Ювелирная работа

Первое, что встречает его — ледяное недовольство в тусклом темном взгляде, настолько ощутимое, точно грозовое напряжение воздуха перед бурей. Впрочем, честно сказать, Цзинь Сичэ был готов к этому. К этому нужно быть готовым, когда клянешься божеству в верности, ходишь вокруг да около, доказываешь всеми силами, что на тебя можно рассчитывать, а после исчезаешь без следа и предупреждения, без тени предательства или трагедии. Просто больше не приходишь. О, в том, что его отсутствие заметили, у него не остается ни малейшего сомнения. Впрочем… говорить об этой истории нужно с самого начала. И началась она с Мэя Няньцина. — …И тогда, помнится, достопочтенный советник Фэнянь поджег солому на крыше одного из домов, а дома бли-и-изко стояли, и вот уже вся деревня полыхает, — смеется господин Мэй, и смехом вторит его истории Цзинь Сичэ. Слушая истории советника, он понимает, как много всего упустил. Как много всего могло ждать его за пределами горы, как много историй и приключений он не встретил только потому, что заперся здесь в добровольном заключении. Но это понимание приносит не горечь. Это понимание столпом света греет ему лицо, сворачивается теплым комом где-то под ребрами, где давно уже не бьется сердце. Это понимание дает ему надежду на то, что, когда закончится заключение его Владыки, он сможет проследовать за ним, куда бы тот ни отправился. — И что же было дальше? — спрашивает он, улыбаясь. Карты на столе знаменуют ему неумолимый проигрыш через пару конов, но он даже не смотрит на это. Сыграть с советником партию-другую он приходит отнюдь не ради игры. Он и не знал, как соскучился в своем добровольном заточении по людям и разговорам, не вынуждающим его складывать из себя причудливый витраж. — А дальше что, а дальше ничего. Их дом чуть не разорился, когда выплачивал деревне причиненный ущерб. Во-о-от Вам, юноша, последствия чрезмерного употребления настойки, — скалится Мэй Няньцин в усмешке. Цзинь Сичэ хмыкает — открыто выражать эмоции без керамики маски на лице он все никак не может привыкнуть. — Неужели настолько крепкая была? Даже жалею, что в мирской жизни практически не доводилось пить ничего крепче чая. Работа такая была, не дай что, руки задрожат. — А что же сейчас? Работы прямо меньше стало? — заинтересовано спрашивает Мэй Няньцин и смотрит — в лисьих его глазах читается укол провокации. Цзинь Сичэ бы расстроился или разозлился бы — если бы был моложе на пару тысячелетий. Сейчас, когда он не просто обдумал это со всех сторон, а уверился в том, что он имеет, смирился с этим и даже начал своей жизнью наслаждаться, он только и поднимает руку, покачав головой с полуулыбкой. Кисть его выглядит уродливой в кружеве из кожи, в которую превратили его руки ожоги. Но он не стесняется этого. Ни перед кем, кроме, разве что, Его Высочества, но тот ни разу не обратил свой взгляд на его ладони, так что уровень неловкости за факт существования своих рук у Цзинь Сичэ уже не так зашкаливающе высок, как в первый год. Он сжимает пальцы — и видно, как ожоги натягиваются на его руках, как не до конца сжимается ладонь в кулак, как ограничены фаланги в сгибах. Цзинь Сичэ не пожалел ни секунды — стоит ли говорить, что сделал бы это еще сотни, тысячи раз, если бы потребовалось? — но никогда раньше никому об этом не говорил. А теперь, внезапно, точно лишившийся сковывающей печати, может. — После того, как я… очнулся. И осознал собственные силы. Ожогов у меня не было, несмотря на то, что я погиб при пожаре. Но