– 19 –
29 января 2026 г., 13:32
Сумерки густыми чернилами заливали палату, превращая очертания казённой мебели в уродливые тени. Сан сидел на краю койки, не шевелясь. Последние двадцать четыре часа он превратился в живой хронометр: он знал, что в без пятнадцати восемь медсестра заканчивает обход, в восемь начинается пересменка на посту, а уже через десять минут охранник у чёрного входа уходит на пятиминутный перекур.
Этот зазор в десять минут был его единственным шансом.
В коридоре послышался приглушённый смех и шуршание халатов.
Смена менялась.
Сан глубоко вдохнул, чувствуя, как в груди тугим узлом затягивается страх. Он натянул тёмную толстовку, надвинул капюшон и, выждав ещё несколько секунд, бесшумно приоткрыл дверь.
Коридор встретил его мертвенно-бледным светом люминесцентных ламп. В воздухе стоял тяжёлый запах хлорки и дешёвого кофе. Сан двигался вдоль стены, стараясь не наступать на те участки линолеума, которые предательски скрипели под ногами. Каждое биение сердца казалось ему громом, способным перебудить всё отделение.
Он замер у поворота. Отсюда был виден пост медсестёр.
Пусто.
Только на столе дымилась забытая кружка, и мерцал монитор компьютера.
«Сейчас».
Сан скользнул мимо поста, почти касаясь плечом стойки. Он убедился, что камера в этом секторе имеет небольшой зазор справа от раздаточного окна. Нужно было пройти метра три, прижавшись к декоративной панели. Его ладонь, влажная от пота, коснулась холодного пластика.
Где-то в конце коридора хлопнула дверь.
Голоса.
— Ты проверила второе крыло? — мужской бас, старший смены.
— Сейчас пойду, только журнал заполню.
Сан замер, буквально врастая в стену. Его дыхание стало поверхностным и частым. Он видел отражение медсестры в стекле шкафа с медикаментами — она была всего в десяти шагах. Если она обернётся сейчас, всё пойдёт коту под хвост. Снова фиксаторы на кровати, снова липкий туман в голове.
Медсестра зашуршала бумагами, что-то недовольно проворчав. Пользуясь этим звуком, Сан сделал три быстрых, широких шага и нырнул в нишу за грузовым лифтом.
Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Перед ним была дверь служебной лестницы. Он знал, что защёлка на ней капризная — если дёрнуть резко, раздастся металлический лязг. Сан накрыл ручку краем рукава, плавно нажал и потянул на себя, миллиметр за миллиметром.
Дверь поддалась с едва слышным вздохом.
На лестничном пролёте было темно и ощутимо холоднее. Он спускался, минуя ступеньки через одну, стараясь переносить вес на носки. Бетонный пол холодил подошвы кроссовок. Третий этаж, второй…
На первом этаже он остановился.
Из-за двери, ведущей к служебному выходу, доносился запах табачного дыма.
Охранник.
Сан посмотрел на часы.
У него осталось совсем мало времени.
Он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы увидеть спину мужчины в тёмно-синей форме. Тот стоял у открытой двери на улицу, глядя на пустую парковку. Сану нужно преодолеть ещё пять метров открытого пространства до двери в прачечную, через которую можно выбраться в хозяйственный двор.
Охранник потянулся и полез в карман за зажигалкой. В этот момент Сан сорвался с места. Он двигался как тень — низко пригнувшись, почти касаясь пола пальцами. Каждый шаг по кафелю отдавался в ушах как выстрел, но охранник лишь чиркнул кремнём, борясь с ветром.
Сан нырнул в прачечную за секунду до того, как мужчина обернулся.
Внутри было душно от пара и запаха мокрой ткани. Чхве не останавливался. Он пролез между огромными баками стиральных машин к узкому окну выдачи белья, которое он присмотрел ещё вчера. Оно выходило прямо в переулок, заросший густым кустарником.
Он подтянулся на руках, чувствуя, как мышцы протестуют от слабости после препаратов. Стекло звякнуло, когда он вывалился наружу, прямо в мокрую траву.
Холодный вечерний воздух ударил в лицо, вымывая из лёгких больничный запах. Сан не оборачивался. Он поднялся и побежал, растворяясь в вечерней зимней темноте, оставляя позади стерильный плен и человека, которым он больше не хотел быть.
****
Уён затянул последний узел на лодыжках Хёнджина с такой силой, что нейлоновый шнур впился в кожу. Хван дёрнулся, глухо зарычав от боли, но сопротивляться уже не мог — тело окончательно предало его, превратившись в один сплошной очаг пульсирующей агонии. Чон отстранился. Его пошатывало. Он прошёл пару метров и буквально рухнул на пыльный дощатый пол, раскинув руки в стороны. Потолочные балки над ним плыли в сером мареве. Пыль, поднятая их дракой, медленно оседала, забиваясь в раны и щекоча ноздри. — Ты хоть понимаешь… — голос Уёна был едва слышным, надтреснутым. — Что ты вытащил на свет? Там имена, Хёнджин. Люди, стремившиеся быть тенями. Если этот конверт попадёт не в те руки, завтра начнётся бойня. Система не просто даст трещину, она рухнет на головы всем нам. Поэтому нельзя действовать опрометчиво. Хёнджин лежал на боку, прижатый щекой к грязным доскам. Его правый глаз заплыл, а губа превратилась в кровавое месиво. Он слушал этот ровный, почти лекционный тон прокурора, и внутри него что-то отрывалось. — Система… — Хёнджин издал звук, похожий на захлёбывающийся смешок, который тут же перешёл в сухой кашель. — Перестань нести чушь! — Это не чушь, это реальность, в которой мы живём, — Уён прикрыл глаза, чувствуя, как чердак вращается под ним. — Эти доказательства… там не только коррупция. Там убийства, Хван. Ритуальные, политические — какие угодно. Ты вскрыл гнойник, который копился несколько десятков лет. И всё из жалких побуждений. Впрочем, как и всегда. Хёнджин резко дёрнулся в своих путах, издав яростный, отчаянный стон. Его начало трясти — не от холода, а от зашкаливающего напряжения, которое выплёскивалось в настоящую истерику. — Да срать я хотел! — выкрикнул он, и его голос сорвался на высокой, болезненной ноте. — Слышишь меня, Уён? Мне плевать на твоих министров, на твоих кукловодов и на всю эту гнилую страну! Мне плевать, кто из них сдохнет завтра, а кто купит себе новую жизнь! Чон открыл глаза и повернул голову к нему, поражённый этой внезапной вспышкой чистой, нефильтрованной ярости. Хёнджин тяжело дышал, его лицо исказилось, по щекам, смывая грязь и кровь, прочертили дорожки слёзы. — Я просто хочу забрать Феликса, — прошептал он, и в этом шёпоте было больше силы, чем во всех его ударах. — Ты понимаешь? Я хочу просто взять его за руку и уйти отсюда так далеко, чтобы не видеть ни тебя, ни этих бумаг, ни этого проклятого города. Я люблю его. Люблю так, что у меня в груди всё выгорает, когда я думаю, что с ним может что-то случиться из-за этой твоей «системы». Хёнджин зажмурился, и его плечи мелко задрожали. — Я не герой. Я никогда им не был. Мне не нужна правда, если ценой за неё будет его жизнь. Пускай они все горят в аду со своими миллионами и секретами. Дай мне просто его забрать… Больше ничего не имеет значения. Совсем ничего. На чердаке воцарилась тяжёлая, вязкая тишина. Только ветер бился в разбитое слуховое окно. Чон смотрел на Хёнджина — сломленного, связанного, лишённого всякого пафоса — и впервые за долгое время почувствовал, как его собственная броня из параграфов и законов начинает осыпаться, словно старая штукатурка. Он молчал, глядя, как пылинки танцуют в слабом луче лунного света, освещая человека, который только что признался в единственной истине, ради которой действительно стоило сражаться. — Слишком поздно, Хван Хёнджин. Эти слова упали в пространство чердака тяжёлыми ударами. Уён не повернул головы, он продолжал смотреть в потолок, где в щелях между балками проглядывало равнодушное ночное небо. — Слишком поздно, Хван Хёнджин, — повторил он тише, и в его голосе не было ни торжества, ни злобы. Только бездонная, выматывающая усталость. Хёнджин притих. Его всхлип оборвался на полуслове, оставив после себя