Дух: связанные тьмой.

<< Елизавета Босараб Батори, приветствую светлейшую княгиню. Пишу вам, отвечая на заданные вами мне вопросы в предыдущем письме. Ранее вы хотели знать о состоянии своего мужа? Поясню коротко и ясно: сам он вполне себе в порядке. Но в связи со сложившемися обстоятельствами, мной был отдан приказ заключить его под стражу. Причина подобного решения должна быть предельно ясна и вам: он предатель. Я знаю что пару лет назад вы принимали у себя послов из Турции. С которыми ещё и был сам султан Мехмед. Но вместо того чтобы схватить их, вы скрыли это от меня. И отпустили врагов, что привело к упадку не только моей страны, но и вашей. И да: обратите внимание пожалуйста, что я написал не "нашей", а именно "моей". Потомучто вы, уважаемая княгиня, забыли о родном доме, раз допустили подобное. Вы - соучастница. И на ваши просьбы я всегда буду давать отказ. Мой вам совет: не возвращайтесь в Венгрию. Вам тут не будут рады. >> С уважением, король Матьяш Хуньяди. М. На этих строках, лишаемых последних надежд, прервалось письмо политического союзника. Который уже стал ей врагом. Елизавета выронила из рук исписанный лист бумаги. Тот скользнул по прогнившим доскам пола обведшавшего дома, и скрылся за тумбочкой. Сознание снова заполнили чужие голоса. Но она так привыкла к ним за эти тяжкие месяцы, что научилась попросту не обращать на них внимания. Как и на головную боль. — Его схватили уже на подходе к границе, — сообщает рядом стоящий Больдо — Я пытался толком разузнать побольше, но.. Всё как-то не полноценно. Словно те не разобрались и просто взяли, да бросили его за решётку. — Это месть.. Едва слышно произнесла моройка., — За отца.. Дампир понял её: тот был в курсе о конфликте Дракулы с предыдущим правителем Венгрии. Бросив короткий взгляд на Елизавету, страж заметил, как она подурнела от навалившихся трудностей: кожа словно набелённая белейшими белилами, губы сухие и потрескавшиеся, впалые щёки, небольшой образовавшийся горб на когда-то идеально ровной спине. Появилось даже пару морщин. И делало моройку на вид старше висящее на ней мешком платье, цветом похожее на грязь: длинной до пола, местами рваное с заплатками, закрывающее руки ниже згиба локтя до самых запястий, с высоким воротником и утеплённой желеткой из овечьей шерсти. Исхудавшие ноги были обуты в старые, продырявившиеся сапоги. Волосы были собраны в обычную косу, что свисала чёрной змейкой со спины ниже поясницы. Сам Больдо был одет не лучше: старая рубашка, штаны со складками, та же желетка. Подбородок зарос светлой щетиной. Раньше он брился остро заточенным ножом. Дела были плохи. И не только по бытовым делам. Иза каждодневного стресса ребёнок Елизаветы родился раньше срока аж на два месяца. Ей пришлось рожать в той же деревне. Где они представились местным, как приезжие с другого города. Роль мужа играл Больдо. Вилма представилась его сестрой, так как они с ним были более схожи во внешности. Ивана приняли как брата Елизаветы. Вадому как их мать. Остальных считали родственниками. Питалась бывшая княгиня кровью собственных стражей, поочерёдно. — Как там Михаил?. Тихо спросила моройка, медленно шагая кругами. Так она назвала третьего сына. Больдо промычавший утвердительное <<Хорошо..>>, начинает ходить за ней следом. Его тоже одалело отчаянье. Но они пока ещё не знали, к чему клонилась эта история. *** Год 1465: Она уже точно не помнила, как оказалась снова в столице. В которой жила как своя много лет. И чьи жители которой, теперь взирали на неё как на врага, которых та могла разглядеть за оконную решётку кареты. Её везли люди Мирчи. Прямо в сам замок, в котором она когда-то чувствовала себя самой счастливой. А чаще всего - несчастным созданием. Сутки назад их здали местные жители той деревни, в которой они укрывались два с лишним года. Те люди, с которыми они бывало ели за одним столом. С кем разговаривали об обыденных вещах. С кем.. Думать об этом было невыносимо. Люди - продажные твари. Это Елизавета усвоила слишком