместе с ней — боль, которую невозможно вынести. «Тот, кто умеет ждать, получает всё». Хёнджин зажмурился, и из-под плотно сомкнутых век снова брызнули слёзы, капая на смятую позолоту в коленях. Неизвестно, что пугало больше: мёртвая тишина камеры или внезапная, пахнущая, несбыточная надежда. «Я помогу тебе узнать правду. Помогу отомстить. Будь выдержанным. Прочь отчаяние. И когда придёт время, сожжёшь всё, что посмело причинить муку. Тебе. Мне. Нам — людям». — Феликс… они ответят за это… клянусь… даже если придётся вспороть себе живот… клянусь…****
Зал правительства застыл, несмотря на шум приточных вытяжек. Начищенные поверхности отражали бледный свет потолочных панелей. — Протокол «Б» задействован? — голос прозвучал тихо, без властной окраски. — Сорок минут назад. Ответа от региональных узлов нет. Связь нестабильна. Кто-то из присутствующих выдохнул. Страх людей, распоряжавшихся судьбами, стал болезненно осязаемым. Двухстворчатые двери распахнулись с едва слышимым, маслянистым вздохом. Император вошёл внутрь не как гость, а фронтом, выметающим из помещения остатки тепла. Ткань чёрного траурного костюма не играла на свету, она была матовой, плотной, словно броня. Белизна его кожи на фоне угольного монолита казалась нездоровой, почти мертвенной. Чёрный галстук затянулся так туго, что на шее проступила пульсирующая вена, а чёрная сорочка скрывала шрамы под рёбрами. Пахло дождём и металлом. Холёные мужчины вжимались в спинки кресел, когда Император проходил мимо. Никаких поклонов. Никаких приветствий. Только свинцовая тишина, идущая следом за его телохранителем. — Господин Бан, ваше место… — начал было распорядитель протокола, седой старик с дрожащими руками, делая шаг наперерез. Бан Чан остановился. В центре П-образного стола пустовало место премьер-министра. Кресло с высокой спинкой, обтянутое кожей цвета бычьей крови, как зияющая рана, нависло в строгом строю чиновников. Император продолжил движение — безмолвное, тяжёлое и размеренное. Он подошёл к креслу главы правительства, положил ладонь на спинку, сдавливая, и, развернув, сел. Кожа под его весом глухо выдохнула. За столом воцарилась возмутимая тишина. Было слышно, как тикают часы и как прерывисто дышат по левую руку. Лицо Чана оставалось неподвижным. Ни тени эмоции, ни капли уважения к институту власти, куда только что он вонзил свой чёрный силуэт. В этой комнате не осталось никого, кто мог бы помешать… возможно? В самом конце стола, в тени, куда почти не доставал свет центральных панелей, щёлкнуло старое кресало. Звук был сухим и коротким, как осечка. Министр государственной безопасности, человек с лицом цвета залежалой извести, медленно затянулся, игнорируя запрет на курение, который сам же когда-то и визировал. Тонкая струйка сизого дыма поплыла над полированным деревом, разрезая воздух. Он смотрел на своих коллег — на то, как у одного дёргается жилка на лбу, как другой судорожно вытирает пухлые ладони о дорогие брюки. Его губы тронула едва заметная, почти презрительная усмешка. Он наблюдал за их агонией так, будто смотрел на возню насекомых в банке, которую вот-вот выставят на мороз. Сигарета, зажатая между указательным и средним пальцами, почти догорела, оставив длинный столбик пепла. Его ладонь зависла над массивной пепельницей из тяжёлого хрусталя. Резкое, почти механическое движение — удар пришёлся точно в центр, тяжёлый и короткий, как работа гидравлического пресса. Хрусталь не выдержал: по залу пронёсся звонкий, режущий уши треск. Пепельница разлетелась на крупные, острые куски, один из которых полоснул по поверхности стола, оставив глубокую борозду на лаке. Воспоминания нахлынули внезапно. Его голос — мягкий — звучал как скрежет по кости. Низкий. Лишённый всяких эмоций. Феликс не истерил. Он взял брата за куртку и прислонился ухом к груди. — Рано или поздно они приползут к тебе за помощью, — прошептал Спригган, и его дыхание коснулось губ. — И вот тогда. Только тогда ты сможешь начать действовать. Бан сглотнул вязкую слюну. Феликс смотрел не в глаза, а куда-то сквозь него. — Но найдутся те, кто из-за своей