лишь хриплый, рваный звук дыхания. Мир, который он только что пытался сузить до масштабов одного человека, до тепла, снова начал стремительно расширяться, поглощая его своей холодной тьмой. — О чём ты… о чём ты говоришь? — голос Хёнджина дрогнул. — Я всё отдам. Забирай этот чёртов конверт. Сожги его. Сотри меня отовсюду. Мне похуй, слышишь? Просто дай мне уйти к нему. Я отвезу его домой. Уён наконец заставил себя сесть. Движение отозвалось резкой болью в рёбрах, он поморщился, сплёвывая кровь на пыльный пол. Чон посмотрел на Хвана — на воплощение отчаяния, связанное по рукам и ногам, — и в его глазах промелькнула тень сочувствия, которая была страшнее любого безрассудства. — Ты думаешь, это я решаю? — Уён обвёл рукой пустое пространство чердака. — Ты думаешь, дело в этом куске пластика и бумаги? Машина запустилась в ту секунду, когда первый пепел опустился на крышу в Сиднее. А ты наследил, Хёнджин. Ты задел струны, которые звенят на самых верхах. Те, о ком ты там прочёл… они не оставляют свидетелей. И они не верят в «я просто хочу уйти». Он на мгновение замолчал, подбирая слова, которые могли бы достучаться до сознания человека, ослеплённого любовью. — Твой Феликс… — при упоминании имени Хван снова дёрнулся, впиваясь взглядом в лицо Уёна. — Он один из них и должен заплатить за ошибку. Хёнджин смотрел на него широко открытыми глазами, в которых медленно гасла последняя надежда. Истерика сменилась мертвенным оцепенением. — Они уже там? — прошептал он, и этот вопрос повис в воздухе, лишая кислорода. — В казино? В мраморном особняке? Чон не ответил прямо. Он тяжело поднялся на ноги, пошатываясь от потери крови. Подошёл к маленькому слуховому окну и посмотрел вниз, на пустынную улицу, где в свете редких фонарей танцевала изморозь. Чон отвёл взгляд. Хёнджин уронил голову на грудь. — Помоги мне, — едва слышно произнёс Хван. Это было не требование и даже не просьба. Это был последний выдох надежды. — Если в тебе осталось хоть что-то человеческое… не ради меня. Если ты всё ещё человек. Уён долго смотрел на него, а затем медленно опустился на корточки, доставая из кармана складной нож. Лезвие холодно блеснуло в полумраке. — Мы оба в этом дерьме по горло, Хван Хёнджин, — сказал он, поднося нож к верёвкам. — Но запомни: с этой минуты ты не человек. Ты — цель. Когда ты входишь в клетку к тиграм, глупо надеяться, что они отпустят тебя просто потому, что ты передумал быть дрессировщиком, — Уён повернулся к нему. Свет луны обрисовал его острый профиль, делая его похожим на статую из серого камня. — Ты хотел выжить? Теперь твой единственный шанс выжить — это закончить то, что начато. Сделать так, чтобы им было выгоднее договориться с тобой, чем убить. Вдолби себе это в голову и никогда не забывай.****
Стеклянный монолит высотки прорезал ночное небо Сеула, словно клинок из воронёной стали. Внутри царила стерильная, почти религиозная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом климат-контроля. Здесь роскошь не кричала — она диктовала свои условия. Стены были облицованы матовым тёмным камнем, в который были встроены тончайшие видеопанели. По ним, с выверенной периодичностью, пробегало золотое изображение пумы. Оно вспыхивало мягким, томительным бликом, и на мгновение кадапул задерживался в сетчатке её глаза, ярко расцветал и так же быстро угасал, оставляя после себя ощущение незримого присутствия. Бан Чан шёл по коридору, и его шаги по мягкому ковролину казались ему самому оглушительными. Он поправил манжеты пиджака, чувствуя, как тяжелеет фамильный изумрудный перстень на пальце. — С возвращением, Кристофер. Голос Уджина раздался из тени у панорамного окна. Он стоял, заложив руки за спину, и наблюдал за тем, как внизу копошится город, не подозревающий о своей участи. Уджин обернулся, и на его губах играла вежливая, почти сочувственная улыбка. — Семьи Бан долго не было за этим столом, — продолжил Уджин, подходя ближе. В его петлице поблёскивал такой же золотой значок пумы, а на пальце — сапфировый перстень. — Приятно видеть, что преемственность всё же взяла верх над… эмоциями. — Я здесь по делу, Уджин, — сухо ответил Император, не замедляя шага. Ким пристроился рядом, идя в ногу. — Конечно. Мы все здесь по делу. Но я всё же хочу пожелать тебе удачи. Искренне. Ведь не каждый способен на такое — стоять с ровной спиной и наблюдать за тем, как погибает кто-то действительно дорогой. Кто-то, кто был твоим миром. Чан на секунду запнулся, и эта микроскопическая заминка не укрылась от острого взгляда собеседника. — Ты о чём? — О преданности, — мягко ответил Уджин, остановившись перед массивными дверями. — Кадапул требует жертв, которые мы приносим добровольно. Помни об этом, когда увидишь, что происходит с теми, кто решает поступить иначе. Двери бесшумно разошлись, являя взору святая святых. За округлым столом из полированного обсидиана сидели три зазнобы. Их лица в приглушённом свете ламп казались высеченными. Вдоль стен снова и снова вспыхивали золотые пумы, их блики отражались в глянце стола, создавая иллюзию текучего золота. Бан Чан занял своё место. Воздух в комнате был пропитан запахом дорогого табака и озона. Мужчина с глазами цвета пепла кивнул ему. Кан Джеймс-Дасом. И в этот момент Чана прошила ледяная игла осознания. На экране мелькали координаты, трансляции… лицо. Лицо Феликса. Кадры с камер наблюдения, его маршруты, его привычки. Нечто похожее на протокол ликвидации. Механизм, который Чан сам помог запустить, вернувшись в семью, чтобы «защитить» его изнутри. Он обещал Феликсу верить. Обещал верить в их план, в то, что Феликс справится, что он — ключ, который откроет все двери. Но, глядя на то, как спокойно, буднично обсуждают ликвидацию, Император понял: его заставили поверить лишь для того, чтобы он не мешал. Чтобы он сидел здесь, в этом роскошном склепе, среди золотых бликов, и был свидетелем гибели того, кто попросил верить. Его пальцы под столом впились в ладони до крови. Он должен был вскочить, сорваться и выхватить оружие… но взгляды давили, клятва давила. Император пообещал верить. Чан смотрел на экран, где маленькая точка — жизнь Феликса — медленно двигалась. Золотая пума на стене вспыхнула особенно ярко, отражаясь в его глазах, ставших в один миг мёртвыми. И самое опасное, что ничего не происходило. Алая дымка рассеялась, город вернулся в прежний ритм жизни после потрясений. — Не переживайте, Кристофер, — прервал продолжающиеся переглядывания Джеймс. — Ваш брат не будет мучиться. Я настоял. — Не сомневаюсь, — Бан Чана скрутило изнутри, невыносимая жажда охватила его, и он сдавил гранёный стакан воды, опустошая. Струйки растеклись по подбородку, впитываясь в воротник рубашки. Император давился водой, но чувства по-прежнему оставались спрятаны глубоко внутри. Чан поставил стакан на обсидиановую поверхность стола. Стекло жалобно звякнуло о камень. Вода, пропитавшая воротник, холодила кожу, но внутри всё выжигало калёное железо. На стенах вновь синхронно вспыхнули золотые пумы. — Ну что же, — хорошо известный Императору другой мужчина откинулся на спинку кресла, и этот жест послужил негласным сигналом: тяжёлая часть повестки окончена. — Раз уж мы закрыли вопрос с кризисом, предлагаю перейти к более… непринуждённым делам. В конце концов, мы так долго не виделись. Тональность в зале изменилась мгновенно. Это была самая жуткая черта — способность переключаться с обсуждения убийства на бытовую болтовню так легко, будто они просто сменили канал телепередачи. Напряжение в воздухе не исчезло, оно просто сменило форму, став из острого — душным. — Дасом, — подала голос женщина в строгом сером костюме, сидящая напротив Императора. — Видела твоего мальчика на обложке последнего выпуска. Как успехи у нашего юного дарования? Дасом, чей взгляд