Ювелирная работа

Наследный принц Уюна прекрасен как сад цветущих вишен и смертоносен как разъяренный дух. Не будь на Цзинь Сичэ маски, он был бы до боли очевиден в своём абсолютном принятии и обожании. Но это не то, что нужно сейчас Его Высочеству, так что уже второй год Цзинь Сичэ не появляется без керамической брони и не говорил и слова лишнего. Постоянство не приносит обыденности — каждый его визит Цзюнь У смотрит внимательным взглядом, точно срезающий с него кожу заживо, добираясь до сути, но Цзинь Сичэ привык к этому. И выдерживает каждый такой взгляд с ласковым прищуром. Даром что за маской его не видно. Первый год заточения Белого Бедствия на горе Тунлу все не просто тихо, а даже тише обычного. Демоны, твари, небожители, духи — все боятся, все остерегаются, никто не осмеливается и посмотреть в сторону заточения для страшнейшего из Четырёх. Это изрядно упрощает Цзинь Сичэ работу по присмотру за горой — хотя нет-нет, да он все ещё изничтожит какую-нибудь слабую чертовщину на подходе к одному из храмов, но это — ничто по сравнению с теми же паломничествами демонов в годы извержения и попросту обычным состоянием горы. Белое бедствие, заточенный Небесный Владыка, самый громкий скандал земли и небес — первый год он отпугивает всякую сошку. И Цзинь Сичэ доволен этим. Однако он не может уследить, в какой момент все меняется, а потом все происходит достаточно стремительно, и вот уже обход горы происходит не только чтобы проверить состояние обломков мертвой цивилизации. Цзюнь У удивленным не выглядит. Распивающий чай из тонкой пиалы, глядящий на него темным стальным взглядом, наследный принц внимательно рассматривает темные брызги и подпалины на золоте одежд. — …Это выходит за рамки моего понимания, — вздыхает Цзинь Сичэ. Цзюнь У осторожно протягивает ему пиалу — молча, смотрит внимательно, испытывающе. Цзинь Сичэ выдерживает этот взгляд — и тянется навстречу, принимая пиалу через решетку камеры. Его руки — обожженные, большие, изувеченные, — не удостаиваются и взгляда. Как не удостаивались ни разу за все их знакомство. — Я понимаю, когда дети малые лезут на холм, потому что играют в заклинателей и слышали там о призраке — дети глупые и не понимают, что, вероятнее всего, с холма они не вернутся, если призрак там есть. Но взрослые демоны, не одно и не два столетия, точно знают, что здесь, как минимум, я… Куда?! Цзинь Сичэ сокрушается искренне — а потом приподнимает маску, показав на миг нижнюю часть лица, и отпивает из пиалы глоток. Обнаженный край кожи горит под чужим взглядом. Его Цзинь Сичэ не видит, но чувствует. — А кто же не хочет посмотреть на Белое Бедствие и остаться живым, — медленно говорит Цзюнь У. Голос его, несмотря на полную расслабленность позы, звучит опасно. — Лишённый сил, заточенный в недрах горы. Часть хочет посмотреть. Часть — поглотить. Это же даже не пережить Печь. Это на ранг выше. Как минимум, превосходное развлечение, как максимум — новый Непревзойденный. Цзинь Сичэ поджимает губы. Он злится и негодует, — и, в отличии от Его Высочества, открыто дарит свои эмоции. — А что ж год-то такая тишина была, ни одной поганой твари не видно? — морщится он и передаёт через решетку пиалу обратно. Старается не думать о том, что только что разделил чашу со своим Божеством. Выходит мало. — А вдруг Бедствие полно сил и готово изничтожить любого сунувшегося? А за год убедились — не сбежал, действительно заточен. — Вы, Ваше Высочество, точно и не обеспокоены вовсе паломничеством по Вашу душу. Цзюнь У пропускает вопрос, вместо этого задаёт свой. — Как ты умер? — Я погиб в результате несчастного случая. — Это было поветрие ликов? Цзинь Сичэ чувствует, как злость угасает, точно свеча, погасшая под сквозняком. — Нет, это действительно был просто несчастный случай задолго до… Саньлэ, — говорит он, и голос его звучит мягче, чем до этого. Цзюнь У внимательно наблюдает за тем, как он поднимается с пола и отряхивает и без того пострадавшие одеяния. — Я предположил, маска скрывает следы поветрия, — вдруг говорит тот, впервые, возможно, за несколько тысячелетий поясняя мотивы