беспомощности начнут сопротивляться, — продолжал Спригган, усиливая хватку. Ткань куртки натянулась. — Ты пообещал мне, Чан-и, что сделаешь всё, чтобы искупить вину. Тогда верь мне. Феликс разжал пальцы, и Император едва устоял на ногах, уступая место стылой, расчётливой решимости. — Ты, словно змея, тихо заползёшь в нору напуганных кроликов и задушишь каждого. За всё, что они сделали. В зале заседаний Бан Чан медленно разжал кулак. — Вам есть что сказать? Судя по всему… — Такого опоганивания правительственного совета никогда ещё не было… — мужчина сорвал салфетку со стола, вытирая брезгливо ладони. — И пока вы, тупыми ослами, сжались здесь, мир переворачивается в гробу, проливая слёзы над этим безобразием. Вы опоганили этот зал, который я люблю больше родных детей… обратившись за помощью… к этой сучьей, японской полукровке! Всё произошло быстро. Рэй в быстром темпе миновал зал, оказавшись за спиной министра. Чётким, выверенным движением он обнажил самурайский меч, и голова от резкого сечения взлетела вверх под алыми брызгами. Рэй вскинул лезвие, стряхивая с него кровь, и медленно убрал меч в расписные ножны, ударяя рукояткой под конец так, чтобы вздрогнули, успокоились из-за начавшейся истерики. — Уберите это отсюда. Начинаем. И несмотря на ужас, заседание всё-таки началось. — Мы потеряли все южные кварталы из-за действий протестующих… — Трущобы, — надломленно улыбнулся Бан. — Называйте их трущобами. Как и делали до сегодняшнего дня. — У них есть оружие… из концерна… без серийных номеров… — Не переживайте, мы уже начали расследование, — Бан Чан поправил ручку и на секунду притих. — Трикомиссия обязательно доберётся до сути. — При всём уважении, оппозиции сейчас лучше действовать скоординированно с правительством. Иначе мы смеем предположить, что вы поддерживаете действия радикалов в угоду себе. — Похоже, нас дважды оскорбили за короткое время, — Император развёл руки, вздёрнув бровями. — Второй раз я впадаю в замешательство. — Мы лишь взываем к уважению друг друга. По крайней мере сейчас. В это непростое время. Слова чиновника о «взаимном уважении» повисли в тяжёлом, прокуренном воздухе зала, словно неуместная шутка в морге. В наступившей тишине было слышно, как гудит кондиционер и как остывает разбитый хрусталь на столе. Бан Чан медленно поднял голову. Короткий, сухой звук в глубине горла — не то кашель, не то хрип, переросший в смех. Резкий. Лающий. С неприкрытым презрением. — Уважение? — выдохнул он сквозь остатки смеха, который теперь больше походил на оскал. — Вы заговорили об уважении только тогда, когда у вас под ногами загорелся пол? Император подался вперёд, оперевшись локтями о полированную поверхность стола, игнорируя ошарашенные взгляды. В его глазах не осталось и следа от былой субординации — только злоба и осознание того, насколько лицемерно звучат их просьбы. — Вы называете «непростым временем» последствия собственной глупости и жадности, — голос Чана стал тихим, опасно ровным. — И теперь, когда петля затянулась, вы просите о «взаимности»? Это не замешательство, Ваше Величество, а агония. Чан снова коротко усмехнулся, глядя прямо на того, кто заикнулся об уважении. В памяти снова щёлкнул голос Феликса: «Они приползут». И вот они здесь, скулят о морали, которой сами никогда не следовали. — Продолжайте, — бросил Бан Чан, жестом приглашая их к дальнейшей лжи. — Ваш цирк начинает мне по-настоящему нравиться.****
Нажать кнопку чайника. Дождаться щелчка. Насыпать кофейные зёрна в сито. Время не текло, застаивалось, словно в заброшенном колодце. Сынмин вставал в одиннадцать сорок — не от будильника, а от того, что тело уставало лежать. Обжигающая горечь без сахара и молока особо не чувствовалась, лишь физическое восприятие очень высокой температуры в горле. Он садился на кровать, разглядывал бледные пальцы ног, нависших над ламинатом. Мыслей не было — только глухое, ватное оцепенение. Сынмин не открывал окна. Шторы из плотного льна задёрнулись, оставляя тонкую полоску серого дневного света на полу. Днём он пытался читать. Брал книгу, садился в кресло и открывал одну и ту же