ещё минуту назад был прикован к оперативной карте, мягко улыбнулся. Его лицо разгладилось, приобретая черты гордого отца. — Вы о Ёсане? — он усмехнулся, пригубив красное вино, которое официанты начали бесшумно разливать, как только основная часть встречи завершилась. — Его карьера действительно впечатляет. Честно говоря, я сначала скептически относился к этой затее, но признаю — в этом есть свой шарм. Он умеет управлять. — У Ёсана невероятная дисциплина, — заметил кто-то из присутствующих. — Наблюдать за его выступлениями — одно удовольствие. Такая грация, такая… выдержка. Самый дорогой актив семьи. — Это правда, — кивнул Дасом. — Кристофер, — мужчина, затеявший разговор, вдруг перевёл взгляд на Бана, и в его глазах блеснула искра светского любопытства. — А ты ведь когда-то тоже увлекался музыкой, верно? Кажется, ты разрешил брату даже фортепиано поставить у себя в комнате. Зная твой… особый подход к саморазвитию, я удивлён. Чан медленно поднял глаза. Золотая пума на панели за спиной вспыхнула, на мгновение ослепив его. — Жизнь полна иронии, господин Чон, — голос Уджина прозвучал ровно, пугающе спокойно. — Но музыка Феликса действительно… впечатляла. Приятно знать, что хотя бы у кого-то из нас получается создавать что-то красивое. Атмосфера в зале окончательно приобрела ту специфическую окраску, которая отличала высшую аристократию теневого мира от обычных нуворишей. Здесь не было места крикам, спорам или вульгарному перебиванию. Каждый из присутствующих обладал тем уровнем ледяного самообладания, при котором тишина ценилась дороже слов. Разговор тёк плавно, словно выверенная симфония, где каждый инструмент вступает строго в свой черёд, дожидаясь, пока затихнет последняя нота предыдущего. — Это всё, конечно, замечательно. Но, может, стоит вернуться к самому главному? — Тэхи, мы сожалеем, что сегодня твоё место по-прежнему пустует, — Джеймс перенял диалог на себя. — Надеюсь, мы сможем преодолеть разногласия. Даже несмотря на кончину Чон Иля. Всё это время за столом два места оставались пусты. И лишь у одного из них стояло оборудование, напоминающее нечто вроде радиоприёмника, только более строгое и вычурное, плоское, с заострёнными гранями. — Скоро такой шанс представится, — госпожа Хван выдохнула, наверняка раскуривая очередной тоненький самокрут. — Очень скоро. Будьте уверены. — К слову о дисциплине и контроле, — начал Дасом, и его голос звучал как шелест новых купюр. — Турбулентность на биржевых рынках Юго-Восточной Азии на этой неделе была предсказуема, но масштабы падения индексов открыли перед нами интересные коридоры. Мы начали массированный выкуп активов в технологическом секторе. Через месяц, когда паника уляжется, Кадапул будет контролировать до тридцати процентов полупроводниковых мощностей региона. Он замолчал, давая остальным оценить масштаб экспансии. Никто не перебил его, не вставил восторженное замечание. Дама в сером костюме аккуратно поставила бокал на стол, и лишь когда её рука коснулась скатерти, заговорил господин Чон — человек с лицом настолько бесстрастным, что оно казалось маской из дорогого фарфора. — Весьма своевременно, — мужчина едва заметно наклонил голову в знак признания. — Но технологии мертвы без биологического ресурса. Мои лаборатории завершили вторую фазу испытаний нового нейропротектора. Это не просто лекарство, это ключ к когнитивному долголетию. Мы уже получили предварительные запросы от трёх королевских домов Европы. Он говорил размеренно, делая паузы в нужных местах, чтобы коллеги могли осознать ценность разработки. Когда он закончил, воцарилось молчание, полное уважения. — Разработки господина Чона потребуют усиленного режима конфиденциальности при транспортировке, — произнёс Уджин, логически продолжая тему. — Я уже подготовил проект новых логистических цепочек, которые задействуют частные порты в обход официального таможенного контроля. Это обеспечит стопроцентную сохранность интеллектуальной собственности. Беседа текла подобно глубокой реке — спокойная на поверхности, но каждый раз, когда последнее слово оставалось за Кимом, выражение лиц тонуло в пренебрежении. Чан наблюдал за этим безупречным обменом информацией — высшей формой социального взаимодействия, где каждый знал своё место и уважал время другого. Интеллигентность этих людей была их самой страшной чертой — они могли обсуждать синтез лекарства, которое спасёт тысячи, и тут же переходить к логистике поставок, которые уничтожат целые экономики, не изменив ни тона, ни выражения глаз. За одну ночь. Ведь когда ещё Кадапул может расцветать по-настоящему? Обсуждение нейропротекторов господина Чона достигло своего апогея, когда над столом, уставленным деликатесами — от полупрозрачных слайсов хамона иберико до крошечных тарталеток с икрой белуги, — синхронно ожили плазменные панели. Тонкие экраны, подвешенные к высокому потолку на едва заметных креплениях, образовали над присутствующими технологичный нимб. Звук был выключен, но бегущие строки и яркие заголовки экстренных выпусков новостей мгновенно поглотили внимание. Вежливый гул голосов за столом не оборвался резко — он затих постепенно, как затихает ветер перед бурей. На экранах замелькали кадры: ночные улицы, вспышки полицейских мигалок, размытые силуэты и, наконец, чёткое графическое досье. В центре каждой панели появилось лицо, которое Император знал лучше своего собственного. «ЛИЧНОСТЬ СПРИГГАНА РАСКРЫТА: НЕУЛОВИМЫМ ХАКЕРОМ ОКАЗАЛСЯ ЛИ ЁНБОК». Заголовки кричали о сенсации, о крахе цифрового призрака, годами терроризировавшего финансовые институты. Прямой эфир из штаб-квартиры Интерпола сменялся кадрами из архивов: Феликс на светских раутах, Феликс в аэропорту, и рядом — каскады программного кода, которые теперь официально связали с его именем. В зале заседаний воцарилась тишина такой плотности, что слышно было, как лопаются пузырьки в бокале шампанского. Никто не вскрикнул, никто не проявил суеты. Господин Чон, только что увлечённо рассказывавший о нейронных связях, аккуратно отложил серебряную вилку. Он посмотрел на экран, затем перевёл взгляд на Бана с любопытством аналитика, столкнувшегося с новой переменной. — Какая ирония, — негромко произнёс он, нарушая тишину. Его голос оставался безупречно вежливым, почти ласковым. Он не смотрел на пробегающие сводки, его взгляд был прикован к изображению Феликса на центральной плазме. — Мы только что обсуждали когнитивное долголетие, а ваш брат, Кристофер, кажется, решил выбрать путь максимально короткий, но… яркий. Женщина изящным жестом потянулась к вазе с засахаренными фруктами, выбрала один и медленно поднесла к губам. — Спригган, — пробовала она это слово на вкус, словно новое вино. — Это объясняет ту точность, с которой наносились удары по нашим второстепенным узлам в прошлом квартале. Мальчик талантлив. Как и его мать. Она сделала акцент на последнем слове, и по залу пронёсся едва слышный вздох одобрения. Для этих людей Феликс перестал существовать как личность в ту секунду, когда его имя появилось на экране в контексте разоблачения. Теперь он был «кейсом», проблемой, требующей изящного решения. Император чувствовал, как золотая пума за его спиной словно впивается когтями в его лопатки. Весь этот антураж — изысканная еда, мерцание дорогих экранов, запах элитного парфюма — в одно мгновение превратился в декорации к казни. Звук от радиоприёмника приглушился. Видимо, госпожа Хван решила окончательно не участвовать в этом представлении, оставаясь разве что невольным слушателем. — Ну что же, — господин Кан снова взял свой бокал, его рука была твёрда, как скала. — Раз уж карты раскрыты, это существенно упрощает нашу стратегию по зачистке информационного поля. Господин Чон, ваши наработки по нейропротекторам могут понадобиться… в несколько ином ключе, если Спригган окажется в наших руках раньше, чем его окончательно упакуют федералы. Разговор вернулся в деловое русло так же естественно, как если бы на экранах показали прогноз погоды.****