своего вопроса кому-то вслух. Цзинь Сичэ улыбается. И щедро платит за это. — У меня есть пара незаметных шрамов на лице, но маска мне нужна только чтобы… я не дал вам больше, чем нужно. У меня активная мимика и жестикуляция. Более того… возможно, Вы могли бы меня узнать. А я пока что не хотел бы этого, — мягко поясняет он, прежде чем уйти. Склоняется в прощальном поклоне. — Не берите в голову все, о чем я сегодня рассказал, Ваше Высочество. Ни одна мерзость все равно к пещерам не посмеет и приблизиться, я уже не говорю о Вашей камере. Цзюнь У смотрит ему вслед, и лицо его источает обжигающий холод. — Я верю. И с верой бывшего Небесного Владыки все действительно очень долго получается так, как нужно. Цзинь Сичэ делит с ним одну на двоих пиалу все чаще — и всякий раз чувствует, что у каждого из них своя выгода в этом ритуале. У наследного принца — цепким взглядом рассматривать острый подбородок и линию скулы, точно пытаясь соотнести со всеми знакомыми в своей памяти, пытаясь угадать, кого же он мог бы узнать, сними загадочный демон маску целиком. У Цзинь Сичэ — возможность делить чашу с единственным божеством, которому он когда бы то ни было присягал на верность. Это стоит всех изничтоженных или же просто изгнанных демонов — а это не всегда получается легко. Сил у Цзинь Сичэ с избытком — долгие годы он копил их здесь, на горе, ожидающий и несущий свой бессменный пост стража руин, но с другой стороны — пользоваться он ими умеет из рук вон плохо. Сама гора помогает ему — его артефакт, маленькая кирка в ладонь размером, способна сносить горные хребты при должном обращении, и гора щедро позволяет пользоваться своей породой, порой пробивая землю до самых магмовых трубок и озаряя ночную Тунлу сиянием лавы. Цзинь Сичэ начинает быть узнаваемым среди мелкой псарни демонов, которые лезут не особо настойчиво, и уходят из стычек с ним живыми. — А, Золотой господин Канарейка, мы уже уходим! Полно вам портить ландшафт! — скулят как-то раз мятежные призраки, едва завидев его у входов в старые полуразрушенные рудники. Цзинь Сичэ смотрит им вслед с недоумением. Но где разрастаются слухи о более крупной наживке, там и приплывает более крупная рыба. Когда речной демон соседней земли рассекает ударом короткого кинжала его маску, разбивая ее на осколки, Цзинь Сичэ недоуменно смаргивает керамическую крошку и отскакивает. — Смотрите-ка, и не урод вовсе, — рокочет демон, и чёрная дымка стелется у него под ногами. Цзинь Сичэ на миг отводит ладонь с киркой. — А почему должен быть уродом? — уточняет осторожно, коснувшись свободной рукой своего лица. Демон опешивает от реакции, ощутимо разнящейся с ожидаемой. — Ну как же, — говорит он, опустив кинжал, и кажется, ему ощутимо неловко. — Так о Вас, господин, слухи в Городе идут. Что Старший дядюшка в надсмотрщики Белому Бедствию поставил бедствие золотое. И что лицо у Вас столь… простите, изуродовано поветрием, что без слез не взглянешь. И поэтому отчасти Вы на эту роль и согласились. Чтобы бывший Владыка смотрел на дело рук своих, так сказать-… Простите. То, как он на всякий случай ещё раз добавляет "простите", заставляет Цзинь Сичэ кирку все-таки опустить. — Кша отсюда, — вкрадчиво говорит он, махнув рукой, все ещё выглядящий изрядно озадаченным. Демон несколько секунд мнётся, точно неуверенный, не стоит ли ему продолжить атаку, коль один раз так повезло. — Я не ясно сказал? Ступай, и чтобы духу твоего здесь больше не было. Сам знаешь, чем все закончится, так хочешь новое тело искать? Однако слыша тон Канарейки, речной демон мотает головой и пользуется предложением. Тела действительно искать — долгая и неблагодарная работа. Цзинь Сичэ смотрит на осколки маски, и керамика отзывается ему, готовая в любой момент вернуть себе форму. Кирка вновь прячется за широкий пояс. Цзинь Сичэ собирает осколки и идёт с ними к далекому цветущему склону, где расположился в хижине Советник. Ему не помешает немного выдохнуть, развеяться за игрой в карты и выпить вина, которое не могло у советника не заваляться в каком-нибудь из многочисленных кувшинов в