В сотый раз на повторе // Пожалуйста, пой со мной
16 октября 2022 г., 14:44
Просыпается Лиза одна и долго-долго лежит, кутаясь в одеяло, пока в голове проносятся картинки вчерашнего странного вечера. Мишель на самом деле ложится с ней спать; Мишель, как раньше, по-свойски нагло прижимает к себе — абсолютно по-дружески утыкается носом в спину, опаляя горячим дыханием бледную кожу, и, на удивление, очень быстро засыпает.
Лиза этим похвастаться не может — Лизе, как обычно, страшно и холодно, а ощущение ледяных пальцев на рёбрах делает, кажется, только хуже. Перед сном она шёпотом, лишь бы не разбудить уже задремавшую Мишель, как обычно бормочет свою несчастную мантру, а засыпает только, увы, через пару часов, просто-напросто отключившись из-за накатившей усталости.
А ещё спустя какое-то время резко поднимается на кровати — ведь ей снова снится один и тот же чёртов сон.
Мишель реагирует моментально: приподнимается, смотрит обеспокоенно, бормочет сонное: «Ты в порядке, Лиз?»; Лизе становится стыдно и горько. Гаджиева, не поленившись даже, притаскивает с кухни стакан воды, а потом ещё долго не даёт себе уснуть, прислушиваясь к размеренному дыханию рядом; лишь бы убедиться, что всё в порядке — лишь бы сделать так, чтобы она была в порядке.
На утро Лизе чертовски стыдно, а ещё она прекрасно знает, что Мишель просто встала и ушла с наступлением утра, не дождавшись даже, пока Андрющенко проснётся. Это, в целом, логично — ничего другого от людей Лиза уже давно не ждёт, — но всё равно слегка неприятно.
Лиза думает, что не стоило ей всё-таки дверь вчера открывать, а пока идёт на кухню, шлёпая по полу босыми ногами, то параллельно проклинает алгоритмы работы инстаграма, свои кривые руки и неумение обрывать связи с людьми раз и навсегда.
— Доброе, — мягкий голос заставляет Лизу чуть ли не подпрыгнуть от испуга.
— Твою мать, ты… — Андрющенко выдыхает, прячет лицо в ладонях. Затем бормочет тихонько: — Ты что тут делаешь?
Мишель смеётся, в удивлении приподнимая брови:
— А куда я должна была деться, по-твоему?
Лиза отнимает от лица руки, вопросительно смотрит на девушку, чуть улыбается.
Затем пожимает плечами:
— Ну, куда-нибудь…
Мишель подходит ближе, привычно протягивает руку, треплет чёрные волосы, затем, наоборот, чуть приглаживает.
— Никуда я не денусь, — шутит бессовестно и склоняет голову, не сумев сдержать мягкую улыбку.
Лиза от неожиданности даже дышать забывает, чувствуя, как сердце, упрямо разгоняясь, отбивает барабанный ритм.
***
Мишель в итоге всё-таки уходит; объясняет это тем, что у неё, вообще-то, дела, и что не зря же она, в конце концов, в Новосибирск приехала. Торжественно обещает вернуться вечером, и Лиза теряется в чтении, лишь бы время начало идти хоть чуточку быстрее. Время двигается, конечно, но крайне медленно, и Андрющенко, придумав всё-таки, как его скоротать, достаёт из шкафа изрядно запылившуюся старую гитару. Играть она не умеет; так, знает пару аккордов, да и те, чаще всего, ставит неправильно. Поёт тоже не очень — юношеское увлечение Земфирой и Арбениной так и не переросло ни во что серьёзное. Гитара расстроенная, а особенно грустные звуки она издаёт в тот момент, когда Лиза по глупости ставит пальцы не на тот лад. Андрющенко чертыхается, матерится, перехватывает гитару поудобнее, оглушительно чихая от поднятых клубов пыли, и пробует снова. Именно в таком виде её и застаёт Мишель, что смогла освободиться чуть раньше. Лиза, словно бы в первый раз гитарой увлечённая, даже не слышит за вроде бы удачными аккордами лёгкой поступи бывшей одноклассницы. Гаджиева опирается на дверной косяк, смотрит на девушку с улыбкой, чувствуя, как внутри пресловутое тепло разливается; причём не такое тепло, что сжигает всё вокруг и на теле ожоги оставляет — нет, тепло будто бы от костра вечернего, греющее и заставляющее улыбаться гораздо шире положенного. Лиза ставит не совсем удачный аккорд — гитара издаёт крайне непонятный звук, — и Мишель, не сдержавшись, мягко смеётся. Андрющенко вздрагивает, упирается лбом в корпус и в одном предложении вдруг выдаёт такое количество матов, что Мишель даже удивлённо приподнимает брови. — Ого, — смеётся. — Иди к чёрту, — бормочет Лиза, тяжело выдыхая. — Так я уже здесь, — банально шутит