Номер отеля был прямой противоположностью своему названию. Жёлтые пятна на обоях, тусклая лампочка, которая гудела на грани ультразвука, и запах застарелого курева, въевшийся в шторы. Но для Сонхва этот затхлый квадрат пространства превратился в камеру пыток, которую он воздвиг себе сам. Сумка лежала на середине кровати — чёрная, тяжёлая, раздутая от плотных пачек банкнот. Деньги отца. Деньги, пахнущие кожей и кровью, которую Пак чувствовал на своих руках, хотя ни разу не пролил её. Каждая купюра в этой сумке была обещанием свободы и одновременно — смертным предписанием. Он сидел в углу, на полу, втиснувшись спиной в стык между кроватью и стеной. Его колени были подтянуты к подбородку, а пальцы впились в собственные предплечья так сильно, что под ногтями начали лопаться капилляры. Его трясло мелкой, высокочастотной судорогой, прошивающей всё тело от затылка до пяток. «Он найдёт. Он уже ищет». В голове Сонхва, как заевшая пластинка, крутился один и тот же звук: тяжёлый, лязгающий звук металла. Отец никогда не бил его просто ладонью. Это всегда было что-то холодное. Уверенный шаг, тяжёлое дыхание, а потом — блеск стальной линейки, или рукоятка антикварного резака для писем, или, что хуже всего, тяжёлая пряжка ремня, которая обжигала кожу ледяным холодом перед тем, как оставить багровый след. Клюшка для гольфа. Сонхва зажмурился, и темнота перед глазами тут же взорвалась вспышками боли. Он почти физически почувствовал этот холод у себя на рёбрах. Фантомное ощущение металла, прикоснувшегося к вспотевшей коже, заставило его вскрикнуть, но из горла вырвался лишь задушенный хрип. Он представил, как отец входит сюда. Как он медленно снимает свои перчатки, не сводя с него глаз, и как его лицо остаётся пугающе спокойным. — Пожалуйста… — прошептал Пак в пустоту, раскачиваясь из стороны в сторону. — Пожалуйста, не надо. Только не снова. Паранойя начала обретать форму. Каждая тень в углу казалась ему фигурой отца. Вентиляция над головой завывала, и Паку слышалось в этом завывании собственное имя, произнесённое тем самым жутким тоном, от которого у него всегда подгибались колени. Он посмотрел на сумку. Ему хотелось выбросить её в окно, сжечь, исчезнуть вместе с ней, но пальцы были парализованы страхом. Его разум начал расщепляться. Одна часть кричала: «Беги! Хватай деньги и беги!», а другая — та, что была сломлена годами насилия, — покорно ждала удара. Он чувствовал себя загнанным зверем, который сам пришёл в ловушку. Ему казалось, что стены сужаются, выдавливая воздух из лёгких. Биение отдавалось в ушах, как удары молота по наковальне. «Холодное. Металлическое. Гладкое». Сонхва впился зубами в своё запястье, чтобы заглушить всхлип. Кожа горела, а в мыслях пульсировало: «Он сотрёт меня в порошок. Он не просто заберёт деньги, он заберёт мою кожу, мой голос, мою жизнь». Страх быть избитым снова, страх почувствовать, как металл дробит кости, стал гуще, чем реальность. Пак уже не понимал, где он находится — в дешёвом отеле или в том самом кабинете с дубовой мебелью, где воздух всегда был пропитан ужасом. Он задыхался. Паническая атака накрыла его с головой, лишая зрения. Мир превратился в хаос из теней и звука собственного бешеного пульса. И в этот момент, когда безумие почти поглотило его, когда он уже готов был закричать, лишь бы прервать эту невыносимую тишину ожидания… «Тук-тук». Короткие, чёткие, сухие удары в дверь. Металл в его воображении стал осязаемым. Он почти почувствовал его вкус во рту. Дверь поддалась внезапно. Как только Сонхва дрожащими пальцами повернул замок, Сан буквально ввалился внутрь, принесённый вихрем собственного отчаяния. Увиденное заставило Сана на мгновение оцепенеть: Пак отшатнулся назад, его ноги подкосились, и он начал оседать на пол, хватая ртом воздух, который словно превратился в битое стекло. Из его груди вырывался страшный, надрывный хрип, переходящий в беззвучный крик агонии. Он захлёбывался собственным ужасом, не в силах остановить лавину воспоминаний. Сан среагировал быстрее, чем успел осознать. Он преодолел расстояние между ними одним прыжком, ловя Сонхва уже у самого пола. — Тише, тише, Хва… я здесь, я здесь! — голос Сана сорвался на хриплый шёпот. Он обхватил Пака руками, как стальными обручами, буквально вжимая его в себя. Одна рука Сана мёртвой хваткой вцепилась в затылок Сонхва, прижимая его лицо к своему плечу, чтобы заглушить тот душераздирающий вопль, который готов был разорвать лёгкие. Сан чувствовал, как Сонхва бьётся в его руках, как его тело содрогается от конвульсий, как намокшая от слёз ткань рубашки липнет к коже. Сан зарылся лицом в его макушку, вдыхая запах его волос, перемешанный с пылью этого чёртового номера. Он целовал его волосы — быстро, исступлённо, пытаясь каждым прикосновением вытеснить из памяти Сонхва холод металла и тяжесть отцовских ударов. — Дыши, Сонхва, дыши со мной, — повторял Сан, качаясь вместе с ним из стороны в сторону, словно убаюкивал раненого ребёнка. — Всё закончилось. Я здесь. Никто не коснётся тебя. Слышишь? Я сожгу каждого, кто попробует. Дыши, пожалуйста, только дыши… Сонхва впился пальцами в куртку Сана, сминая ткань так, будто это была единственная нить, связывающая его с реальностью. Его рыдания, приглушённые плечом Сана, превратились в тяжёлые, рваные вздохи. Сан чувствовал, как горячие слёзы пропитывают его одежду, добираясь до самой кожи, но не ослаблял хватки. Напротив, он сжимал его ещё сильнее, пытаясь своей силой заменить сломанный стержень внутри. — Я люблю тебя, малыш. Сонхва притаился. Судорожный вдох застрял где-то в горле. Слово «люблю» ударило его сильнее, чем любой фантомный удар отца, но эта боль была другой — она не дробила кости, она заставляла омертвевшее сердце снова качать кровь. Сонхва смотрел на него, и в глубине его зрачков, где ещё секунду назад царил ледяной страх, начало теплиться крошечное, почти невозможное пламя надежды. Сан на мгновение отстранился — ровно настолько, чтобы поймать блуждающий, полный боли взгляд. Его ладони, широкие и горячие, обхватили лицо Пака, заставляя того смотреть на него. Большие пальцы осторожно смахивали слёзы с покрасневших щёк, двигаясь по коже так бережно, словно Сонхва был сделан из тончайшего, уже треснувшего фарфора. — Слышишь? — Сан повторил это медленно, вкладывая в каждое слово весь вес своего существования. — Я. Тебя. Люблю. Сонхва наконец обмяк в его руках, уткнувшись лбом в плечо Сана. Его пальцы, всё ещё дрожащие, слабо запутались в волосах Чхве — первое движение, продиктованное не страхом, а нежностью. Чувствами. Боль, страх и отчаяние в одну секунду переплавились в дикую, неконтролируемую жажду. Сонхва поцеловал его — напал. Он вцепился пальцами в волосы Сана, дёргая того на себя с такой силой, что их зубы едва не клацнули друг о друга. Чхве надорвался, на мгновение перехватило дыхание, но инстинкты сработали быстрее разума. Широкие ладони соскользнули с лица Пака вниз, к узкой талии, сминая ткань рубашки. Он сжал пальцы так крепко, что на коже наверняка останутся следы, и одним мощным рывком вздёрнул Сонхва вверх, отрывая его от пола. Он не видел, куда идёт Чхве, он чувствовал только жар тела и его отчаянные, жадные движения. Когда подколенья Сана коснулись края кровати, он не стал останавливаться. Он просто позволил их общему весу утянуть их вниз. Они рухнули на старый матрас, который отозвался жалобным скрипом, но этот звук потонул в их стонах. Сан навис сверху, вдавливая Сонхва в простыни, словно пытаясь закрепить его в этой реальности, а Пак лишь сильнее тянул его на себя, задыхаясь