погребе. Поветрие, поветрие… да что же они все заладили с этим поветрием… …и, конечно, сразу после долгой и шумной игры ("Проигрывать нужно с достоинством, юноша, эхе-…", "Советник, я явно видел в Вашем рукаве карту!") явно не стоило идти с визитом. Но Цзинь Сичэ чувствовал усталость и необходимость… напомнить одну прописную истину. Теперь уже самому себе. Шаг его неровен, а лицо закрыто осколком маски всего на треть — не только острый подбородок и скулу видно, но теперь ещё и тонкие губы, и прямой тонкий нос, пересечённый белым брызгам не менее тонкого, почти незаметного шрама. Весь он — прямые ровные линии, достойный возраст видим, но не настолько явный за тонкостью черт. Из гостинцев в этот раз ничего — и эта мысль отчасти заставляет его испытать чувство стыда, но это всего-лишь потревоженная нарушением традиции привычка. Он не осознаёт, какое время суток, но понимает это, только когда останавливается напротив решетки и слышит чужие шаги — навстречу ему выходят из недр камеры. Поздняя ночь — и Мэя Няньцина покидал он поздней ночью, а речного демона, сказавшего, что весь свет уверен, что он — жертва поветрия и надсмотрщик, встретил уже в глубоких сумерках… — Какое необычное время… для визита, — говорит Его Высочество. Его стать и несгибаемую волю не скрыть ничем, думается Цзинь Сичэ, когда он смотрит на него. Наследный принц выглядит утомленным, на нем простая белая ткань нижних одежд, и волосы его распущены — лежат на плечах, но не делают его хрупким ни на миг. Напротив — в таком предсонном виде он выглядит как раз таки как тот, кто, не моргнув и глазом, сломает шею за неверно сказанное слово. Цзинь Сичэ любуется им и едва ли дышит, и, возможно, непозволительно задерживается с ответом, потому что Цзюнь У делает шаг к решетке, всматриваясь. Цзинь Сичэ практически ощущает, как цепкий, опасный взгляд скользит по нему — и вдруг становится более непроницаемым и совсем не таким цепким. Тут-то он и вспоминает, что, вообще-то, было бы неплохо заговорить. — Я… — голос его, не приглушённый маской, звучит чуть хрипло. — Я хотел удостовериться, что Вас ничто не потревожило. Цзюнь У смотрит в ответ, а потом чеканит — жестко и вкрадчиво. — И поэтому потревожил меня сам? Я закрою глаза на эту маленькую ложь, если после неё услышу правду, — он все ещё выглядит… не сердитым, нет, но уставшим и разочарованным, а видеть его таким Цзинь Сичэ просто не может, особенно сейчас, когда шаг его так легок, а тени крадутся за ним по пятам. — Я… не из Саньлэ, — говорит Цзинь Сичэ. — И меня никогда не касалось поветрие. Взгляд Цзюнь У не меняется. — Ты уже говорил об этом несколько разговоров назад, Канарейка. Цзинь Сичэ качает головой, пропускает то, что бывший Владыка почти что назвал его по имени. Почти по имени. Но у него сейчас есть более важное донесение. — Я знаю. Я хочу… Ваше Высочество, я хочу, чтобы Вы были уверены. Я никогда не был жертвой… поветрия, и никогда не участвовал во… всей этой партии, — он поводит плечами и встречается с нетревожимым его неосторожной речью стальным взглядом. А потом говорит. Более торопливо, и ещё более сумбурно. — Я здесь не за местью, я не ещё один Ваш надсмотрщик, и я ни разу в жизни в глаза не видел Его Высочество наследного принца Саньлэ. Я могу поклясться Вам в этом. Кажется, ему снова удалось удивить того, кто был одним из Непревзойденных, Небесным Императором и первым человеком во дворце Уюна. Цзюнь У выглядит ещё более устало, но уже не пытается вскрыть его взглядом, точно спелый плод вскрывает нож. Спрашивает утомленно, но мягче, чем прежде. — После того, как первое, что ты сделал, придя ко мне, это попытался солгать мне, принимать от тебя клятвы было бы опрометчиво, — говорит он, и Цзинь Сичэ чувствует, как горит лицо, и поджимает губы, и собирается было возразить. — …но, если я не ошибаюсь, это действительно был первый раз. И, как я надеюсь, последний. Цзинь Сичэ удивленно моргает, и наследный принц снисходит до уточнения. — У тебя действительно все слишком легко читается на лице, даже когда я вижу лишь его часть. — Ваше Высочество?