поздно. Больдо с Михнёй удалось скрыться. Ивана и Вилму оставили в покое. Вадому осталась присматривать за ними. Но солдаты непременно расправились бы так же, как и с другими стражами, если бы бывшая княгиня не согласилась здаться добровольно. Помимо угрюмых незнакомых мужчин, с ней в карете ехали её сыновья: Владислав и Михаил. Карета остановилась у знакомых ворот: резные прутья из железа тянусь к самому небу, угрожающе поблёскивая своими остро заточенными наконечниками. Один из мужчин открыл дверь кареты и вылез первым. После чего, не потрудившись спросить разрешения, грубо ухватил здоровой ладонью Елизавету и так же грубо вытащил наружу. От неожиданности моройка запнулась о ступеньку и чуть не упала. Зажатая в чужой руке кисть издала неприятный, тихий хруст. Но даже как следует поморщится ей не дали от лёгкой боли, потомучто тут же продолжали насильно тащить в нужную сторону. Следом вынесли на плечах и детей. Оказавшись внутри замка, Елизавета заметила, что всё поменялось: даже работающие люди были другими. Не одного знакомого лица. И все они взирали на них.. Равнодушно. В их глазах не читалось никакой ненависти. Но и ничего тёплого во взглядах различить было нельзя. Учуди они что - те сразу же их выдадут с потрохами. И даже совесть не замучает. Их встретил Мирча. Который старался вести себя как можно приветливее. Но угрюмое молчание жены брата заставило того понять, что он в любом случае теперь являлся врагом этой семье. Чтобы он не сделал. Да и молодой мужчина сам это прекрасно понимал. Хоть то и не хотелось принимать. Сначала их переодели с дороги. Затем приподнесли обильный обед. Но гордая моройка лишь носом повела. И детям запретила притрагиваться. И Мирча подал знак слуге, чтобы он испробовал блюдо на наличие яда... Ничего не случилось. Босараб доказал, что не собирался так подло травить родных племянников. И тогда дети накинулись на еду. Ведь маленький Владислав так давно не пробовал вкусненького! А Михаил и вовсе того не видел... Но Елизавета по прежнему отказывалась есть. И не брала ничего в рот до тех пор, пока не чувствовала, что вот-вот упадёт в обморок. Исчезнувшего Больдо с Михнёй продолжали искать. Елизавета с детьми осталась жить в замке, который теперь принадлежал Мирче. *** Год 1466. 6 Июля: Этот день был особенно жарким. Наверное потому, что наступило очередное лето. Или приезжий гость принёс с собой жару с востока. Елизавета сидела в своей комнате. И слышала доносившуюся музыку с улиц. Это приветствовали нанёсшего очередной визит султана Мехмеда. Рядом на диване, мирно посапывая, лежал маленький Владислав. На полу играл Михаил, с интересом перекатывая деревянную погремушку то в одну сторону, то в другую. По общепринятому правилу приличия она должна была выйти с сыновьями и поприветствовать гостей. Но вылезать из комнаты, в которой они чувствовали себя немного безопаснее чем в других местах, совсем не хотелось. Как и показываться на глаза тому: поверженной. Униженной. Сломленной. Хуже некуда. — Скорее всего он и не вспомнит о нас. Вопреки её доводам Мехмед как раз направлялся в их комнату, что распологалась на самом верхнем этаже. — Графиня, — он вошёл без стука. Тихо закрыл за собой дверь. Несмотря на то, что он обратился к ней по титулу, который при всём своём желании не мог отнять даже венгерский король (в первую очередь иза того, что тот являлся лидером людей, а не мороев), ей самой показалось слово оскорблением. Да и вообще любые слова, которые он произносил, были словно яд упрёка. Муж не раз говорил ей, что с ним общаться не очень приятно. И она уже давно в этом убедилась. Мехмед султан тем временем медленно, словно кобра, приблизился к дивану. Ближе к ней и её драгоценным детям. Но она не сдвинулась с места даже тогда, когда турок навис над её младшим сыном, что всё ещё продолжал беззаботно возиться со своими игрушками на полу. — Я-бы хотел побеседовать с вами наедине, — ровно произнёс Фатих, посмотрев на ребёнка. Малыш поднял на него свои золотисто-карие