от близости. Когда ткань одежды начала с треском поддаваться их нетерпеливым пальцам, тишина комнаты наполнилась рваным шёпотом, от которого по коже пробегал разряд. Хлёсткие, порочные признания подавлялись слишком долго. Сан, стаскивая через голову Сонхва рубашку и едва не отрывая пуговицы, прильнул к самому его уху. Его голос стал низким, опаляющим: — Ты даже не представляешь, как сильно я хотел содрать это с тебя. Как я хотел видеть тебя таким… полностью моим. Я вытрахаю из твоей головы каждую грёбаную мысль, — его слова были грубыми, грязными, но в этой грубости Сонхва слышал лишь абсолютную, яростную защиту. Пак в ответ лишь сильнее вжимался в него, его пальцы впивались в крепкие плечи. Он задыхался, когда руки беззастенчиво исследовали каждый сантиметр его тела. — Пожалуйста… — выдохнул Сонхва, и его голос сорвался на хрип. — Возьми меня так, чтобы я забыл своё имя. Оставь на мне свои клейма, Сан-и. Я хочу чувствовать только твою тяжесть. Столкновение кожей к коже — и Сонхва прорвало. По его лицу, прямо в подушку, хлынули слёзы. Он плакал навзрыд, крупно дрожа, потому что впервые в жизни за грязью и страстью он чувствовал себя в абсолютной безопасности. Каждое резкое движение Сана, каждая его властная, брошенная фраза были для Пака доказательством того, что он жив. Что он здесь. Что завтрашний день больше не пугает, потому что в этом «завтра» у него есть этот сумасшедший. Сан замер на мгновение, увидев слёзы, но Сонхва тут же потянул его на себя, целуя солёные губы и шепча сквозь всхлипы: — Не останавливайся… Я никогда не чувствовал себя таким целым. Общее обещание — через страсть, через постыдные слова и через эту невероятную, осязаемую уверенность: теперь всё будет иначе. От размашистых толчков внутрь Сонхва поджал бёдра, стараясь удержать все порывы внутри себя как можно дольше. Пак чувствовал, как внутри него тугим узлом затягивается напряжение. Он впивался пальцами в плечи Сана, стараясь найти опору в телесных ощущениях, в то время как тот продолжал методично и властно заполнять его собой. Влажный звук соприкасающихся тел и приглушённые, сдавленные стоны, которые Чхве буквально вдыхал из его рта, создавали плотный кокон. Сан брал, а Пак отдавался, дрожал от каждого импульса, задыхаясь в густом, терпком соприкосновении, становившемся всё более невыносимым и желанным. Порыв, продиктованный отчаянной, почти болезненной потребностью в ответном владении, вынудил Пака навалиться. Сан послушно рухнул на простыни, едва успев подставить локти, чтобы сохранить равновесие и не терять ничего из виду, и опомниться едва вышло. Пальцы, всё ещё дрожащие, но теперь жёсткие и властные, вплелись в его тёмные волосы у самых корней, с силой оттягивая голову назад, чтобы смотреть прямо во взгляд напротив. Сонхва оседлал его бёдра одним резким, решительным движением, снова принял его в себя, и теперь, уже полностью контролируя глубину и ритм, из его груди вырвался надрывистый, рваный всхлип, и ревностные, жадные движения тазом словно пытались впечатать своё присутствие в самую суть. Он смотрел сверху вниз — на напряжённые мышцы рук Чхве, на его вздымающуюся грудь, на потемневшие глаза, в которых отражалось только его собственное лицо. Его бёдра двигались в рваном, неистовом темпе, и каждый толчок выбивал из него новый судорожный вдох. И Сан, снизу вверх созерцая обнажённую обречённость, лишь сильнее упирался локтями в матрас, подаваясь навстречу каждому движению Пака. Из опрокинутой клади, из её распахнутого нутра, на смятые простыни разлетелись денежные купюры. Банкноты липли к влажной коже, пачкали бёдра глянцем, забивались в складки неуместной, кричащей материальностью и скрипели под натиском пальцев Чхве. Резкий взмах рукой — и несколько купюр взмыли над головами. Воспользовавшись отвлечённостью Пака, Сан сдавил талию, прижав Сонхва к себе, и сделал несколько рваных толчков, прежде чем излиться внутрь. Протяжной стон Пака спровоцировал его, и зубы сначала вцепились в подбородок под мокрой плёнкой влажных губ, а затем нос припал к шее, и от втянутого воздуха кожа дрогнула. Сонхва затрясло, и Чхве, скрутив руки, вытянул его, подавляя блаженную судорогу в хриплом, удушливом смехе. Горячая сперма растеклась вдоль линии живота. Сан поддел её пальцами и перед затуманенным взглядом Пака облизнул пальцы, прежде чем припасть к его губам. Надолго. Мучительно. Нежно. Уступчиво. И агрессивно. Комната погрузилась в то особенное, вязкое безмолвие, которое наступает только после полного эмоционального истощения. Дыхание постепенно выравнивалось, становясь тихим и созвучным. Они лежали в сплетении рук и ног, игнорируя дискомфорт от впивающихся в кожу заострённых изгибов купюр. Сейчас эти деньги казались не более чем сухой листвой. Сан лежал на спине, позволяя Сонхва спрятать лицо у себя на плече. Его пальцы медленно, почти машинально, скользили по лопатке Пака, очерчивая линии, которые он знал теперь наизусть. Кожа была влажной и прохладной, а тяжесть чужого тела ощущалась как единственное, что удерживало Чхве на земле. — Так, значит… Джисон выжил, — негромко произнёс Пак. Его голос, всё ещё хриплый, прозвучал в тишине на удивление отчётливо. Сонхва не шевельнулся сразу. Он лишь прикрыл глаза, вдыхая запах Сана — смесь пота, лекарств и чего-то неуловимо металлического. — Выжил, — эхом отозвался Сан, и его дыхание опалило ключицу Сонхва. — Это он всё устроил. Выплатил долг. Пак чуть приподнялся на локте, глядя Сану в глаза. В полумраке его взгляд казался бесконечно усталым, но лишённым прежней остроты, и близость смыла жёсткость. — Чего он хочет, Сан-а? — продолжил он, свободной рукой лениво перебирая разбросанные по постели банкноты, словно они были простыми фантиками. Сан перехватил его руку, сплетая их пальцы прямо над кучей измятых денег. — Пусть это подождёт до утра, — тихо попросил он, притягивая Сонхва обратно к себе. — Или хотя бы час. Без этого засранца, без долгов и без будущего. Просто… так. Чёрт. Не знаю, что происходит, но единственная переменная, которую никто не учёл, — он. Блядь. Сонхва выдохнул, соглашаясь, и снова опустился на его грудь. — Что он попросил? Не терзайся. — Хочет, чтобы мы посадили его мать на ближайший рейс до Милана; в Италию собрался. Он хочет её вернуть. Вот только… — М-м? — Она ведь осталась в твоём доме, — Чхве отвернул голову и от злости стукнул о створку кровати кулаком. — Я не хочу, чтобы ты возвращался. — Этого и не потребуется. Отец отправил её в дурку под соусом оздоровительных процедур, — Сонхва потянулся к нему и легонько коснулся губами щеки. — Но ты прав. Давай подумаем об этом после. Утром. И туда я больше никогда не вернусь. Я всё решил. Уберёмся отсюда навсегда.****