позже… я спас нескольких детей из огня и вывез их за пределы государства, когда началась катастрофа. К сожалению, руки мои не восстановились. Может, в голове что не так, уж не знаю, будь я нормальным демоном, может, и не обжегся бы даже, но по факту теперь я этакий демонический калека. Даже и не знаю, что с ними потом стало, с теми щенками рода человеческого, что я вытащил. Совсем маленькие, они едва ли, наверно, помнили, что были жителями Уюна, так что за их сохранность я не беспокоился. Думаю, так и выросли в приемных семьях, где я их оставил, но, честно сказать, я ни разу после не проверял их. А вот возможности творить из металла что-то кроме, — он достает из рукава маленькую кирку, крутит ее в ладони. — Что-то кроме этого у меня больше, к сожалению, нет. Вот так забавно, согласитесь, раньше бы, при жизни, я бы жизнь отдал за способность находить металлы и самоцветы одним движением руки. А теперь мне это и даром не нужно, разве что с торговцами расплачиваться. Он вздыхает и видит, как в лице советника Мэя читается отнюдь… отнюдь не сожаление. В лице советника Мэя читается то самое выражение, какое у него бывает, когда еще на первом кону он получает исключительно необходимые ему карты. — А ведь я помню твои работы, — протягивает он, завершая расклад и собирая колоду. Конечно же, одержав победу, как же иначе. Но хотя бы не в первые три кона. Цзинь Сичэ учится. — Они были хороши. Ты не думал напомнить Его Высочеству, как ему шли украшения твоей руки? А вот это уже сильный удар — и его лицо выражает это, судя по вине, мелькнувшей во взгляде советника. Но сдержанной. Так смотрит лекарь, сдирающий присохшую повязку, обещающий, что дальше будет лучше. Цзинь Сичэ выдыхает. — Я пробовал. В первые столетия здесь я все пальцы себе изрезал и сжег, пытаясь сделать хоть что-то, что было бы на уровне моих старых украшений. Но металл кривится, пальцы не слушаются, а камни крошатся под неловкими движениями. Не выходит больше красоты. Выходит нелепое подобие. Мэй Няньцин, мудрый серебряный лис, качает головой. — Подарку не обязательно быть идеальным, чтобы значить больше, чем горы золота. Думаешь, Владыка Шэньу не мог позволить себе лучшие украшения трех миров? Тебе стоит попробовать. Заодно, может, наконец-то успокоишь его. Он спрашивает меня о твоем поведении на горе едва ли не каждый мой визит. Думаю, дело в том, что он начинает привыкать к твоему присутствию, отчего только сильнее опасается такого исхода, не зная, какие у тебя мотивы, и нужно ли ему это после… всего, что он пережил и сделал. Цзинь Сичэ наклоняет голову на бок, смотрит внимательно. Он понял, что именно имеет в виду советник — сам уже не раз ловил, как строго звучат редкие, совсем редкие в последнее время вопросы о нем самом от Его Высочества. Вот оно в чем дело… Кажется, старый лис вертит им как вздумается, и Цзинь Сичэ прекрасно чувствует это, но позволяет. В конце концов, не было еще случая, когда бы советник был неправ за последние два года в своих советах. — Я… подумаю. У меня есть… Эскизы. Но не более. Нужно подобрать материал, посмотреть, что сейчас носят, — бормочет он сам себе и запрокидывает голову, откидываясь на циновке. Советник Мэй разливает в опустевшие пиалы чай заместо вина. — Отправляйся в городок Цзиньиди, воистину славный торговый узел, сколько же там ты ювелиров посмотришь. Он располагается рядом с крупнейшими месторождениями серебра и золота. Можешь представить, каков там ювелирный фонд. Посмотришь и на модные тенденции, и на