Ювелирная работа

Конечно же, Цзинь Сичэ знал, что времени уйдёт много, но никогда не думал, что это время ему придётся балансировать, чтобы и не утратить интерес наследного принца, и в то же время не стать для него кем-то ниже по рангу, прислугой или обыденностью. Они редко разговаривают в те вечера, что Цзинь Сичэ приносит Его Высочеству ужины, и в основном это — острые пики вопросов и осторожные ответы. Цзинь Сичэ почти никогда не говорит ничего полезного, но и никогда не лжет — и это становится своеобразной угадайкой, в которую он играет с Цзюнь У. Тот не умирает от любопытства, и выглядит, в общем-то, большую часть времени так, будто ему плевать, но иногда, когда он, будто бы, заскучав, даже выглядит ожидающим прихода Цзинь Сичэ, он бросается в него вопросами. «Значит, выходец из Саньлэ?». «Боюсь, все не совсем так.» «Ты бывал в Небесной Столице?» «Не довелось, к сожалению». «Твоя шаль. Это плетение. Ты бывал на побережье, не так ли?» «Я действительно очень люблю море.» Ответы Цзинь Сичэ всегда дает короткие, и всегда эти вопросы встречает с улыбкой, которая слышится в голосе. Так они переживают осень, а после — и зиму. Цзюнь У явно расспрашивал о нем Мэя Няньцина в те периодические визиты, что тот наносил. Это Цзинь Сичэ узнает от самого Мэя, когда, в темную зимнюю ночь праздника приходит угостить господина советника бутылкой вина, прихваченного из ближайшего города, и зажечь с ним благовония в одном из храмов. — Знаешь, — задумчиво говорит господин советник, рассматривая его припорошенные снегом плечи, пока Цзинь Сичэ зажигает свечи у статуи. Каменное величие Его Высочества кажется совсем юным. — У Небесного Владыки было столько последователей, что карта мира сияла бы, отметь на ней каждого. Цзинь Сичэ поджимает губы, но этого не видно под маской, и он этому искренне рад. — Тысячи храмов, горы подношений, — продолжает Мэй Няньцин. — И все это ничего не стоило, потому что… посмотри, где мы сейчас. Надсмотрщики и заточенный. Цзинь Сичэ не поворачивает на него головы, но поправляет его, со всем почтением: — Я не надсмотрщик. И не последователь Небесного Владыки. Кажется, это успокаивает какой-то внутренний вопрос господина советника. Улыбка, которой он светит в затылок молящемуся, практически обжигает. — Вот и славно. Ему не помешает начать новую историю… и посмотреть не на прошлое, а на настоящее. И, сам того не зная, вдруг дарит Цзинь Сичэ идею. Его Высочество действительно перебирал воспоминания как драгоценности в золотой шкатулке, и его вопросы — всегда о прошлом, всегда в прошедшем времени, вдруг складываются для Цзинь Сичэ из причудливой мозаики в вычурный пейзаж. Прощаясь с господином советником чуть позже, он забирает из храма красивое резное блюдо, потускневшее от пыли, и под внимательным взглядом в спину, доверху наполняет его снегом, проломив хрустящий наст и сгребая рассыпчатый колкий снег в блюдо прямо ладонью. Он впервые спешит, и впервые шаг его, разносящийся по коридору пещеры, звучит как бег. Он не тратит духовные силы, чтобы заглушить его, и гора Тунлу поет ему гулом и эхом. Когда он наконец-то доходит до резной решетки с магической печатью, даже снег на его волосах и плечах еще не стаял и не высох. Что уж говорить о ледяной вершине в миске. Цзюнь У, не ждавший уже сегодня гостей, выглядит уставшим, и белые нижние одеяния его почти сливаются цветом с его лицом. Владыка не покидает темницы, не загружен делами, условия у него более чем человеческие, но он все равно выглядит истощенным, когда ночь касается его лица, знаменуя окончание очередного дня. — Ваше Высочество, — в приветствии склоняется Цзинь Сичэ. Усталость с лица заточенного чуть слетает, потревожимая удивлением. Тот внимательно смотрит на блюдо, полное снега. — Угощения сегодня весьма причудливы, — с сомнением говорит Цзюнь У, и даже эта небольшая шутка заставляет Цзинь Сичэ чувствовать себя увереннее. Он нашел. Он нашел, куда вывести вопросы наследного принца, чтобы у него была возможность отвечать на них полно и без опасений выдать слишком много за раз. — На гору опускается метель, — без запинки отвечает он. Он осторожно протягивает