Ночь за пределами «Рая» больше не принадлежала игрокам и случайным прохожим. Стеклянный фасад казино отражал неон вывесок, но в тенях за границей света уже началось движение — беззвучное и неотвратимое. Чёрные матовые фургоны без опознавательных знаков замерли у четырёх углов квартала одновременно. Двери скользнули по пазам с едва слышным шелестом. Из нутра машин, словно тени, высыпали оперативники в полной штурмовой экипировке. Тяжёлый кевларовый рельеф, приборы ночного видения, матовые стволы винтовок — в их движениях не было суеты, только отточенная годами механика. Командир группы поднял руку, сжатую в кулак — «Стоп». Пятеро бойцов за его спиной замерли, сливаясь с кирпичной кладкой подворотни. Двумя пальцами он указал на козырёк служебного входа, затем плавно обвёл кистью полукруг — «Оцепление сектора». На крышах соседних зданий снайперские пары уже заняли позиции. — «Око-1» на месте. Периметр под контролем, — прозвучал в наушниках едва уловимый шёпот, больше похожий на помехи. — «Око-2». Все выходы перекрыты. Чисто. Группы захвата двигались синхронно. У главного входа двое бойцов прижались к колоннам, обмениваясь короткими жестами. Один указал на камеры над входом, другой кивнул, подтверждая, что «слепая зона» найдена. Лазерные целеуказатели чертили в воздухе тонкие, невидимые глазу линии, сходясь на ключевых точках охраны. Внутренний двор «Рая» был взят в кольцо. Оперативники перекрыли вентиляционные шахты и пожарные лестницы. Каждый шаг — с пятки на носок, чтобы подошвы не издали ни звука на мокром асфальте. Старший группы у чёрного входа приложил ладонь к шлему, подавая сигнал к готовности, а затем резко опустил её ребром вниз — «Входим». Слаженность была абсолютной: пока одна группа блокировала лифтовые шахты, другая уже бесшумно «снимала» внешние посты, используя транквилизаторы и жёсткий захват. Никто не кричал. В эфире царила тишина, прерываемая лишь короткими кодовыми подтверждениями. Здание казино, сияющее под красными неоновыми линиями, теперь было зажато в стальные тиски. Ловушка захлопнулась так мягко, что те, кто находился внутри, всё ещё верили, что они в безопасности. Вот только внутри никого не оказалось. Двери распахнулись синхронно. Группы вкатились внутрь, стволы винтовок сканировали пространство, лазерные точки метались по стенам, обитым дорогим бархатом. Каждый боец ожидал увидеть охрану, крики. Хоть что-то, что напоминало бы очертание козьего черепа с уродливыми рогами. Вместо этого их встретил гул кондиционеров и издевательское мигание пустых игровых автоматов. Командир замер посреди главного зала. Его ствол был направлен в сторону барной стойки, где в стаканах ещё таял лёд, а над пепельницами вился тонкий сизый дымок от забытых сигарет. Он медленно опустил винтовку на уровень груди — жест, не предусмотренный уставом, жест чистого, человеческого недоумения. — Доложить статус, — прошептал он, хотя в этом зале шёпот гремел как взрыв. — Второй этаж… пуст, — отозвался голос в рации, в котором сквозила растерянность. — Столы накрыты, карты розданы. Никого. Спецназовцы переглядывались через панорамные стёкла шлемов. Один из бойцов подошёл к рулетке, которая всё ещё медленно вращалась по инерции. Шарик замер на «зеро». Оперативник поднял руку, коснулся шлема и вопросительно развёл ладонями в стороны — универсальный жест «Где все?». Замешательство начало просачиваться сквозь профессиональную выдержку. Это не было похоже на эвакуацию — на столах лежали нетронутые фишки стоимостью в целые состояния, на спинках стульев висели забытые пиджаки. Казалось, сотни людей просто испарились в ту долю секунды, когда первая нога оперативника коснулась порога. Командир подошёл к монитору службы безопасности на посту охраны. Экран показывал пустые коридоры, по которым в этот самый момент двигались его собственные люди. Он сделал знак «Внимание» — указательный палец к виску и круговое движение. Это был приказ искать скрытые механизмы или люки. Но плиты пола были монолитны. Стальные тиски захлопнулись на пустоте. В красном свете неона элитные бойцы выглядели как актёры на заброшенной сцене, где декорации остались, а труппа исчезла. — Командный центр, говорит «Лидер-1», — голос командира теперь звучал глухо. — Мы внутри. Объект… чист. Повторяю, объект абсолютно пуст. Запрашиваю проверку тепловизоров по всему кварталу. Мы вошли в пустую коробку.****
В салоне Aventador’а пахло дорогой кожей и холодным ночным городом, но для Феликса этот воздух казался невыносимо тяжёлым, застревающим в лёгких. Он откинулся на узкое спортивное сиденье, чувствуя, как углепластик давит на лопатки. В руках он сжимал смартфон, экран которого был единственным источником света. На видео, снятом с профессионального ракурса, расцветал Сиднейский оперный театр. Величественные белые «паруса» здания остались за кадром, уступив место внутреннему величию — залитой светом сцене и торжественной тишине зала. Его мама стояла в самом центре, в платье цвета спелого граната, которое казалось живым пламенем в свете софитов. Когда зазвучали первые, вкрадчивые аккорды «Хабанеры», Феликс судорожно вздохнул. Ритмичный, гипнотический бой литавр и виолончелей заполнил пространство машины. Мама заиграла. «L'amour est un oiseau rebelle…» — губы двигались, проговаривали про себя текст с лукавой искрой в глазах, которую знала только Дана. Слёзы, которые Феликс сдерживал весь вечер, наконец обожгли щёки. Они капали на его дизайнерский пиджак, оставляя тёмные пятна, но ему было плевать. Он видел на экране богиню, сияющую, недосягаемую, и чувствовал, как внутри него всё выгорает дотла. Картинка на экране сменилась. Видео прервалось и перескочило на другую запись — любительскую, дрожащую. Гримёрка. Хаос из букетов роз, разбросанных шпилек и флаконов с гримом. Мама, всё ещё в том самом красном платье, но уже с растрёпанными волосами и босая, сидела перед зеркалом. В кадр ввалился сам Феликс — маленький, с сияющей улыбкой. Она подхватила его на руки прямо в кресле, и они оба зашлись в счастливом, почти детском хохоте. Феликс нажал на паузу. На замершем кадре мама смеялась, глядя прямо на него — из того далёкого «тогда» в его страшное «сейчас». Он прижал телефон к груди, свернувшись в комок на сиденье, и его плечи начали содрогаться в беззвучных рыданиях. — Тревога! Проникновение на объект! Женский роботизированный голос ударил под дых. Рыдания Феликса оборвались так резко, словно кто-то перерезал горло. В тишине салона воцарился тяжёлый, вакуумный покой. Его плечи перестали содрогаться, а пальцы, до этого судорожно сжимавшие телефон, расслабились. Он медленно поднял голову. Мокрые от слёз щёки поблёскивали в мертвенном свете приборной панели, но взгляд… взгляд изменился. В глазах, ещё секунду назад полных боли и утраты, что-то треснуло и осыпалось ледяной крошкой. Яркий, слепящий свет безумия, который загорается в человеке, когда он переходит черту, за которой страх и мораль превращаются в ничто. Уголки его губ поползли вверх. Сначала это была едва заметная судорога, но затем она превратилась в широкую, неестественную улыбку. Он улыбался — скалился своему отражению в тёмном стекле, обнажая зубы в хищном, лихорадочном оскале. — Конец, — прошептал он. Голос его больше не дрожал: он звучал пугающе ровно, с лёгкой интонацией облегчения, как у человека, который после долгой бессонницы наконец нашёл выход из лабиринта. Он посмотрел на замерший кадр с матерью. Теперь её счастье на экране не вызывало у него боли. Оно стало топливом. Он провёл пальцем по холодному дисплею, словно стирая её образ, и экран погас, погрузив салон в густую тьму, которую прорезал лишь алый неон снаружи. — Игра… — Феликс издал короткий, резкий смешок, перешедший в тихий хриплый хохот, — …игра заканчивается. Добро пожаловать в ад. Палец Феликса без тени сомнения, почти ласково, вдавил тугую кнопку детонатора. Секунду мир сохранял мёртвую, неестественную тишину. А затем фундамент колоссального здания содрогнулся. Первый взрыв произошёл глубоко в основании, в районе несущих колонн подземного паркинга. Земля под спорткаром подпрыгнула, передавая телу Феликса мощный импульс, но он даже не моргнул. За ним последовала серия ритмичных, идеально выверенных детонаций, которые начали подниматься вверх по этажам, словно огненная змея, обвивающая скелет небоскрёба. Стёкла нижних этажей брызнули наружу миллионами сверкающих осколков, отражая свет разрастающегося внутри пламени. Ад наступил мгновенно. Перекрытия, лишённые опоры, начали рушиться друг на друга с грохотом, заглушающим крики находившихся внутри. Феликс смотрел, как гигантская высотка — символ его былого величия и тюрьма его настоящего — начала медленно, почти грациозно крениться. Стальные балки толщиной в человеческий рост стонали и скручивались, как бумажные ленты, издавая пронзительный, потусторонний