Мишель в ответ, проходя в зал. Усаживается на пол рядом с Лизой, слегка дует на гитару, поднимая вверх клуб пыли, а после довольно смеётся, глядя на то, как Андрющенко смешно головой крутит в разные стороны. — Я дверь не закрыла, да? — глупо спрашивает Лиза, пытаясь перевести тему. Мишель усмехается: — Как видишь. И добавляет: — Ты не отвлекайся, играй давай. Лиза, кажется, до кончиков ушей краснеет — она ненавидит играть при ком-то, а в единственный такой раз получила только ворох критики и типичный укор в инфантилизме. Мишель замечает резкую смену эмоций; она тянет руку и чуть касается волос, убирая их с лица, — Лиза возвращает благодарный взгляд и замирает вдруг. Мишель смотрит на неё как-то иначе, а, может быть, и всегда так смотрела, просто Андрющенко этого упорно не видела, утопая в жалости к себе. Взгляд карих глаз Мишель бегает по бледному лицу, на секунду задерживается на губах, затем возвращается обратно, цепляясь взглядом; Лиза сглатывает. Лиза прекрасно понимает, что это всё значит — не маленькая ведь, — понимает, но не чувствует внутри ни малейшего желания снова опрометчиво кого-то к себе подпускать. Мишель отводит взгляд будто бы с большим трудом, прикрывает глаза, выдыхает. Затем улыбается вдруг, возвращая привычное выражение лица, и бормочет-просит на выдохе: — Сыграешь? Пожа-а-луйста. Лиза возвращает пальцы на гриф, зажимая струны; Лизе неловко и стыдно — она ведь и играть-то толком не умеет. В голове, как назло, крутятся аккорды одной-единственной песни, и Андрющенко, понимая вдруг, что вряд ли сможет когда-нибудь отказать этому просящему голосу, мягко бьёт по струнам. Гитара всё так же расстроенная, и Лиза в своих неумелых попытках пару раз сбивается, не попадает в такт, шипит что-то недовольно, но всё равно упорно играет. А когда руки наконец вспоминают знакомую мелодию и последовательность аккордов, то даже неловко тянет слова, путая куплеты местами. Мишель улыбается слишком широко; у Мишель внутри, кажется, поля цветочно-маковые расцветают, и ей почему-то вдруг так спокойно от этого неровно-хриплого голоса становится, что аж самой непривычно. Гаджиева где-то слышала эту песню: что-то популярно-ванильное, про сладкие апельсины и рассказы вслух — первый припев Мишель пропускает, а на втором еле слышно подпевает даже, заставляя Лизу удивлённо выдохнуть. Андрющенко с трудом допевает песню до конца, постоянно переводя глаза с гитарного грифа на Мишель, но как только ловит ответный прищуренный взгляд, в котором открыто плещется надежда на большее, то тут же стыдливо отворачивается, чувствуя мелкую дрожь, пробивающую пальцы. Лиза на выдохе бормочет, играя последний аккорд: — А дальше я слова не помню… И Мишель смеётся громко, запрокидывая голову. Когда Лиза отставляет гитару в сторону — и они с Мишель слегка касаются коленями, словно бы школьницы, — Гаджиева снова привычно треплет девушку по волосам. — У тебя талант, — усмехается, видя, как Лиза глаза закатывает, и добавляет: — Я, кстати, не люблю апельсины. Андрющенко машет рукой: — Да чёрт с ними, с апельсинами. — Я эту песню, кстати, всего пару раз слышала, и то случайно… — бормочет вдруг Мишель как ни в чём не бывало. Лиза резко поворачивает голову, недоумённо глядя на девушку: — Ты прикалываешься что ли? Гаджиева смеётся: — Нет… А что? Лиза аж на месте от нетерпения подскакивает; помещает руки девушке на плечи и слегка трясёт, пытаясь донести до неё всё своё возмущение. — Это же классика! — Андрющенко даже голос повышает. — Вот, не нужно было бы тебе уезжать, я бы тебе включила… Мишель довольно улыбается, чуть склоняет голову — в карих глазах плещется закат, пробивающийся сквозь старое пыльное окно, — и бормочет: — Так я могу и не уезжать. — Что?***
