в середине она перерезала вены

после Начинается дождь, неожиданно холодный. Лора терпит капли, терпит град, ждет, когда дождь превратится в снег. Раньше она любила снег. Теперь она ничего не любит. Дождь становится сильнее, холоднее, поднимается ветер, и Лора вздыхает и возвращается домой. У двери осознает, что оставила в саду книгу, но не идет за ней, зачем? Скоро на полке появится новая, сухая и чистая, с закладкой на том месте, где Лора остановилась. Она идет к себе, не встречает ведьму — удача! Лора передвигается по дому медленно, осторожно выглядывает из-за поворотов, почти крадется. В этот раз ее отчего-то удивляет разница дома и ее комнаты. Ведьмин дом темный, зеленовато-пурпурный, уставленный безделушками: скелетами, лампами, фотографиями Лоры; оплетенный ветками, увешанный мутными зеркалами. Комната Лоры и ее ванная почти белые, пустые, ничего лишнего, сплошной свет и воздух. Контраст поражает. Впрочем, ненадолго. Пока Лора стягивает пижаму и кидает ее в корзину для белья, она размышляет о том, что ненавидит захламленный дом, он давит на нее ее, душит, и свою комнату тоже ненавидит, она напоминает о нормальном мире, о нормальной жизни. Лора знает, что может попросить ведьму изменить и дом, и комнату, но не просит. У нее нет сил играть в счастливую пару, которая придумывает идеальное жилье. Никогда не было. Ее знобит. Лора идет в душ, горячий, слишком горячий, но какое теперь дело. Мажется кремом из любимой когда-то линии с диким медом — горький запах, раньше она обожала горькие запахи. Теперь она выбирает его, потому что он достаточно сильный и ему удается маскировать ее запах. Лора не помнит, как пахнут чучела животных, но ей кажется, что она пахнет так. Как объект таксидермии. Поэтому же она снова переодевается — уже третья пижама за день. Они ей порядком опротивели, но ничего другого не хочется. Снова колет — жалко, что нет телефона, что не напишешь тем, с кем она раньше яростно спорила в интернете, что да, она феминистка, и да, она наряжается и красится для себя. Это не было для себя. У Лоры не было желания радовать ведьму своим видом — даже в лучшее время его не было — не было и настроения придумывать что-то для себя. Легкие пижамы сменяли теплые пижамы, пижамы со штанами или с шортами, с футболками или худи. Максимум, на что она была способна, — просить надписи или принты. Все. Лора одевается, спускается вниз. Ведьма топчется у двери на улицу. — Я скоро вернусь, — говорит ведьма. Лора безучастно кивает. — Извини за утро, — говорит ведьма. — Я постараюсь быть для тебя лучше, — говорит ведьма. — Я все исправлю. Все будет хорошо, — говорит ведьма. Голос звучит грустно, виновато, нежно. Ее поцелуи — осторожные, ласковые; касания ее языка — сводят с ума. Лора хорошо умеет притворяться. Она молчит. Она ничем не показывает ни то, что страшно сочувствует ведьме, ни то, что страшно хочет ее. Ни отчаяния, ни отвращения, ни ярости. Ничего не показывает. Она кивает. до Если бы Лора верила в ад, она бы не сомневалась, что попала в него.  Ведьма была вежлива. Ведьма старалась сделать пребывание Лоры (жизнь, не нужно было бегать от этого слова. Теперь Лора жила здесь) в своем доме комфортным. Ведьма была услужлива и заботлива. Ведьма не оставляла ее в покое. Лоре приходилось заставлять себя испытывать неприязнь. Она металась между очарованием и гадливостью, между возбуждением и желанием оттолкнуть. Она напоминала себе, что это неприемлемое поведение, что оно ей не нравится, а потом засматривалась на ведьму, заслушивалась — и приходилось напоминать снова. Лору все время тошнило. Вся еда застревала в горле, и Лора постоянно чувствовала давление на шее. Ей казалось, что это оттого, что еда здесь была не для нее, ей совсем не подходила. Она могла бы спросить у ведьмы, но не спрашивала. Ведьма была мила, нежна, предупредительна. Хорошо, что в первые дни Лора твердо решила, что никогда не согласится на ее просьбы.  