глаза, обрамлённые такими же светлыми ресничками, как и его вьющиеся белокурые волосы. Которые он скорее всего унаследовал от своей бабки Анны. О которой до сих пор ничего не было известно. Елизавета молча прижала к себе спящего сына. Она не желала расставаться со своими детьми в этом месте. Тем более при этом отвратительном человеке, что причинил столько горя их семье. Доверять в этих стенах уже никому нельзя было - всё изменилось. Но непоколебимый султан лишь так же молча подал знак стоявшей у двери служанке. Той не пришлось объеснять словами: женщина подошла к графине и протянула руки, чтобы взять спящего ребёнка. — Хс-с-с!. Елизавета зашипела на неё, обнажая ровные, белоснежные клыки. Служанка даже и бровью не повела. Ведь моройка не знала, что та ещё с детства встречалась с теми, кто будет пострашнее худеньких мороев. — Миледи, вы же не будете сейчас разводить спектакль? Осуждающе вздёрнул бровь Мехмед., — Я просто хочу обговорить с вами одно дело наедине. Не думаю, что детям то будет интересно. Настоятельно прошу не вести себя, как невоспитанная дикарка. Елизавета злиться ещё больше. Приходится применить силу, чтобы отобрать её от детей. И вот когда двое грузных мужчин увозят на себе кричащих мальчишек, моройская графиня готова в глотку вцепиться ненавистному человеку. И плевать, что сразу после она станет стригоем! Но её кипящий, словно горячий котёл, гнев одолевают следующие слова; — Это касается вашего мужа. Она не то чтобы полностью успокаивается, нет. Просто новостряет и без того чувствительные уши. — Как вы знаете, мы сейчас воюем с венграми, — начинает издалека мужчина — Думаю если нам удастся выйграть эту войну, а я уверен - наверняка удастся, — видимо почувствовав что вампироподобная женщина немного успокоилась, находит в себе смелость присесть рядом — То мы не только сможем в таком случае освободить вашего супруга из-под стражи, но и вернуть его домой. Трон он конечно назад не получит. Но зато вы снова все воссоединитесь. Мехмед замолкает, давая Елизавете возможность обработать услышанное. Та молчит долго, прежде чем ответить... — Всё это звучит так же сладко как и *Какаош Чига*. Слышали про такое национальное лакомство из моей родной страны? Шоколадные рулетики. Ради них в далёком детстве я и вставала как можно раньше по утрам, чтобы родителям досталось меньше. Но мама некогда не разрешала ей есть больше одного. Боялась, что её и без того стройная дочь испортит свою кипарисовую талию. И Елизавета частенько подворовывала их, пока остальные спали. — Но вам не нужно моё согласие на что либо, — продолжает моройка, смотря перед собой немного отстранённым взглядом — Вся власть в руках нанешнего Господаря. Я здесь никто.. Она на время замолкает... Затем произносит то, что заставляет Мехмеда признать, что его политическая противница не так глупа, как ему всегда казалось; — Что же вам на самом деле от меня нужно? Поворачивая к нему голову, она всматривается ему в глаза., — Да. Вы определёно ищете в этом свою выгоду. Но вот тут она немного загнула. Если и была ему выгода в том, о чём он хотел сделать ей предложение, то только в низком удовольствии.. Её морального унижения и его самоутверждения. Скользнув по ней каким-то оценивающим взглядом с головы до пят, султан рассмотрел плотно-сидящий на её стройном теле наряд: фиолетовый и нежнейший шёлк высшего качества, длинные рукава с не сильным ажуром по краям, не особо пышная юбка уходящая в пол, квадратной формы вырез с позолоченым арнаментом. Платье было достаточно скромным. И единственным из тех её личных вещей, которые сохранились, а не щедрые подарки предателя, было именно оно. Волосы были уложены в простую причёску. Из драгоценностей присутствовали только небольшие, золотые серьги. Она уже давно потеряла страсть к навешиванию на себя различных побрякушек. — Мне бы хотелось иметь удовольствие наблюдать, как восточный загар ляжет на вашу молочную кожу, графиня, — наконец ответил сидящий рядом мужчина. И одарил её