нынешние материалы, может, подчерпнешь для себя что-то новое, — обтекаемо говорит советник, и Цзинь Сичэ задумчиво хмыкает. Может быть… может быть, он и прав. …И, конечно же, он ни слова не сказал об этой экскурсии, когда вечером пил чай с Его Высочеством. Зачем ему знать? Его не будет пару-тройку дней, ну может, неделю. Он пропадал и на больший срок, когда нужно было к зиме купить тканей, или когда решил преподнести Его Высочеству на день Праздника Фонарей небольшой фонарь прямо в темницу. И это, на самом деле, стало большой ошибкой. Что он понял, только когда добрался спустя неделю до точки назначения. Он отправился в путь на изломе весны, когда снега начали сходить с горного хребта, а первые почки зазеленели на ветвях, и, наверное, он мог подумать об этом, когда проходил через все города на пути — то тут, то там шли фестивали, люди праздновали окончание сурового зимнего сезона и радовались тому, что на горизонте замаячило лето. Однако стоило ему переступить ворота Цзиньиди, оказавшись в пестром рынке фестиваля цветов, он понял, что он явно потратит здесь изрядное количество времени на изучение современного ассортимента ювелирных лавок. Мэй Няньцин оказался прав — город действительно был щедр на искуснейшие работы, и, ходящий от одного ювелирного дома к другому, Цзинь Сичэ — сейчас выглядящий, как господин в дорогих золотых одеждах с безупречным лицом и идеальной прической аристократа, — понимал, что за все то время, что он закрылся в своем добровольном богослужении, в делах его жизни прогресс сильно шагнул вперед. Глядящий на золотого павлина, каждое перо которого можно было рассмотреть по волокнам, а узоры были вплавленной мозаикой самоцветов, он не замечает, как его толкают в спину, и чуть не стукается головой о постамент, на котором павлин выставлен. — Эй, извольте-ка осторожнее! — недовольно вскрикивает он, оглядываясь, и видит, как толпу, среди которой он и затесался, разгоняет, точно кувшинки на пруду, тележка с груженными коробами. — Что это везут? — спрашивает он у кого-то из толпы, что приветствует телегу со свистом. — Ой, дяденька, что ж Вы, неместный штоле! Это материалы для конкурса ювелиров, что через два дня стартует, у меня племяш заявку завтра подаст. Что ж Вы, разве не ради Фестиваля Цветов из Металла и Камня приехали? — крестьянин смеривает его удивленным взглядом. Цзинь Сичэ качает головой, смущенный отчасти собственной неосведомленностью. — Я ювелир, приехал закупиться материалами издалека для крупной работы. Впервые здесь, — признается он. — Ой, ну коли вы ювелирных дел мастер, то почему бы Вам тоже удачу не попытать? Работа победителя ляжет на голову самому Владыке Императору! Цзинь Сичэ выгибает бровь. Единственный Владыка, на чью голову он согласился бы положить свою работу, явно к местному конкурсу не имеет никакого отношения, да и не уверен Цзинь Сичэ, что сам бы теперь мог создать что-то, что достойно на эту голову лечь. Однако… Чем дух не шутит, верно? — Не подскажешь, где здесь у вас ближайший приличный постоялый двор? — перекрикивая шум толпы, спрашивает он. Крестьянин на миг делает задумчивый вид, а потом машет куда-то поверх голов то тут, то там снующих людей. — Шагайте по Алмазной улице до самого Кварцевого квартала, не ошибетесь. — Благодарю, — он кивает и протискивается между людей в сторону, куда махнул крестьянин. Остается только найти здесь Алмазную улицу и через нее пройти к некому Кварцевому кварталу. А там уж, наверное, ему подскажут, как подать заявку, верно?..