визг. Затем наступила фаза свободного падения. Верхние тридцать этажей, набрав инерцию, начали буквально впрессовывать нижние уровни в асфальт. Огромное облако серой бетонной пыли и копоти рвануло во все стороны, поглощая фонари, тротуары и саму реальность пирокластической волной разрушения, которая скрыла под собой всё: и панику врагов, и обломки дорогой мебели, и тела тех, кто посмел войти в его сердце. Здание «складывалось» внутрь себя, превращаясь в бесформенную гору щебня и искорёженного металла. Грохот был таким мощным, что казалось, будто само небо раскололось надвое. Когда последняя плита рухнула, подняв столб пыли высотой в сотню метров, наступило безмолвие. Феликс сидел в машине, окутанный туманом извести и гари. На его лице всё ещё блуждала та же безумная, пустая улыбка. Он медленно перевёл рычаг КПП в положение «Drive». Игра действительно закончилась. И он в ней победил — по-своему, по-дьявольски. Пыль от обрушившегося казино ещё не успела осесть, когда мертвенную тишину разрезал рокот турбин. Сверху, пробивая мощным лучом прожектора серую взвесь, завис чёрный штурмовой вертолёт. Одновременно с этим из переулков выскочили три бронированных внедорожника. Феликс не вздрогнул. Его пальцы, облачённые в кожаные перчатки, коснулись лепестков переключения передач. Взревев, Aventador сорвался с места, оставляя чёрные полосы жжёной резины. Преследователи шли плотно. Первый внедорожник попытался зажать Феликса к бетонному ограждению набережной. Феликс видел в зеркало заднего вида, как капот тяжёлой машины приближается к его крылу. Он не тормозил. Напротив, он вдавил педаль в пол, заставляя стрелку тахометра биться в красной зоне. В последний момент, когда столкновение казалось неизбежным, Феликс резко ударил по тормозам и одновременно вывернул руль. Приземистый спорткар, благодаря своей аэродинамике и низкому центру тяжести, буквально «ввинтился» в узкий зазор между внедорожником и припаркованной фурой. Преследователь, не обладая такой манёвренностью, на полной скорости врезался в задний мост грузовика. Раздался скрежет металла, и внедорожник, превратившись в груду лома, несколько раз перевернулся через крышу. Вертолёт не отставал. Пилот удерживал Сприггана в пятне света. Сверху по белой матовой крыше застучали пули — стрелок открыл огонь. Феликс резко вильнул вправо, заходя в узкий промышленный квартал с низкими мостами и переплетением эстакад. Здесь преимущество вертолёта превратилось в ловушку. Феликс намеренно вёл машину под самыми низкими пролётами. Пилоту приходилось то задирать нос, то резко снижаться, рискуя зацепить лопастями стальные балки. Вылетев на скоростное шоссе, Феликс применил свою главную уловку. Он разогнал болид до трёхсот, идя прямо в лоб встречному потоку. Внедорожники замешкались, боясь лобового столкновения, но Феликс шёл как камикадзе. В сантиметрах от капота встречного бензовоза он заложил крутой дрифт, проскользив боком под самым прицепом цистерны. Второй преследователь, пытавшийся повторить манёвр, не рассчитал габариты — его крышу просто срезало стальным краем прицепа, превращая машину в огненный шар. Оставшись один на один с вертолётом, Феликс влетел в многокилометровый подземный тоннель. Эхо от его двигателя здесь превратилось в грохот апокалипсиса. Прожектор вертолёта беспомощно метался над въездом, но Спригган уже был глубоко под землёй. Внутри тоннеля он ехал — играл. Выключив фары, Ли ориентировался только по габаритным огням редких машин. На развилке он использовал «полицейский разворот» на сто восемьдесят градусов на полной скорости, мгновенно сменив направление и уходя в технический рукав. — Внимание! Всем постам! Цель движется вдоль автотрассы к мосту Ханган! Всем приготовиться к задержанию! Через редкие пробоины пули всё-таки достигли цели. Плечо ныло. Окроплённый кровью, Феликс вдавил педаль, разгоняясь до двухсот. Мозг не соображал, уличные огни проносились со скоростью света, а гул полицейских сирен окончательно остался где-то позади. Он старался сфокусироваться, понять, что происходит вокруг, но дыхание оборвалось ровно в тот момент, когда в зеркале заднего вида промелькнул знакомый внедорожник. Отвлёкшись, Спригган с ужасом заметил в последний момент расставленные на мосту сети шипов. Секундная слабость — роковой взгляд на промелькнувший свет фар в стекле заднего вида — оборвала всё. Вскрик застрял в горле. Феликс ударил по тормозам, пытаясь пустить машину в контролируемый занос, но на промёрзшем, покрытом тонкой коркой льда асфальте законы физики были неумолимы. Оглушительный хлопок разорванных в клочья покрышек прозвучал как выстрел в упор. Низкий нос вильнул, диски скрежетнули по бетону, высекая снопы искр. Машину подбросило. На скорости под двести километров в час аэродинамика спорткара сыграла против него: встречный поток воздуха подхватил днище, и многомиллионный болид, превратившись в неуправляемый кусок стали, оторвался от земли. Не справившись с управлением, Aventador с громким лязгом шин перевернулся, стирая корпус. Удар крыши об асфальт отозвался в теле Феликса костоломным грохотом. Стёкла лопнули одновременно, осыпая салон сверкающей мозаикой. Машина заскользила на крыше, стирая краску, карбон и металл о ледяную корку моста. Звук был невыносимым — визг разрываемого металла, смешанный с гулом ветра и рёвом приближающегося вертолёта. Машину несло ещё сотню метров, оставляя за собой огненный след из вытекающего масла и искр. Когда искорёженный остов наконец замер, уткнувшись в ограждение моста, воцарилась тишина, нарушаемая лишь щёлканьем остывающего двигателя и далёким воем сирен. Феликс висел в ремнях безопасности вниз головой. В нос ударил резкий запах бензина. Через разбитое боковое окно он видел, как луч прожектора с неба медленно нащупывает его до пульсации в висках. Кровь, прилившая к голове от долгого висения вниз головой, отзывалась тяжёлыми, гулкими ударами. Запах бензина стал невыносимым — едким, сладковатым, обещающим скорую вспышку. Сознание плавало, вырывая лишь обрывки: вот его рука, неестественно бледная в свете прожектора, вот рваные края кожи на руле. Он нащупал замок ремня безопасности. Пальцы были ватными, чужими, они скребли по пластику, не в силах нажать на кнопку. С третьей попытки, издав хрип, похожий на рычание, он вдавил фиксатор. Механизм щёлкнул. Тело мешком рухнуло вниз, на истерзанную крышу. Осколки лобового стекла впились в ладони и лицо, но боль была глухой, далёкой, словно это происходило с кем-то другим за толстым слоем ваты. Феликс пополз. Вывалившись из проёма разбитого бокового окна, он сжался от холодного воздуха. Он попытался встать, но колени подогнулись, и он снова рухнул, раздирая ладони о ледяную корку дороги. В голове что-то лопнуло, и окружающий мир превратился в безумный калейдоскоп из серых теней и ослепляющих неоновых полос. Прожектор вертолёта пронёсся всего в паре метров, с сухим шелестом разрезая воздух над искорёженным кузовом. Феликс, едва соображая, откатился в тень бетонного отбойника. Он побрёл в неизвестном направлении, придерживаясь рукой за холодный бетон. Каждый шаг отдавался вспышкой тошноты. Гематомы на рёбрах превращали каждый вдох в пытку, а левое плечо, на которое пришёлся основной удар, горело огнём. Тело превратилось в одну сплошную пульсирующую рану. Звуки стали его личными демонами. Рокот турбин вертолёта сверху казался громом, раскалывающим череп надвое. Далёкий вой сирен ввинчивался в уши тонким, мучительным сверлом. Даже звук собственного неровного дыхания заставлял его содрогаться, едва не теряя равновесие. Перед глазами всё плыло. Огни ночного города растягивались в длинные, уродливые нити, переплетаясь и завязываясь в узлы. Феликс не знал, куда он идёт и зачем. Мост казался бесконечным, асфальт под