-… — И все-таки, я хочу знать, что привело тебя в такой час, и почему тебе так важно было мне это сказать. Я хочу знать ответ. Он понял, думает Цзинь Сичэ. Он понял, как именно нужно задавать вопросы, чтобы получить на них наиболее ясный и полный ответ. Отказать ему Цзинь Сичэ просто не в силах. — Я… Восемь столетий назад я был в Саньлэ. Я услышал о поветрии от челноков, проходивших близ горы, и в те времена я покидал ее чаще. Так что… стоило мне услышать искаженную слухами историю вознесшегося наследного принца Саньлэ, услышать о поветрии и… догадаться, что… Белое Бедствие действительно участвует, я поспешил посмотреть на масштаб происходящего лично, — тихо говорит он, прямой как сосна, заложивший руки за спину, все ещё медленно мыслящий под греющим под рёбрами вином, но прекрасно выдерживающий только ту долю откровенности, которую мог себе позволить. — Я… был расстроен. Вернулся из тех земель и лёг спать, и спал столетиями, мучимый кошмарами о том, что я видел. Просыпаясь лишь чтобы запить очередной кошмар ледяной водой или завернуться в одеяла сильнее. Я не был жертвой поветрия, хотя кошмары об этом мучили меня не один десяток дней, которые слились в одну нескончаемую ночь. И не был жертвой… ни в каком смысле. И сейчас я услышал, что ею меня называют. Что Вашему Высочеству приписывают мою смерть, и делают из меня мстительного духа, тюремщика, сторожевого пса. А я таковым не являюсь. И не хочу… чтобы Вы думали, что я здесь из-за этого. Его перебивают на полуслове. — А ты не думал, скольких поветрие действительно погубило? — спрашивает Цзюнь У, ни капли не вкладывающий в эти слова. — Не думал, скольких убил я сам? Думаешь, там уже есть разница, одной жизнью больше, одной жизнью меньше? Цзинь Сичэ молчит. Стальной взгляд заживо режет его лицо. — Я… не об этом, — неожиданно твёрдо говорит он. Цзюнь У цепляется за едва видный, но блестящий в темноте прорезей маски взгляд. — Я хочу, чтобы Вы знали. Я здесь не из-за мести. Я здесь не для того, чтобы проследить, что Вы не сбежите. Я здесь не для того, чтобы служить Вам напоминанием о Ваших ошибках. Цзюнь У едва заметно дёргает бровью. — В таком случае, — говорит он. — Ты ни капли не приоткрыл завесу замысла, зачем же ты здесь. Но хотя бы на этот вопрос Цзинь Сичэ знает ответ, и знал его годами. Столетиями. Тысячелетиями. — Я здесь для Вас. Вы не нуждаетесь в этом, но, возможно, это хотя бы немного Вас позабавит. Или что-то Вам расскажет. Выслушавший его наследный принц не выглядит настолько жестким и резким, каким выглядел в начале разговора. Теперь в его тронутом ночной усталостью лице появляется задумчивость, и он даже не стремится ее скрыть. — Хорошо, — наконец, говорит он. — Я услышал тебя. И запомнил, что ты никогда не страдал поветрием ликов. На последних словах звучит что-то, похожее на смешок, и Цзинь Сичэ не может в это поверить. Он кивает — и склоняется в извинении. — Мне жаль, что я потревожил Ваше Высочество в столь поздний час. Прошу, возвращайтесь в постель и не вспоминайте об этом разговоре. Мне… очень жаль, что я разбудил Вас. Цзюнь У качает головой. Взгляд его спокоен, а лицо нетронуто улыбкой. — Я рад, что ошибся в первоначальных выводах, — говорит он, Цзинь Сичэ, собравшийся было уйти, хмурится. — О каких выводах идёт-… — Ночное время. Неровная и медленная походка, потрёпанный вид и разбитая маска, а ты даже не утруждаешься, чтобы скрыть видимую часть лица. В таком виде вполне можно ожидать тебя, если кто-то из гостей все-таки окажется тебе не по силам, и ты придёшь об этом сказать, — замечает Цзюнь У, и Цзинь Сичэ замирает. Щёки его горят отчаянно. — Ох. — Но я рад, что ошибся в своих опасениях, — бывший Владыка качает головой. Цзинь Сичэ склоняется в ещё более низком поклоне. — Мне очень, очень жаль, — говорит он, глядя в пол. В голосе бывшего Небесного Императора звучит насмешка. — Я услышал, и я прощаю тебя. Иди, и приходи разделить чашку чая, когда проспишься. Общество Учителя не идёт тебе на пользу. Цзинь Сичэ не может с этим не согласиться. Возможно, завтра он сгорит со стыда, вспоминая этот разговор. Но это будет завтра.