многозначительным взглядом. Елизавета сначала не поняла... Моройка была уже не молода. Но по прежнему хороша. Возможно кто-то более молодой мог дать фору - в виде какой-нибудь султанской наложницы с востока. Куда ей и предлагали переехать. В качестве рабыни. Стать частью большого гарема. Который тот держал лишь для вида. А на самом деле бывал там не больше одного раза в три-четыре месяца. И то: проводил свои ночи только с самой красивой женщиной. И так же не больше одного раза. Одних и тех же он боле не звал в свои покои. Но графиня из рода Батори, породнившаяся с родом Дракулешти, была ему интересна вовсе не как красивая игрушка. Ему хотелось показать, насколько низко она опустилась. Доминировать. Контролировать. Сломать. Чтобы та поняла наконец: что она всего лишь женщина, которая может стать вещью любого влиятельного мужчины, в независимости от своего происхождения. — Хотите сказать, что если я перейду к вам в гарем, вы будете делать всё, чтобы вызволить моего мужа? Уточнила Елизавета, сцепив руки на коленях. Мехмед не шевельнулся. Нужды отвечать не было: она и так прекрасно всё поняла. Елизавета ещё какое-то время поразмышляла: она должна была удовлетворять чужое эго и мужские потребности, жить в совершенно другом и незнакомом месте, где она вообще откровенно говоря никто, где с ней могло произойти неизвестно что, оставить чужим людям своих детей, ведь тех без сомнений придётся бросить... Она могла рискнуть. Пойти на такие унизительные условия. Как когда-то Владислав пошёл на такое ради неё. Но у неё были дети. Которых она не хотела бросать не при каких обстоятельствах. — Нет, — это был её ответ. Коротко и ясно. После которого графиня незамедлительно поднялась со своего места и направилась к двери. Но вот только моройка не учла одного: Фатих привык получать всё, что только пожелает. У самой двери, когда она кладёт на железную ручку ладонь, её резко хватают сзади за волосы, портя тем идеально уложенную причёску. И отдёргивая, швыряют в центр комнаты. Она падает, сильно ударяясь выставленными локтями о пол. И пока обескураженная Елизавета пытается подняться обратно на ноги, её мучитель заперает дверь. Щёлк Один путь к отступлению отрезан. Но есть ещё окно! Вот только прежде чем она успевает до него добежать, её снова хватают чужие руки. И снова за волосы. Она уже может даже ощутить как ноют опустевшие луковицы, из которых было выдрано пару таких волосков. Но потом она перестаёт обращать внимание и на это: Мехмед с силой кидает её на стену. Вот тут она по настоящему радуется, что ранее приказала убрать чёртов китовый ус из этого платья. Иначе бы тот от такого давления треснул и вошёл ей в кожу с большой вероятностью. Самому турку видимо было не особо важно, поранился ли та. Он и без того не собирался щадить эту дерзкую упыриху. Елизавета уже радуется, думая, что тот решил просто избить её. Почему-то насилие ей было гараздо симпатичнее изнасилования. Но её прозрачную надежду рушат его следующие действия: мужчина резко дёргает её за ноги, опрокидывая на спину. Затем грубыми и холодными на ощупь руками, что не свойственно выходцу с тёплого континента, задирает ей подол выше колена, постепенно продвигаясь давящими пальцами выше.. Она не пытается отбиваться. Вместо этого решает поступить хитрее: тянется к родной стихии, пытаясь поймать взгляд мучителя. Она хочет принудить его оставить себя в покое. Мехмед сначала поддаётся... Отступает... Затем резко встряхивает головой. И хватает острую вилку со стола, за которым графиня не так давно пыталась побороть желание съесть всю принесённую порцию. Прежде, чем она понимает что он задумал, Мехмед замахивается... По всему замку разносится пронзительный вопль кричащей от боли женщины. А затем повторяется, когда беспощадный Фатих лишает бедную графиню и второго глаза. Чтобы она не смогла его загипнотизировать своими огненными, словно дьявольское пламя, глазами. Так он их называл. И отчего то никто не спешит на помощь. Лишь маленькие дети жмутся к непробиваемой