Иногда ее удерживало исключительно это — ее давнее решение. В другие дни помогала злость. Лора пережила достаточно дискриминации и сексизма, все эти обязательные комментарии, взгляды, прикосновения — ну что ты злишься, с кем не случается? Нет, нет, не для того Лора убивалась на терапии, чтобы ее дурацкий бойфренд стал мудаком, стоило им только съехаться (глупо было продолжать злиться на это, но Лора злилась). И ни для того она училась заботиться о себе и гордиться собой, чтобы прислуживать ведьме, как бы та ни сводила ее с ума требованиями. Сопротивляться им становилось все тяжелее. Особенно, когда они с ведьмой стали ближе, и требования превратились в уговоры. Они сидели в гостиной. Лора лежала на диване, ведьма сидела на краю. Гладила ноги Лоры своих коленях, смотрела на огонь. Лора читала. Было уютно, тихо. Почти нормально. Почти. В книжке была шутка, смешная, и Лора рассмеялась. Ведьма спросила, что там, и Лора почти прочитала ей, но нет, вовремя остановилась и протянула книгу. Ведьма улыбнулась, душераздирающе печально. Лора вздохнула, но, пусть грустные улыбки действовали сильнее угроз, она держалась и сдержалась. — Ничего страшного не случится, если ты прочитаешь мне пару строк с шуткой. — Да? Я не уверена. И не уверена, что ты не попробуешь воспользоваться прецедентным правом. — Я даже не знаю, что это. Лора объяснила. Ведьма задумчиво пообещала, что нет, этот один раз не будет значить, что Лора согласилась всегда читать для нее, и нет, она не будет припоминать это из раза в раз. Лоре было слишком хорошо, чтобы спорить, и она почти согласилась. Почти. Ведьма сказала: — Я просто люблю слушать твой голос. Любовь была запретным словом. Ведьма произносила его, и Лора вздрагивала, каждый раз. Потому что все это, все что было между ними — каким бы впечатляющим, приятным, соблазнительным и захватывающим оно ни бывало — это не было про любовь. Лора осторожно убрала ноги с коленок ведьмы, отодвинулась. Ведьма, конечно, заметила. — Мы никогда это не исправим, да? — горько спросила она. Лору тянуло к ней, всегда тянуло. Она сдержалась. Перечислила: похищение, обман, одурманивание, попытки навязать свою волю — неизвестно насколько успешные. — Даже это, — Лора махнула рукой между ними, — что это, стокгольмский синдром? Скорее всего это моя психика пытается примириться с происходящим, найти что-то положительное в нем. Или это твои зелья? — Нет! — Нет? Пускай. Но даже если и так, я никогда не смогу быть уверена, понимаешь? По щеке ведьмы сползла слезинка. Блеснула красным — от огня или превратилась в кровь? Лору так тянуло, что почти становилось больно. Когда она трогала ведьму, ее не тошнило. Когда она трогала ведьму, ей не нужно было анализировать все вокруг, искать новые пункты в список, повторять те, что она уже сформулировала. Ведьма вздохнула и сказала, что Лора не замечала, не замечает, сколько всего ведьма делает и сколько не делает. Лора кивнула. Сказала: — Но ведь и ты не замечаешь, что уже сделала и делаешь со мной. Еще кровавая слезинка.  — И что теперь? — спросила ведьма. Уютный дождь снаружи превратился в мучительный град. Чайки кричали. Скрипели деревья. В соседних комнатах всхлипывали бесята. Лора позволила нитям, которые тянули ее к ведьме, захватить ее. Уронила книгу на пол, уселась на колени к ведьме. Обняла, прижалась лбом ко лбу. Прошептала: — Я не знаю.