в середине она перерезала вены

после Ведьма глухо стонет, привычно и болезненно загоняет ярость из пальцев в ладони, и выше, глубже, дальше, и не позволяет себе ни чувствовать ее, ни думать, что Лора делает это специально… Нет. Лора злится и злит. Лора вызывает желание умолять. Все мучительно, так мучительно в эти дни, и ведьму утешает, что сегодня у нее запланирована встреча с другими. Ярость исчезает. Становится чуть легче. — Любое желание, — повторяет она тихо и садится на скамейку рядом с Лорой. Теперь это не обман, не уловка, теперь желания не ограничиваются богатствами или красотой. Что угодно. Лора опускает кружку на скамейку с такой силой, что та разбивается. — Все, что ты захочешь. — Любое? Все, что захочу? Ок, давай проверим тестовое — я желаю, чтобы ты оставила меня в покое. Вот прямо сейчас. Замолчи. Не заканчивай эту фразу, не начинай следующую. Просто отстань от меня. — Послушай же… Лора горько смеется. — То есть, все как обычно? Любое желание означает только то, которое устраивает тебя? — Конечно, нет. И я уйду, только позволь мне договорить… Неудачная фраза. Ведьма прерывает сама себя, но Лора все равно взрывается.  — Я ничего не могу сделать, чтобы тебе не позволить! Ничего, что я делаю, или делала, или могу сделать — ничего тебя не останавливает. Ты всегда договариваешь, каждый раз! Ведьма это понимает, разумеется, понимает. Вся сила — у нее. У нее вся власть, все могущество. Но ей ведь так не кажется! И ведьма хочет, чтобы и Лора это понимала, и чтобы она исполняла ведьмины прихоти, и чтобы они вернулись к тому счастливому, что было прежде, и чтобы Лора… Это высасывает все силы. до У ведьмы завелся целый совет, которому она жаловалась на Лору. Три русалки: две древесные и речная, сосновый леший, в лесу которого они обычно собирались, и парнишка, которого давным-давно зарезали на лесной дороге разбойники, а он так на это рассердился, что решил никуда из леса не уходить, и слонялся теперь по разным лесам, но никому не мешал, и его не трогали. В этот раз к ним присоединилась еще и болотная русалка — из торфяных, сухая и хрусткая, рыжевато-угольная. У нее была только верхняя половина тела: голова, руки, торс, — а вместо нижней был обломок скелета. Русалка слушала хорошо, внимательно, и ведьме понравилось рассказывать ей свою историю сначала. Но рассказывай ни рассказывай — ведьма болтала, и какие только места и существа не были наслышаны о ее спесивой смертной — от морского берега и до болота, от леших до сбитых на трассе зверьков — лучше оно не становилось! — Я не хочу высказать неуважение, дружка, — медленно, как все сухие, прошелестела болотная русалка, — но отчего тебе не заколдовать ее, чтобы она делала, как тебе хочется? Ее сразу пихнули в бока — древесная русалка с одной стороны, зарезанный парнишка — с другой. Русалка сразу поняла, что сказала что-то не то, вся сжалась и принялась кланяться, хрипеть извинения, но ведьма со вздохом махнула рукой. — Не могу я ее заставлять, — сказала она русалке, и та будто что-то поняла, сочувственно ухмыльнулась в ответ. Разумеется, ведьма могла, не было у Лоры никаких возможностей, способностей и знаний, чтобы противостоять. Вот только одна идея опоить или набросить чары, чтобы Лора стала послушной, или испугать так, чтобы она и думать перестала о сопротивлении — от таких мыслей ведьме становилось не по себе. От них она начинала яриться на себя, а это разве дело? Не дело. Так и выходило, что она могла, но одновременно никак не могла заставить Лору. Да уж. Впрочем, ведьме не хотелось об этом! Ей хотелось о том, как Лора безо всякой магии меняла мир вокруг. Когда она спала, изменения остановились в ее комнате, но теперь, когда она проснулась и ходила по всему дому, поменялось и другое. Рядом с ее комнатой появилась еще одна — отдельная ванная-уборная, с душевой и целым стеллажом баночек с кремами и маслами, с гелями для душа и шампунями. Недавно, когда Лора выскочила из дома в ярости и сквозь зубы попросила ведьму не трогать ее хотя бы час, ведьма поднялась в новую комнату и открыла, перенюхала все банки, лизнула содержимое каждой. Везде хоть немного, но был мусор, и ведьма плевалась, вытирала язык и думала, что могла бы делать для Лоры такие же кремы и бальзамы сама, и делать их лучшими или совсем такими же, но она уже знала, что энтузиазма на свое предложение не встретит. Под конец того часа у ведьмы разболелась голова, распух и покрылся язвочками язык, и больше всего хотелось растворить все эти банки и не вспоминать о них больше. Но они нравились Лоре, и ведьма не стала. Ее саму привлек один аромат — горько-медовый гель для душа, который задерживался на коже Лоры, будто карамелизовался на ней, ведьме хотелось лизнуть и попробовать. А иногда хотелось сказать об этом Лоре, но ведьма чувствовала, что Лора в ответ просто перестанет пользоваться этим гелем для душа, хотя и ей он