***

Фестиваль длится ни много, ни мало, целый долгий месяц. Руки Цзинь Сичэ покрываются новыми шрамами, которые, однако, быстро подживают на старых, а пальцы его, несмотря на бессмертное тело, ноют вместе со спиной, а перед глазами все плывет — он и не думал, что ему снова понадобятся когда бы то ни было очки. Первый тур конкурса он завершает с победой — конечно, цветку, что он сплетает из серебра, с блестящими каплями алмазной крошки и лепестками из граната, далеко до работ его юности, но знатная дама, главное жюри тура, которому и предназначается работа победителя, в восторге от его работы, и, едва увидев изящный гребень и взяв его в руки, отказывается его отпускать. — Победитель найден, победитель очевиден, — говорит она, и толпа вторит ей радостным криком. Так о Золотом Господине, как его быстро прозвали в турнирной таблице, начинают ходить слухи на улочках. — А я слышала, что он приехал просить руки дочери торгового дома Феникса и Змея, — шепчется торговка фруктами, когда он приходит на рынок, чтобы прикупить кувшин-другой местного вина на пробу. — А я слышала, что он ювелир самого Императора под прикрытием, приехал искать себе ученика среди участников! Ты посмотри, сколько ему лет, уж верно, Золотой Господин давно женат на красавице себе под стать. Слушая перешептывания, Цзинь Сичэ посмеивается и думает, как бы отреагировали все эти люди, прими он на презентации изделия ко второму туру свой настоящий облик. Однако от небольшой шалости в виде принятия истинного облика его удерживает осознание того, что его эксперимент пойдет крахом, и нужно будет начинать сначала, и время здесь течет чертовски незаметно, а ведь миновала уже вторая неделя его отсутствия. Впрочем, думает он, Владыка едва ли заметит. А даже если и спросит, то господин советник наверняка вспомнит о своем совете, и объяснит, где же пропадает третий постоянный обитатель Тунлу. Заданием второго тура становится конкретный цветок. И пока другие участники тщательно собирают из камней и металла украшения с персиковым цветом, Цзинь Сичэ, думая о том, как бы могла смотреться в чужих волосах ветвь персикового дерева. И плетет удивительную заколку с плодами и листами персика на тонких изломах металла. — Казалось бы, тысячелетний демон, а разогнуться не могу, — скулит он после трех ночей непрекращающейся работы, когда наконец ложится на циновку, устилающую платформу. Он смотрит на свои руки, дрожащие от крайнего сосредоточения и труда последних недель, и сгибает их в кулак. И ему кажется, что фаланги сгибаются на пару крупиц сильнее. Он не становится лучшим — судьи комментируют его работу тем, что он не понял задание, но сам того не понимая, как, он выходит в полуфинал — где создает причудливый геометрический узор для дверных ручек, и аристократу-судье, которому в дом и предназначается изделие данного этапа, так нравится его работа, что Цзинь Сичэ оказывается в финале. И финальным заданием становится создание диадемы, что имитировала бы венок из весенних цветов и стала бы символом Фестиваля. Цзинь Сичэ тоскует так сильно, что едва ли может думать о чем-то другом. На эту работу дается более двух недель, но Цзинь Сичэ и не против. Он пропадает в мастерской от заката до рассвета, и под его руками рождаются листья и ветви, переплетения цветов и трав, и диадема с подвесками, которую он делает, заставляет всех помощников его мастерской присвистывать от удивления и напрашиваться к нему в ученики. Кажется, слух о том, что он ювелир самого Императора, закрепляется, и он даже рад — никто не пытается ограбить его мастерскую или испортить работу, материалы ему доставляют исключительного качества. Он доволен — сам и подумать не мог, как соскучился по работе. Конечно, теперь она намного труднее — он сам портит много заготовок, поэтому делает прозапас, чтобы на любом этапе была возможность исправить то, что его непослушные руки натворят. Но руки становятся все послушнее, а сам он думает только о чужих темных и тяжелых