няньке, что не так давно оторвала тех от груди родной матери. Пока Елизавета отходила от первого болевого приступа, Мехмед воспользовался этим. Задрал юбку уже до конца, избавился от всего лишнего на себе и... Моройка не собиралась здаваться. Несмотря на то, что часть задуманного уже была совершенна, та снова применила дух. А именно вскинула дрожащую руку и телекинезом подняла тот самый стол с давно остывшей едой. От напряжения из её пустых глазниц только сильнее потекла кровь. А оставшийся сок от глазных яблок вытек полностью. Она почувствовала это. Бах Столешница рухнула прямо на них. Больно ударила по широкой спине Мехмеда. Тот принял на себя весь основной удар. Елизавету даже не зацепило. Казалось, это должно было его хоть немного утихомирить и отбить всякое желание овладеть и без того истощённым телом моройки. Но тот только сильнее взбесился! Продолжительное время были слышны женские крики и хруст костей. Он ломал ей руки, чтобы она больше не смогла ими выделывать такие трюки. Турку очень не понравился большой синяк, оставленный тем столиком... Позже он попробовал её сзади... Оставалось только пинаться. Но и ноги ей вывернули. А потом ещё и язык отрезали. Тем самым нарезным ножом, которым она разрезала специально не до конца прожаренное мясо. Теперь Мехмед был доволен своей работой: ведьма была лишена глаз, которыми завлекала слабых волей., У неё были сломаны кости, иза чего она была не в состоянии защищаться., У неё даже языка теперь не было, чтобы позвать на помощь! Теперь Мехмед успокился окончательно. Хотя... Она всё ещё помнила это ощущение: металлический привкус железа для нарезания продуктов. Нож побывал у неё во рту. Где задержался ненадолго, после того как им её лишили вместе с языком вкусовых рецепторов. И ей никто не пришёл на помощь. Они слышали, как она молила! Они слышали, как она кричала! Они знали, что она нуждалась хоть в ком то! Трусливые и продажные люди всё знали и прекрасно понимали. *** Раду стоял над изувеченным телом подруги и не мог поверить своим глазам, прибывая в тихом ужасе, никак не отходя от оторопи: пол был залит кровью. Которая медленно стекала из её прикрытых век. И так же сочилась со рта и внутренней стороны бедра. Она лежала неподвижно. Ему даже сначала показалось, что та умерла: переломаные руки раскинуты в стороны и неестественно выгнуты, как и ноги, голова запрокинута набок. Одним словом - ужас. И это сделал с ней его самый близкий сердцу человек! Молодой Господарь незамедлительно вызвал лекарей. Слуги как можно аккуратнее перенесли её на кровать... В то время, когда это всё произошло, его не было в замке. Он ездил в Брашов договариваться по важным политическим вопросам. Он и не знал, что Мехмед приедет так скоро. И что устроит в его отсутствие... Парень схватился за голову. Начал заталкивать рвущиеся наружу слёзы обратно в себя. И дело было не в очередной измене любимого: то ровным счётом ничего не значило никогда для обоих. Дело было в самом Мехмеде: Раду всё делал для него, уступал практически во всём, помогал, рисковал жизнью ради него, как и тот своей для него. Он предал народ ради него. Родного брата. Он поверил ему. И простил даже после того, как узнал, на что тот вынудил пойти Владислава. Но даже если он нашёл в себе силы простить за брата, то простить за то, что так дорого Владиславу, за что тот болел всей душой, он не мог. Просто не нашёл в себе и крупицы сил. Проклятый Фатих высосал из него все соки. В тот же вечер они оба крупно повздорили. Раду со слезами на глазах кричал на султана, выгоняя с территории своей страны. Мехмед пытался его успокоить и убедить в том, что непричастен к нанешнему состоянию его подруги. Но Раду не поверил. И это было одним из его правильных решений. Мехмед в немом негодовании в конце концов уехал. И лишь к утру, когда теплые лучи солнца успокаивающе прикоснулись к макушке Босараба, тот испугался. Того, что прогневал султана, и обрёк свой народ на очередные трудности. Временами, сидя за своим