страницу. Глаза бегали по строчкам, и он узнавал буквы, складывал их в слова, но смысл рассыпался, не достигая сознания. Ким ловил себя на том, что просто сверлит взглядом точку в конце абзаца. Гигиена стала механической. Сынмин чистил зубы долго, до боли в дёснах, глядя в зеркало и при этом не узнавая в нём собственное отражение. Ледяная вода выбивала липкую дремоту, и он функционировал дальше. Садился на диван под сизые огни, брал телефон, и стеклянные шарики впивались в новостную ленту. И когда становилось совсем темно, он возвращался в спальню, не снимая одежду, и просто ложился поверх одеяла. Сынмин открывал приложение в смартфоне, и палец скользил по экрану, выбирая пиццу. Он ел на диване, не доставая тарелок. Жевал медленно, чтобы надолго ощутить заполненность. Иногда, натыкаясь на какое-то старое шоу, где нелепая ситуация достигала пика, Ким мог коротко усмехнуться. И развязка его не интересовала — он переключал дальше, распадаясь под синим светом плазмы. — В порту Инчхона платят нормально. — Я в охране. Когда в дверь стучали не деликатно, а требовательно, Сынмин впускал коллег. Они рассаживались среди немытых кружек и крошек. Сынмин снова ставил чайник. Разговоры никогда не касались главного. Никто ничего не спрашивал. Вместо этого — короткие, рубленые фразы. Кто-то пытался шутить — грубо, по-солдатски. Ким выдавливал подобие улыбки и поддерживал разговор. — Ну, мы пойдём, — хлопала чужая ладонь по столу. Сынмин закрывал замки и долго стоял в прихожей, привалившись лбом. Понедельник. День утилизации. Сынмин собирал скопившиеся за выходные картонные коробки и пустые пластиковые бутылки. Это было единственное время, когда он выходил на лестничную клетку дальше, чем за порог. Он быстро выбрасывал мусор в мусоропровод, вздрагивая от грохота падающего картона, и почти бегом возвращался в квартиру. Весь оставшийся день он сидел в ванной, слушая, как капает вода, пытаясь смыть с себя ощущение улицы. Вторник. День синего экрана. В этот день он почти не вставал с дивана. Телевизор работал с утра до глубокой ночи. Сынмин смотрел кулинарные шоу — яркие овощи, блестящие ножи, счастливые повара. Он не чувствовал вкуса, но эти картинки заполняли пустоту. К вечеру глаза начинали болеть от мерцания, но он не выключал звук, пока не засыпал прямо под бормотание диктора. Среда. День тишины. Сынмин отключал телефон. Он просто сидел у окна, не раздвигая штор, и смотрел в узкую щель на кусок серого тротуара внизу. Он считал прохожих. Мужчина в красной куртке. Женщина с собакой. Почтальон. Сынмин пытался угадать, куда они идут, но мысли обрывались, не находя отклика. Мир там, за стеклом, казался ему нелепой театральной постановкой, в которой он забыл свою роль. Четверг. День сослуживцев. Обычно они заходили именно в этот день, словно у них был негласный график. После их ухода Сынмин долго оттирал стол, за которым они сидели. Он мыл его с мылом, тщательно, до скрипа, словно пытался стереть не невидимую пыль, а сами воспоминания, которые они приносили с собой. Пальцы пахли хлоркой, и этот запах успокаивал его больше, чем любой парфюм. Пятница. День фастфуда. Он заказывал самую большую порцию, которую только мог найти в приложении. Ел до тошноты, до боли в животе. Эта физическая боль была осязаемой, понятной. Она заглушала ту другую боль, для которой у него не было названия. После еды он проваливался в тяжёлый, душный сон без сновидений. Суббота. День зеркал. Сынмин старался не смотреть на своё отражение, но по субботам он заставлял себя бриться. Он стоял перед зеркалом, глядя на человека с пустыми глазами. Кожа казалась прозрачной, под ней отчётливо виднелись вены. Он брился медленно, боясь порезаться — вид собственной крови вызывал у него расслабленность. Закончив, он снова натягивал растянутую толстовку с капюшоном, прячась от самого себя. Воскресенье. Один-один. Город затихал, и это отсутствие шума давило на уши. Воскресенье было предчувствием новой недели, такой же пустой и бессмысленной. Телефон звякнул на диване — звук, который в последние месяцы вызывал у Сынмина лишь желание поглубже зарыться