ногами — зыбким, как болото. Он шёл, пошатываясь, оставляя за собой невидимые в темноте следы, а в помутневшем рассудке билась только одна мысль: «Уйти от света. Исчезнуть». — Феликс! Голос Хёнджина прорвался сквозь дымку. Феликс не обернулся. Его шаги были тяжёлыми, неровными, он едва переставлял ноги, а его сознание всё ещё блуждало где-то в искорёженном восприятии. Хёнджинин бежал к нему, не замечая, как лёгкие разрываются от ледяного воздуха, как подошвы ботинок скользят по масляным пятнам, как собственные увечья выворачивают наизнанку. Он врезался в него, обхватывая со спины, боясь, что если не сожмёт его сейчас, то всё станет бессмысленным. И никогда не наступит. — Феликс! Стой… пожалуйста, стой! — голос Хёнджина дрожал, срываясь на хрип. Он развернул Феликса к себе, и его сердце окончательно разбилось при виде этого лица: порезы от стекла, кровь, смешанная с грязью, и абсолютно пустой, блуждающий взгляд, который не узнавал его. Хван обхватил его лицо своими дрожащими ладонями. Его пальцы, обычно такие изящные и уверенные, теперь судорожно гладили израненную кожу, пытаясь стереть кровь. — Посмотри на меня… Ликс, умоляю, посмотри! — Хёнджинин прижался своим лбом к его лбу, и Феликс почувствовал на губах солёный вкус его слёз. — Когда я увидел, как твоя машина взлетела… я… я… Хёнджин содрогался от рыданий, которые он больше не пытался сдерживать. Его голос стал тихим, надломленным, полным отчаяния: — Не смей уходить от меня. Не смей исчезать в этой темноте. Я клянусь тебе… клянусь всем, что у меня есть, своей жизнью, своей душой — я больше никогда не позволю тебе оказаться одному. Только не уходи… Он прижал Феликса к своей груди так сильно, словно пытался передать ему частичку своего тепла, своего ритма сердца, чтобы вернуть того к жизни. — Пойдём со мной, — шептал он в самые губы Феликса, обдавая его горячим дыханием. — Умоляю, просто сделай шаг за мной. Ты нужен мне… Ликс, ты — единственное, что делает меня живым. Без тебя здесь нет ничего, только этот холодный бетон и грёбаные огни. Я не смогу дышать, если тебя не будет рядом. Слышишь? Я не смогу. Пожалуйста… пойдём со мной. Я вылечу тебя. Я спрячу нас обоих. Хёнджин отстранился на миллиметр, заглядывая в затуманенные глаза Феликса с такой надеждой и болью, что, казалось, само время на мосту замерло. Его руки не отпускали плечи, он буквально держал его на плаву, не давая помутневшему рассудку окончательно сдаться тьме. — Я смею привязываться. Я смею влюбляться. Слова ударили в грудь сильнее, чем если бы это было физическое прикосновение. Феликс почувствовал, как мир вокруг него на мгновение утратил чёткость, рассыпаясь на тысячи ярких искр. Его спина коснулась холодного, влажного от ночной прохлады металла ограждения. Он замер, приоткрыв губы в немом вдохе, который никак не мог превратиться в полноценный глоток воздуха. Его пальцы, судорожно вцепившиеся в поручень, побелели. Дрожь, начавшаяся где-то в коленях, медленно поднималась выше, пока не достигла плеч. Взгляд Феликса — обычно такой ясный и лучистый — сейчас стал растерянным, почти испуганным. Он смотрел на губы Хвана, затем в глаза, пытаясь найти там хоть тень сомнения или игры. — Твоё сердце тут… навсегда. Феликс судорожно сглотнул, чувствуя, как в горле встаёт горячий ком. Его глаза предательски защипало, а зрение затуманилось от внезапно подступивших слёз. Он хотел что-то ответить, хотел закричать или броситься вперёд, но всё, на что его хватило, — это едва заметный, надломленный кивок. Его плечи опали, вся натянутость исчезла, уступая место полной, безоговорочной капитуляции. Он больше не отступал. Он стоял прижатым и чувствовал: частота ударов зашкаливает. — Хёнджин-а… я… — голос Феликса сорвался, превратившись в едва слышный шелест. Он сделал один-единственный, крошечный шаг вперёд, ведомый порывом облегчения. Потому что не больно. Теперь не больно. Его рука, только что сжимавшая перила, потянулась навстречу Хёнджину, будто он хотел коснуться. Но сухой, резкий звук распорол слух. Вместо окончания фразы из горла Феликса вырвался странный, неестественный звук — натужный, оборванный хрип. Его тело резко дёрнулось. Белоснежный лоскут рубашки прямо над сердцем мгновенно лопнул, разлетаясь мелкими волокнами под натиском свинца. Пуля вошла глубоко, с влажным, тошнотворным звуком разрывая живую ткань и сокрушая рёбра. Феликс замер на мгновение, его глаза расширились, отражая не столько боль, сколько абсолютное, оглушительное недоумение. Мир в его зрачках качнулся. Сила импульса была такой, что Феликса буквально отшвырнуло назад. Он потерял опору, и центр тяжести безвозвратно сместился за пределы ограждения. Он нелепо взмахнул рукой, пытаясь ухватиться за воздух, за Хёнджина, за саму жизнь, которая только что обещала ему «навсегда», но пальцы лишь беспомощно скользнули по металлу. Время замедлилось до невозможного. Феликс повалился назад, переваливаясь через перила. На мгновение он замер в воздухе в горизонтальном положении — хрупкая фигура на фоне огней ночного города. А затем гравитация взяла своё. Падение было недолгим, но в этой тишине оно казалось бесконечным. Спина Феликса встретилась с поверхностью Хангана не мягко — вода на такой скорости ощущалась как бетонная плита. Раздался глухой, тяжёлый всплеск, и ледяная, чёрная бездна реки мгновенно сомкнулась над ним, поглощая тепло его тела и кровь, медленно вымываемую из разорванной груди. Над рекой осталась лишь тишина, в которой всё ещё эхом дрожала его последняя недосказанность. Хёнджин застыл с протянутой рукой. Его отбитые костяшки и разбитая губа всё ещё подрагивали, пытаясь ухватиться за кислород. Первые секунды были лишены звуков. Хёнджин смотрел на круги, расходящиеся по чёрной водной глади. Он не мог заплакать — его глаза, широко распахнутые и остекленевшие, горели от напряжения, но оставались сухими. И из глубины груди вырвался первый всхлип — тонкий, жалкий, почти детский, ломаясь под трахеей. — Феликс! — наконец вытолкнул он из себя, срывая связки. Хёнджин бросился к перилам, не видя ничего перед собой, готовый без раздумий шагнуть вслед за ним. Ему было плевать на высоту, на ледяную воду, на смерть. Но он не успел. Тяжёлые, грубые ладони вцепились в его плечи, рванули назад с такой силой, что он рухнул на колени на холодный асфальт. Его прижали лицом к земле, заламывая руки за спину. Металл наручников больно впился в запястья, но Хёнджин этого не чувствовал. Он метался под весом спецназовцев, вырывался с безумной силой, обдирая кожу в кровь. — Пустите! Пустите меня к нему! Феликс! — он хрипел, захлёбываясь собственным криком, пока над его головой сухим, безжизненным тоном зачитывали обвинения. — Хван Хёнджин, вы задержаны. Вам предъявлены обвинения в пособничестве, соучастии в подготовке терактов и злонамеренном сокрытии улик… Слова полицейского пролетали мимо всего. Он продолжал тянуться рукой к краю моста, впиваясь пальцами в дорожную пыль, пытаясь преодолеть несколько метров, отделявших его от обрыва. — Пожалуйста… — прошептал он, когда кричать уже не осталось сил и его лоб коснулся грязного асфальта. — пожалуйста, отпустите… Но звон наручников и тяжесть ботинок на спине были единственным ответом, который он получил.****
Вода такая холодная. Больше не нужно бежать. Больше не нужно лгать. Я чувствую, как отсюда уходит тяжесть. Как распускаются цветы, и я начинаю дышать. Впервые, как маленький ребёнок. Я начинаю чувствовать. Вода… она такая холодная, но почему-то совсем не больно. Она обнимает меня. Смывает с кожи гарь, копоть и чужую кровь, которую я считал своей собственной. А на дрожащей поверхности — размытые огни, словно разбросанные жемчуга созвездий. Красиво. Я вижу тебя, Хёнджин-а. Спасибо. Я снова начинаю жить.
Примечания:
Следующая - последняя.