рабочим столом у окна, он страшился разглядеть через проём влаг османского войска. Но отношения между Румынией и Турцией остались прежними: натянутыми, хоть новых войн и не последовало. Зато шла война с венгерским королевством. От чего уже давно устали простые люди и морои с той и этой стороны. *** Владислав продолжал содержаться в венгерской тюрьме, через связь с женой прибывая в курсе обсалютно всех событий. Он даже был в тот день с ней, когда Мехмед бесстыдно лишил её чести. Дракула будто второй раз пережил принудительное соитие. Жену в который раз изувечили, детей удерживают, один пропал без вести.. Надо ли говорить, как он себя ощущал после такого? Мехмед старался больше не пересекаться с бывшим. Не иза того, что он мог его разлюбить. Просто султан не хотел лишний раз попадаться ему на глаза, в которых вставал бесконечный упрёк. И он не желал признавать свою неправоту. Во всём. Раду продолжал заботиться о племянниках и жене старшего брата. Та кстати как не странно, сумела оправиться. Но не до конца: лишившись своих глаз цвета янтаря, осталась обсалютно слепа. И нема, так как языка её так же лишили. А с рассудком стали твориться странные вещи: моройка могла по долгу сидеть на одном и том же месте, в одной и той же позе, совершенно не шевелясь. Изредка, не больше раза в день, наворачивала медленными шагами круги по комнате. И беззвучно шевелила бледными губами, будто пытаясь что-то до кого-то донести. Не получалось. После чего, расстроенная, она возвращалась на ощупь обратно к себе в кресло. Где продолжала сидеть неподвижно, низко опустив голову. У неё была каша в голове. От чего в том же состоянии всегда прибывал и её муж - находившийся далеко. Раду её побаивался. Хоть и прекрасно осознавал, что та вполне себе безобидна. Его настораживали её резкие, то замедленные движения. Графиня всегда держала свои пустые глазницы закрытыми. То ли ей самой причиняло некоторую боль усилие постоянно поднимать веки, или же она просто не хотела пугать своим внешним видом детей. — Дядюшка Раду, а почему мама всегда спит? Спросил как-то его старший племянник. — Спит? Удивился тот. А потом понял что он имел ввиду. Но так и не нашёл более хорошего ответа на этот вопрос, который мог бы успокоить детское любопытство хоть на чуть-чуть... Иногда он находил в себе смелость и преодолевая чувство стыда, опускался у кресла гряфини, с целью пообщаться и отвлечь ту от мрачных дум. Вот и в этот раз, когда прошло уже несколько лет, он снова предпринял попытку пробиться сквозь стену охватившего её безумия. — Здравствуй, Елизавета. Как твои де.. Он запнулся, сочтя формулировку вопроса не корректной. Но так и не смог подобрать нужного выражения. И закончил так, как и надо было. Моройка отреагировала не сразу... Но когда всё же отозвалась на его голос, то приподняла подбородок. Их лица поровнялись. Она широко раздвинула до этого плотно стиснутые веки. На Господаря уставились две чёрные дырки: левое гнездо имело по краям резаные узоры, оставленные от воткнутой туда вилки. Правое, было исполосано шрамами. На этом месте Мехмед решил "порисовать". — Зверь. Подумалось Раду. Пустые глазницы смотрели на него беззлобно. Но они узнали его. Просто в той тьме явно читался некий вопрос. Но Раду то ли не понимал его, то ли не мог найти ответа. Он больше был сосредоточен на том, чтобы не отвести позорно взгляд. *** Год 1475. Глубокая ночь: Внутрь проник холод приблежающейся осени. Но пожалуй её гость был холоднее. Она сидела на прежнем месте и явно была готова к его появлению. Скендер расплылся под маской в улыбке. Он приходил к ней уже шесть лет подряд. И каждый раз получал отказ. — Миледи, вы готовы? Вопросил он в очередной раз, садясь у её ног на одно колено. Словно рыцарь. Берёт её за ладонь. Чью кисть подносит к своим губам, оставляя за этим не двусмысленный намёк. Но Елизавета, как и в прежний раз, качает головой. Скендер как всегда не принуждает. Отпускает, мягко возвращая её руку назад на колени. Он понимает: она хочет сама.