Лиза слабо понимает, чего Мишель добивается. Они всё так же каждую ночь спят в одной постели, а Мишель всё так же периодически двусмысленно шутит или взгляд пронзительных карих на лице Лизы задерживает — и отворачивается неловко, как только Андрющенко замечает. Иногда Мишель по ночам позволяет себе мягко-аккуратные касания, а Лиза сжимает зубы, старательно делая вид, что ничего не понимает. Лиза, конечно же, понимает — но ей до безумия страшно, а сил на то, чтобы всё-таки рискнуть, нет, — даже если речь идёт о Мишель. Свободное время они проводят по-разному: то Андрющенко, смеясь, учит Мишель ставить аккорды — а Мишель в итоге, психанув, посылает к чёрту и Лизу, и её расстроенную гитару; то вдруг Лизе что-то ударяет в голову, и она решает приобщить Гаджиеву к классической литературе, поэтому медленно и с выражением читает ей «Собачье сердце» Булгакова. Мишель в конце книги честно признаётся, что ни черта не поняла вообще, но фраза «В очередь, сукины дети, в очередь!» покорила её до глубины души; то Лиза всё-таки решает рассказать Мишель, что она потеряла, когда прошла мимо творчества Земфиры, и чуть ли не всю её биографию пересказывает, параллельно включая подряд все альбомы, начиная с самого раннего; через пару часов Гаджиева готова волком выть, лишь бы всё это наконец прекратилось. Лиза не задаёт лишних вопросов, когда Мишель пропадает где-то целыми днями; Лиза прекрасно знает, что Гаджиева обязательно вернётся под вечер, предварительно отписавшись, — а Лиза, снова прочитав сообщение и не ответив, просто молча откроет входную дверь. Так случается и в этот раз: Андрющенко коротает время до прихода Мишель, вновь перечитывая — кажется, уже в двадцатый раз, — «Маленького Принца», когда в директ приходит привычное уже сообщение. mishelkiro скоо буду бля скоро Лиза смахивает уведомление, параллельно усмехаясь от забавной опечатки, а когда минут пятнадцать спустя слышит характерный звук, то откладывает книгу и лениво плетётся в коридор. И замирает — здесь что-то не так. На Мишель куча макияжа — и ей, вроде бы, идёт даже, но выглядит это всё равно непривычно; ещё у Мишель глаза какого-то чёрта серые — а у Андрющенко в этот момент, кажется, случается сбой в матрице. — Что с тобой? — бормочет Лиза недоумённо, шагая вперёд. Мишель тоже делает неловкий шаг и, чуть покачиваясь, цепляется за косяк, а после порывисто Лизу обнимает, прижимаясь ближе. — Приве-е-ет, — тянет. Лиза закатывает глаза: — Какого хрена? Что за повод? Мишель чуть отстраняется, глупо-виновато смотрит на девушку, качает головой: — Никакого… Затем, подумав, добавляет: — Ну, кроме тебя, Андрющенко. Лиза хмурится; она аккуратно давит Мишель на плечи, заставляя её чуть отстраниться, и смотрит недоумённо, чуть склонив голову. Мишель в таком виде выглядит крайне непривычно, а эти её неуместные серые глаза похожи лишь на глупую попытку спрятаться от реальности, хотя Лиза может признать всё-таки, что Гаджиевой идёт. Идёт бежать от реальности. — О чём ты? — бормочет Лиза, хотя, сама, кажется, прекрасно всё понимает. — Бесишь, — фыркает девушка, резко вперёд двигаясь. Лиза ничего не успевает понять: в одну секунду её искусанные губы вдруг накрывают губы Мишель — а Андрющенко только чувствует, как её глаза в удивлении расширяются, и резко упирается ладонями девушке в плечи, заставляя отстраниться. — Что ты… — невысказанный вопрос тонет в каком-то странном, даже немного истеричном смехе. — Ты издеваешься, да? — Мишель делает шаг назад и, в попытке защититься, скрещивает руки на груди. — Я… — Лиза взгляд старательно отводит, лишь бы в глаза не смотреть; лишь бы ни в коем случае не позволить себе расслабиться. Мишель выдыхает рвано: — Ты, блять… Откидывает волосы с лица обеими руками, пытаясь сложить слова в предложения. — Ты мне просто скажи, слышишь? И я уйду, и всё, я… Сколько можно, Лиз? Андрющенко стыдливо выдыхает, неосознанно заламывая пальцы, и кусает нижнюю губу, не найдя в себе сил даже на то, чтобы сказать хоть что-нибудь. — Я же тебя… — Мишель продолжает рвано, так и не дождавшись ответа. — Я с самого своего выгона ждала, когда ты напишешь, понимаешь? И сейчас это всё, я… Мишель, кажется, сама на себя злится и сжимает с силой зубы, стараясь не дать выход чересчур жалким эмоциям. — Блять, — банально шепчет Лиза на выдохе, подходя чуть ближе. Понимает наконец, что наделала своим бездействием; видит на лице Мишель моментально сменяющиеся эмоции — от надежды до разочарования — и сглатывает, выдыхая. — Я хотела написать, — бормочет еле слышно. И добавляет: — Каждый вечер хотела. Мишель не верит, кажется; Мишель упрямо вертит головой, проводя рукой по щеке, — и Лиза протягивает ладонь, пальцами вытирая слезы. Ей почему-то совсем не хочется, чтобы Мишель