в одеяло, на этот раз пронзил тишину, как электрический разряд. Сынмин бросился к окну. Схватившись за тяжёлые, пропахшие застоем шторы, он одним резким движением рванул их в стороны. Ткань протестующе заскрипела по гардине, и в комнату, словно лавина, хлынул ослепительный солнечный свет. Пылинки, только что бывшие неподвижной взвесью, закружились в безумном танце. Сынмин зажмурился, чувствуя, как тепло касается лица, и это было почти больно, но невыносимо правильно. Затем началась лихорадочная битва с хаосом. Он убирался — вычищал следы своего поражения. Пустые коробки из-под фастфуда летели в пакет, немытые кружки исчезали в раковине под струёй кипятка. Он распахнул форточки, впуская свежий, резкий воздух города, который тут же начал вытеснять застарелый запах одиночества. В ванной Сынмин сорвал с себя растянутую футболку. Он тёр кожу мочалкой до красноты, словно пытался содрать с себя саму память о тех серых днях, что он провёл на диване. Брился он теперь уверенно, не отводя глаз от зеркала. Он подошёл к шкафу, в самую глубь, где в чехлах висели вещи. Рука сама потянулась к любимому свитеру от дорогого французского бренда — тонкая шерсть, безупречный крой и цвет ночного неба. Когда он натянул его, ткань мягко обволокла тело, возвращая Сынмину забытое чувство собственного достоинства. Когда последний след пыли был стёрт, а в воздухе ещё витал едва уловимый аромат дорогого парфюма и свежего ветра, силы внезапно оставили его. Прим. автора Still Here — Forts, Tiffany Aris, 2WEI, League of Legends Сынмин не дошёл до дивана. Он просто медленно опустился на пол, прямо в центр огромного солнечного квадрата, который теперь лежал на паркете. Шерсть поло мягко коснулась ламината, но ему было всё равно. Он лёг на спину, раскинув руки, и подставил лицо слепящему свету. Закрыв глаза, он почувствовал, как по вискам, теряясь в волосах, потекли слёзы. Он плакал абсолютно бесшумно, без всхлипов и судорожных вдохов — просто позволял накопленной боли выходить наружу, освобождая место для чего-то нового. «Non, je ne regrette rien…» — его голос окреп, резонируя эхом от стен. Завтрашний день — надежда… Но никогда не обещание… Сынмин встал, сорвал занавеску, присаживаясь на кровать. И пока песня вырывалась из его губ, пальцы медленно вязали, расправляя образовавшиеся складки. Песня не прервалась — она лишь сменила темп, становясь более резкой, почти маршевой в такт его движениям. Ткань занавески поддалась с сухим, торжествующим треском, и комната озарилась ещё более яростным светом, обнажая всё: и безупречную чистоту, и затаившуюся в складках постели смерть. Сынмин смотрел на винтовку, как на старого любовника. Улыбка на его лице стала острой, почти хищной. Пальцы в дорогой шерсти — мягкое прикосновение к холодному металлу — двигались с пугающей точностью. Складки занавески под его коленями расправлялись так же методично, как он когда-то вычислял траекторию пули при боковом ветре. «Et s'il ne faut pas que je t'aime…» — пропел он, фиксируя затвор. Звук лязгающего металла идеально вписался в мелодию, став её финальным аккордом. Невыполнимые задачи? Для него их никогда не существовало, была лишь цена, которую он был готов заплатить. И сейчас, чувствуя тяжесть оружия на руках, он понимал: он не готов платить снова. Он сделал шаг к столу. Карандаш в руке казался слишком лёгким, почти невесомым по сравнению со сталью. Сынмин занёс его над листом, но замер. Блаженная патока — густая, сладкая, неодолимая — затопила сознание. Чувство абсолютного всевластия одолело его. Песня затихла на высокой ноте. В коридоре за дверью словно кто-то замер, боясь пошевелиться. А Сынмин стоял посреди залитой солнцем комнаты, сжимая в одной руке карандаш. Игра началась. И на этот раз он не собирался проигрывать. Перекинуть. Зафиксировать. Ким забрался на стул, сдавливая листок в ладони, и просунул голову. — Свобода… Рука обмякла так же быстро, как без сопротивления закрылись глаза. Игра началась. В скомканных гранях бумаги проступило очертание от мокрых следов: «Один-один».Продолжение следует…
Прим. автора: Neoni — Villain