волосах, о серьезном взгляде и поджатых губах. О том, какой бы оттенок кварца подчеркнул бы бледные щеки, о том, как шрамы, оставленные поветрием, казались бы продолжением линий шпилек, и о том… Он, на самом деле, много чего думает. Но больше всего он думает о том, что отдал бы все, лишь бы иметь возможность примерять украшение в процессе работы на того, кому оно предназначается. Когда его работа занимает второе место, поскольку совершенно не идет солнечной летней красоте Императора даже по его портрету, Цзинь Сичэ покидает город, выплатив за нее огромные, на самом деле, деньги. Несколько воров преследуют его, но он одним пасом кирки, что не покидала рукава все долгие два месяца, раскидывает их по дороге, и вскоре Цзиньиди наполняется рассказами о том, как в Фестивале Цветов из Камня и Металла поучаствовал небожитель, чтобы создать из камней и серебра украшение для своей невесты, потому что услышал, что в Цзиньиди материалы такого качества, какого нет даже на Небесах. Пьесы об этом расходятся по городам быстро, и однажды достигнут даже окрестных городков по пути к Тунлу. Цзинь Сичэ представляет, сколько будет смеяться над ним Мэй Няньцин, когда услышит эту историю. Цзинь Сичэ чувствует, как глухая тоска отпускает хватку на горле, стоит ему миновать мрачное ущелье. Вид, который многим показался бы угнетающим и опасным, для него означает только то, что он почти дома. Такое долгожданное ощущение золотых искр под ребрами вдруг распознается им как счастье. Что ж, с удивлением для самого себя отмечает он. Кажется, все действительно слегка вышло из-под контроля. Он приходит к Владыке сразу, в этот раз даже не спускаясь к себе в родные жаркие подземелья, и предвкушение одной возможности увидеть его божество обжигает лицо пламенем, точно сама Медная Печь раскрыла перед ним пасть. Когда он достигает кованных решеток, он не скрывает звук шагов, и с удивлением обнаруживает, что Владыка уже ожидает его. Стоя. Сложивший руки на вышитом поясе. Цзинь Сичэ сразу понимает что-то не так, стоит ему бросить взгляд на лицо Цзюнь У. Несмотря на то, что он успел надеть маску Смотрящего, кажется, его опасливое удивление становится ощутимым, потому что молчание прерывает именно Его Высочество. — И что у тебя? Голос Владыки звучит вкрадчиво, опасно, настолько отстраненно, что Цзинь Сичэ чувствует легкое недоумение вперемешку с напряжением. Неужели что-то случилось? Стоило сначала зайти к советнику Мэю?.. — Я… прошу прощения за беспокойство. Я… не вовремя? Ваше Высочество собирались отдыхать? — уточняет Цзинь Сичэ, и его тревожный ищущий взгляд вцепляется в чужое лицо, сразу подмечает и складку в уголке поджатых губ, и пасмурное недовольство чужого взгляда. Владыка звучит так, будто ему плевать, но Цзинь Сичэ чувствует чужое раздражение кожей. — Я отдыхаю последние два года, как ты уже мог понять. Мне нужно повторить вопрос? Несмотря на то, что, по сути, Цзинь Сичэ старше наследного принца Уюна на два десятка лет, и тот мог бы быть если не его сыном, то младшим братом по возрасту, он ощущает себя, точно его отчитывает Старший. И он совсем не может понять, из какого соседского сада на этот раз украл яблоки. — Простите, — повторяется он и убирает руки за спину. Взгляд его выцепляет собственную шаль, сложенную на пороге темницы, приготовленную к тому, чтобы он, очевидно, ее забрал. Как давно приготовленную?.. — Я не совсем понимаю вопрос. — Сначала ты исчезаешь. Без предупреждения. И следов. На несколько месяцев. И возвращаешься, очевидно, не собирающийся даже принести извинения. Поэтому я спрашиваю, что за серьезная причина такая была у тебя… чтобы ты решил вернуться? — то, о чем именно Владыка спрашивает его, на миг бьет как пощечина. Цзинь Сичэ замирает, отступает от решетки на шаг под внимательным взглядом — и, точно следом за ним как привязанный, шаг к решетке делает Владыка Шеньу. И на это самое мгновение сразу становится ощутимо, кто именно находится по ту сторону. Вот оно, Четвертое