плакала. Тем более из-за неё. — Тогда почему ты… — Гаджиева путается окончательно и понять не может: то ли дело в выпитом алкоголе, то ли в девушке, чья татуировка на шее врезается в память ещё в первую их встречу. Лиза делает шаг вперёд, шепчет растерянно: — Я… Мне пиздецки страшно, веришь? Мишель даже слегка усмехается от неожиданной искренности, кивает: — Верю. Мне тоже. Лиза сглатывает, чувствуя, как внутри все выстроенные трёхметровые стены трескаются, помещает ладонь на щёку Мишель, замечая, как девушка вздрагивает и глаза прикрывает от этого простого прикосновения. — Тебе это не нужно, — бормочет. — Ты же со мной ёбнешься… окончательно. Гаджиева смеётся, не отвечая, а затем, не выдержав, всё-таки тянется вперёд, наконец девушку целуя. И Лиза отвечает. Неловко, неумело где-то — сто лет ни с кем не целовалась, господи, — но всё-таки отвечает. Мишель в поцелуй дышит рвано; от Мишель пахнет дешёвым алкоголем и шоколадным чапманом — Лизе, в целом, нравится. Гаджиева нетерпеливо поцелуй углубляет, вызывая у Лизы выдох удивлённый, и шагает вперёд слегка, а Лиза неожиданно вдруг упирается лопатками в стену в коридоре. Ситуация принимает чересчур откровенный оборот: Андрющенко не успевает даже как следует всё осмыслить, а руки Мишель уже, какого-то чёрта, оказываются у неё под майкой, бледную кожу царапая. Мишель дрожит вся, торопится: то ли от вина, вместо крови по венам бегущего, то ли от осознания того, что всё это и правда на самом деле происходит, то ли от неуместных чувств, что грозят, кажется, через край выплеснуться. Лиза сглатывает, чувствуя, как по спине дрожь проходит от умелых прикосновений, и губу нижнюю с силой прикусывает, когда Мишель поцелуй разрывает и по татуировке на шее языком проходится медленно. Мишель всё ещё пьяная, не верящая; Мишель руками холодными по телу бегает, кожу на шее нетерпеливо прикусывает, бормочет это дурацкое, до одури пошлое: «Хочу тебя, слышишь?». Лиза слышит; и Лизе приходится собрать всё своё самообладание, чтобы осторожно попросить девушку остановиться. На Мишель осознание накатывает волной резкой — и она, господи, аж отпрыгивает от неожиданности, но Лиза цепляет её за запястье, тянет на себя обратно, прижимает, а после, прямо в глаза глядя, оставляет сначала аккуратный поцелуй на уголке губ, а после несколько по линии челюсти. Сама тяжело дышит, руки в кулаки сжимая, и реакция такая её крайне удивляет. Мишель, кажется, примерно в таком же состоянии — смотрит на Лизу пьяно-растерянно и, судя по всему, вообще слабо понимает, что дальше делать в такой ситуации. Андрющенко бормочет, саму себя за эти слова проклиная: — Я… Не сейчас, ладно? Мишель хмурится; у Мишель на лице выражение полного недоумения, и она сглатывает шумно, понимая, что, кажется, переборщила. — Прости, — шепчет, зрительный контакт не разрывая. — Это слишком, я… — Нет, — Лиза смеётся даже от этой глупой пьяной искренности, качая головой медленно. — Я просто не хочу… Чтобы всё так. Лиза ловит себя на мысли, что не хочет просто по-тупому переспать с Мишель по пьяни; ей вдруг, на удивление, хочется по-другому. Мишель непонимающе хмурится, не отвечая; Лиза продолжает: — Давай сейчас ты ляжешь спать, ладно? А завтра с утра мы поговорим. Гаджиева стыдливо щурится, взгляд отводя. — Хорошо? — мягко переспрашивает Лиза, вновь проводя кончиками пальцев по щеке девушки. Мишель сглатывает, но, в итоге, кивает.***
Засыпают они привычно вместе; правда перед сном Мишель смывает макияж и линзы эти свои серые снимает, а Лиза только довольно бормочет: «Другое дело», когда притягивает девушку в свои объятия. Все привычные им обеим касания вдруг приобретают абсолютно другой смысл; Лиза вздрагивает от этих вездесущих холодных пальцев, что мягко ложатся ей на талию, и дёргается от горячего дыхания на шее, старательно игнорируя неприличные картинки в голове. Господи. Мишель засыпает моментально, а Лиза ещё долго в бессилии сжимает ладони в кулаки, чувствуя, как внизу живота характерно тянет от неожиданно-резкого недостатка прикосновений. Андрющенко с трудом засыпает уже ближе к утру, всухую проиграв собственному разуму, — а когда просыпается, резко открывая глаза от очередного кошмара, то сразу же понимает, что в квартире она одна.