блюдо через решетку и, — о слезы, — наследный принц шагает навстречу и принимает дар. Чуть приподняв бровь. — Несколько дней назад выпал снег, а сегодня тяжелые снеговые облака зависли над склонами. Возможно, поднимется настоящий буран этой ночью. И, думаю, ждать нам схода нескольких лавин у Южных Ворот, как бы там не завалило храмы. Зима в этом году выдается очень холодная и очень снежная. Вы бы это видели. Его Высочество кивает, все еще смотрящий с холодной сталью в глаза, настороженный неожиданной разговорчивостью своего посетителя. Однако он делает то, о чем Цзинь Сичэ уже думал попросить его вслух — зарывается ладонью в снег, начинающий таять, сжимает его в тонких изящных пальцах. Бог Войны, Демон Бедствий — с такими ухожеными руками. Цзинь Сичэ… почти любуется. Его руки — в ожогах, перетекающих друг в друга, грубые, неспособные больше ковать из золота цветы, — совсем не ровня. — Рассыпчатый и рыхлый, — вдруг вместо вопросов говорит Владыка, стряхивая тающий снег с пальцев. — Тебе пришлось проломить лед над ним, верно? — Все низины покрыты высоким слоем, над которым уже затвердел наст, верно, — кивает Цзинь Сичэ. — А на вершинах уже снежные шапки-… — И поэтому ты заговорил о лавинах, — проговаривает Его Высочество. Он ощутимо не понимает, к чему ведет речь его собеседник, и внимателен донельзя, пока что не сложивший предложенный ему паззл. Но ему и не надо — Цзинь Сичэ не головоломку ему дает. — Именно. Когда буря утихнет, я проверю южные храмы. И расскажу Вам, как они. Только когда Цзинь Сичэ уходит, а миска снега оказывается полна талой воды, Цзюнь У вдруг понимает. Это был ответ на вопрос, который он никогда не задавал, незаинтересованный действительностью. «Как дела» … Зима действительно выдается снежной. В ту ночь не страдают южные храмы, но всего спустя пару недель заваливает все северное плато, и у Цзинь Сичэ действительно много работы, чтобы снег не уничтожил останки былой цивилизации. Не за раз — иначе бы они давно были стерты с лица земли, в конце концов, он позволил проспать себе много столетий после катастрофы в Саньлэ, но даже на тысячный удар мечом самый прочный доспех может быть проломлен. И обо всем этом он рассказывает. Каждый раз, когда приходит отдать Его Высочеству еду или же принести снег — раз за разом Цзюнь У запускает в миску руку, касаясь обжигающего холода. С наступлением весны, которая в горах всегда напоминает восстание земли и грязи, странное подношение заканчивается. Возможно, Цзюнь У чувствует легкий укол разочарования. Легкая, ни к чему не обязывающая игра от демона, едва ли хоть немного приоткрывшего, кто он и почему развлекает его беседами, закончилась, пусть каждый его визит все еще несет в себе рассказы, что происходит за пределами темницы, а временами, и за пределами горы. Так он думает. Пока в конце весны демон в золотых одеждах не приходит к нему с крупной охапкой едва расцветших веток вишни. Цзинь Сичэ улыбается под маской так широко, что едва ли это не чувствуется в голосе. — Земля на горе очень плодородная, извержения сделали свое дело, — качает он головой. Несколько лепестков — бледных, тонких точно бумага, запутались у него в волосах. — И наконец-то зацвели почки. Цзюнь У принимает цветы. И принимает их каждый раз, когда Цзинь Сичэ носит их впоследствии. Не спрашивая, но пытаясь самостоятельно сложить предложенный паззл. И отчасти, заинтересованный — что же будет дальше, и будет ли. Дальше — сочные сладкие ягоды в разгар лета, едва ли ощущающегося в прохладе горы. А еще дальше — красные и оранжевые осенние листья клена, собранные и связанные нитью в причудливую охапку. Когда оранжевый почти пропадает из этой охапки, а красный темнеет до бордового, да и сами листья становятся меньше, Цзюнь У наконец-то делает шаг навстречу. Точно позабавленный очередным подношением, он, спустя почти год, все-таки спрашивает. — И для чего мне это? — точно имея в виду конкретный букет, но Цзинь Сичэ понимает, о чем этот вопрос. «Хочу, чтобы Вы жили настоящим», — хочет ответить он, но вместо этого улыбается. — Пока Вы не можете увидеть это лично, я побуду Вашими глазами, Ваше Высочество.