бедствие. Вот он, непревзойденный Небесный Владыка. — Боишься? — с раскатистым пренебрежением уточняет тот, и уголок его губ дергается. Цзинь Сичэ, вдруг понимая, что его отсутствие не просто заметили, а обдумали и пришли к выводам. И выводы эти явно Владыку не устроили. Это неожиданно и радует его, и в то же время приводит в глухое сожаление. Пока он был в дороге, он думал о том, что преподнесет признание чуть позже. Что сейчас проведает Владыку, может, разделит с ним пиалу чая и расскажет о путешествии, а подарок, раскрывающий его с головой, преподнесет позже. Но, кажется, момент выбирает не он. — Ни в коем случае, — мягко говорит он и снова делает шаг вперед. Чужой взгляд выискивает его глаза в маске Смотрящего, и Цзинь Сиче думает о том, что и момент снять маску наступил. Но сначала… Сначала признание. — Мне жаль, если мои действия показали… некую двойственность, Ваше Высочество, — мягкость его тона источает сожаление, и он делает шаг и подходит еще ближе, останавливается прямо напротив решетки. — Мой путь лежал очень далеко, и я с удовольствием расскажу Вам об этом приключении, но для начала. Я хотел бы, чтобы Вы приняли мои подарки. Ладонь его, снова не сокрытая заклинанием, демонстрирующая все шрамы, ныряет в рукав, и взгляд Владыки, нечитаемый и жесткий, прослеживает за ней. А потом цепко вцепляется в парчовый мешок, изнутри прошитый бархатом. Для финалистов знать Цзиньиди не поскупилась. Чуть погодя, Цзинь Сичэ протягивает его через решетку, и на секунду ему кажется, что ударом руки Владыка выбьет дар из искалеченной ладони. Но вместо этого осторожно забирает, все еще настороженный точно дикий кот. — Что здесь? — Цзюнь У берется за завязки мешка. — Мой подарок. Я сделал это для Вас. Мне кажется… я узнал Вас достаточно. Теперь и Вы можете узнать обо мне немного больше. На лице Его Высочества едва ли можно что-то прочесть, и Цзинь Сичэ, параллельно с тем, как Цзюнь У развязывает мешок и извлекает на свет искусную работу, которой впору красоваться на голове Небесного Владыки во дворце, а никак не здесь, в тусклой темнице в недрах проклятой горы, расстегивает серебряные застежки безликой маски. — Я больше не хочу быть наблюдателем. И куда бы Вы не проследовали, когда закончится Ваше заточение, если Вы позволите, я последую за Вами. Слова, что он обдумывал, наверное, с самой своей смерти и до последней секунды работы в мастерской в финале Фестиваля, ложатся на язык так легко, словно слова приветствия. — Я узнаю эту работу, — тихо говорит Владыка и поднимает взгляд. Цзинь Сичэ улыбается уголками губ, и во взгляде его читается настолько безграничное тепло и принятие, что едва ли Его Высочество когда бы то ни было еще ожидал увидеть это от кого-то, кто знает его историю. Но Цзинь Сичэ знает ее с самого начала. И это решает все. — Здесь есть парадная заколка с подвесками, более домашний вариант на выход, и совсем простой гребень, чтобы Вам… Было удобно пользоваться им здесь. Надеюсь, что для каждого из украшений настанет свое время. Раньше я сделал бы их куда лучше, думаю, Вы помните. Но… Он поднимает одну из искалеченных ладоней. — Сейчас, чтобы вернуться к тому уровню, мне потребуется время. Надеюсь, Вы дадите мне его? Цзюнь У, лицо которого окаменело маской еще более нечитаемой, чем маска Смотрящего, размыкает губы и, прежде чем ответить, выдыхает. — Я дам, господин Канарейка. Я его Вам дам. Осмелевший как тот, чья жизнь и посмертие замкнулись в цикл на этом мгновении, Цзинь Сичэ протягивает руку сквозь решетку вновь. И удара снова не следует, как не следует и игнорирования. Владыка прикасается к центру ладони, который изрыт ожогами сильнее всего. — И как же тебя все-таки зовут? Я знаю, кто ты, но, боюсь, имена того времени из моей памяти стерлись, — тихо, спокойно, но чрезмерно задумчиво спрашивает Цзюнь У. Чувствующий себя вознесшим молитву, Цзинь Сичэ прикрывает глаза. И наконец, называет свое имя. Владыка, подняв взгляд на его лицо, спокойно смеется.