нравился, она выбирала его чаще прочих. Когда Лора вернулась домой — ледяная, с промокшими ногами, мрачная — ведьма молча заварила чай. Травы, горький мед (настоящий, не смесь с мусором из банки!), вместо воды — бульон из костного мозга, чтобы Лора набиралась сил. Ведьма подала чашку Лоре, и та взяла, даже кивнула в знак благодарности. И впервые не ушла, осталась стоять в дверном проеме кухни. Чтобы не спугнуть, ведьма не начинала разговор, делала вид, что хлопочет по кухне. “Хлопотать” ей было нечем, всем здесь занимались дети, поэтому ведьма сыпанула на стол риса и гречки, перемешала, уселась и принялась сортировать. Зерна — в одну кучку, крупу — в другую. Лора смотрела на это, хмыкнула и уселась напротив. И присоединилась! У ведьмы было полно вопросов, но она молчала, только спросила, когда Лора допила чай, налить ли еще. — Можно, — ответила Лора, — спасибо. Можно меда чуть больше? Я люблю горький. — Конечно, сколько хочешь. А липовый тебе по вкусу? Он не горчит, но, может быть, ты хочешь попробовать?  Лора согласилась и согласилась, что липовый мед, белый, с мятным привкусом, — хорош. Это не было и разговором даже, но это было что-то. Тихий вечер, нелепое занятие, чай и то, что Лоре понравился ведьмин любимый мед. Всему этому ведьма была этому необыкновенно рада.  Об этом она советницам и советникам не рассказывала. Они были для другого, и ведьма продолжала жаловаться. Уборная, и гардеробная в спальне — это было одно. Совсем другим были изменения, которые приползли на кухню. Насчет плиты ведьма была согласна, индукционная была намного лучше печи, дети теперь пореже портили еду и вредили себе, реже сердили своими жалобами. И раковина с горячей водой тоже была хороша. И даже агрессивно пикающая микроволновка, которая показывала какое-то время и все время сбивалась из-за магии вокруг. Но вот холодильник ведьме не нравился. Ужасный! Отвратительно белый, высокий, он занимал место и все время жужжал. Ведьма терпеть его не могла. И она ненавидела то, как меняются в нем продукты, которые она ставила туда для Лоры. Трансформация проходила стоило закрыть и открыть дверцу заново. Яйца обрастали серой картонной упаковкой, миски с йогуртом превращались в пластиковые стаканчики с этикетками и сроком годности, орехи с водой смешивались в молоко, ягоды и зелень расползались по пачкам. Когда Лора доедала и допивала, упаковки исчезали или превращались обратно в то, чем были до холодильника, и ведьма злилась, каждый раз злилась — ну не полнейшая ли это глупость? зачем этот мусор, пусть он и исчезал, зачем? — но держала свои мысли при себе, чтобы поделиться ими с приятельницами, не высказывать Лоре. Ведьма закончила и выдохнула. Стало ли легче? Едва ли. А тут еще и леший — наглец — ухмыльнулся и вслух хихикнул! — Что? — раздраженно поинтересовалась ведьма. Леший поудобнее уселся на бревне, улыбнулся совсем широко и целое мгновение не отводил взгляд: — Ничего-ничего. Интересуюсь только вот, ты сама-то понимаешь, что не на девчонку свою злишься, не на привычки ее, не на смертный мусор, а на себя? Дом-то твой, твоей волей создан и оживлен. Ты его для нее хорошим сделать хочешь, вот и растишь там не грибы, а холодильники. Ведьма знала, как она могла не знать? Леший был прав — в этом. В чем он ошибся, так это в тоне, который выбрал. Будто не с ней, не с ведьмой говорил, а неизвестно с кем, с какой-то молодой и малоопытной особой. Ведьма внимательно посмотрела на лешего. У него изменилось выражение лица. Остальные мгновенно затихли. Ведьма скривила смертные губы и спросила: — А ты-то, дружок, понимаешь, что я сейчас с ней осторожна, и с детьми, чтобы за новыми охотиться не было нужды, и с домом, чтобы он не беспокоился? А злость, злость-то, милый, копится, и поет во мне, и ищет, на кого бы выплеснуться. Вокруг потемнело. Стало совсем тихо. Леший замер, и его лес замер вместе с ним. Ведьма могла пригрозить, что в следующий раз и ему, и соснам его ветки-то пообломает, но на этот раз прощает. Вот только она устала. Злилась. Не понимала, почему это вообще стало предметом раздумий, раньше ведьма жестоко расправлялась и за меньшее. Русалки тихонько расползались в стороны. Парнишка с перерезанным горлом бесшумно пятился прочь. Леший сидел с опущенной головой, с зажмуренными глазами. Не шевелился, не дышал. По телу его ползла смола. Раскаяние. Страх. Ведьма их любила. Единицы в их мире были более жуткими, чем она, и никому, даже старому дружку, не стоило об этом забывать. Ведьма подумала о том, как Лора оттолкнула ее руку сегодня, когда ведьма хотела всего-то снять нитку с ее свитера. Вспомнила все резкие слова, прерванные разговоры, захлопнутые двери. Каждый демонстративный вздох и отказ. Ведьма ухмыльнулась и стремительным движением отпустила смертный вид, стала собой. Она с наслаждением потянулась, заняла положенное ей место в пространстве. И обрушилась на лешего.