Моя прекрасная принцесса

      По навесу над головой стучат капли дождя, в стёклах серых многоэтажек делового района отражаются едва разошедшиеся облака — скоро непогода отпустит его из своего плена меланхолии, и Сатору, возможно, отойдёт ото всех этих мрачных мыслей, а пока пинает мыском лакированной туфли камень под ногами и прослеживает его путь до ближайшей лужи. Как-то мерзко. От себя и ситуации, в целом, но больше всего ему обидно, что все сложилось не так, как он привык планировать и получать итогом. Результат-то паршивым оказался, и винить здесь нужно только себя. Не Юджи, который вообще не виноват в том, что тараканы в башке Годжо такие беспечные; не Гето, ведь он не в курсе всего происходящего, хотя думать о том, что друг несколько темнит, не перестаёт. Гадкий прогорклый ком встаёт поперёк глотки, застревает и нивелирует вздох, заставляя зажмуриться и прокашляться, ему нехорошо. А потом чужая, но знакомая ладонь касается лба, отбрасывает волосы назад, приглаживая, и перед глазами появляется только лицо Сугуру, слишком близко. Его отшатывает в сторону, мурашки ползут к загривку, больно цепляя волосы на затылке, и замирают.       — Ты горячий, в курсе? Нанами надаёт нам по шее, если ты заболеешь, — улыбка Гето стирается с лица. — Что такое?       — Да знаешь, просто... — Сатору кривит брови до боли, смотрит в лужу под ногами, вылавливая мутное отражение в ряби. Ему противно? Разве? Сугуру никогда не вызывал отвращения, ведь они с детства привыкли находиться бок о бок, а сейчас в зарёберье иглами впивается в сердце что-то странное, неправильное, отталкивает подальше, "берегись" — говорит. Так быть не должно, и он душит в себе это нечто и улыбается. — Забей, я просто слишком устал сегодня, пошли, нас ждут.       — Если что-то не так, советую сказать мне сразу, — говорит, поправляя манжеты на рукавах рубашки, вплотную подходит, а запах кофе лёгким шлейфом следует за ним. — Ты же знаешь, что я всегда готов тебе помочь, — Сатору наблюдает за тем, как Гето раскрывает зонт над его головой и мягко улыбается ему, приобнимая за плечо. Ветер подхватывает его волосы и осторожно тянет их в своем направлении, развивая. Красиво так. — Если ты устал, могу позвонить Кенто и отменить встречу, отвезу тебя к себе, посидим, фильм посмотрим, как в старые-добрые. Как тебе идея?       Идея хорошая, но его все это душит жестким жгутом негодования. Он должен быть сейчас с Юджи, смотреть фильм с ним, обсуждать героев, смеяться и целоваться, а потом лежать на кровати и смотреть в потолок, придумывая сто разных вариантов их свидания. Сатору должен быть рядом с ним, однако он уже здесь, стоит рядом с Сугуру, который придумывает для них обоих общий досуг на вечер. По-дружески. Иначе быть и не может, только почему он чувствует себя пойманным в ловушку? Что с ними не так? Или, быть может, это именно в Годжо проблема? Выстраиваемая лестница дружбы где-то обвалилась, являя обзору огромную дыру — ни обойти ни достроить. Сугуру для него все ещё друг с большой буквы, но все изменилось после его отъезда, он уверен — Гето тоже это видит и все ещё готов двигаться навстречу, чтобы восполнить пробелы вместе с ним. Вопрос лишь в том, сможет ли он сам подать руку или останется там же, на ступень ниже, прямо перед бесконечной пропастью. Они отдалились, незримо разрушая под ногами все, что строили так долго. Жаль ли ему? Несомненно, только тяжесть этого общего бремени, кажется, висит на одном Гето.       — Он будет зол, но сейчас я не способен на что-то большее чем тупняком пялиться в экран телевизора, — его мимика старательно изображает скупой интерес, напоминая скорее муку, чем что-то похожее на увлеченность. — Я сам ему сообщу, не хочу, чтобы и ты стал объектом его негодования, — Сугуру радушно соглашается и, прижав его плотнее к себе, провожает до автомобиля.       Ночь в Лондоне такая же шумная, как в Токио, толпы обывателей и туристов даже в это время заполоняют яркие улицы, топчут мокрый асфальт, накрытый тонким слоем марева после дождя, и вечно куда-то спешат. Домой или к достопримечательностям, осточертевшим уже за всю его жизнь? К стройным рядам разноцветных магазинов, мимо которых он сейчас идёт, незаинтересованно разглядывая витрины и манекенов? В голове Сатору мимолетно проскальзывает акт вандализма, где он разбивает хрупкое, на первый взгляд, стекло тяжёлым камнем. Как глупо, ему не свойственно и совершенно по-детски. Он просто устал после перелёта, он хочет принять душ и завалиться спать на добрые несколько часов, чтобы проснуться относительно бодрым и приступить к своим прямым обязанностям. Сугуру рядом молча сопровождает его до своей квартиры, предусмотрительно завязав волосы в дурацкий пучок, который Годжо любит называть луковицей на башке, и нацепив круглые очки, подаренные им в честь удачно выпущенного первого альбома. Пять лет прошло, а он все ещё их бережно хранит, пока браслет тонкого переплетения из золота пылится на книжной полке в Токио. Паршиво как-то. Сатору пальцами трогает новую вязь на запястье и закусывает губу, пытаясь не расстраиваться еще больше.       — Мы могли бы зайти в магазин и купить чего-нибудь, а то, признаться, я был дома последний раз три дня назад, — смеётся сухо, подхватывая поудобнее задолбавший их обоих чемодан. — Или можем заказать еду на дом, чтобы не заморачиваться, — Гето вкладывает в слова что-то обещающее, будто ждёт, что они будут жить вместе все это время.       Так ностальгически тепло, что в груди начинает что-то оттаивать, Годжо позабыл уже, как пах их первый общий завтрак, который они готовили по рецепту. Наверное, чем-то приторно горелым, ведь им было по семнадцать, они были юны и совсем не понимали сути готовки, привыкшие к ресторанному уровню. Его пробивает на неловкий смех, и он щурит глаза, расплываясь в плутовской улыбке. Тогда все казалось проще и лучше, юношеский максимализм толкал на эксперименты, на мелкие и крупные проказы, вызывая в родителях усталую обреченность. "Это же дети" — говорили они, рассматривая первую серьгу в правом ухе Сугуру, пока Сатору получал нагоняй от отцов за прогулы модельной школы. "Они скоро повзрослеют" — обещали себе, забирая пьяных из популярного ночного клуба, он все еще помнит свой первый неопытный поцелуй с каким-то парнем и чужой разбитый о кулак друга нос. "Они плохо влияют друг на друга" — шептались за стеной другой комнаты, рассматривая на ноутбуке компрометирующие фотографии, где они пишут на стенах здания полицейского участка нецензурные выражения. "Сатору, я хочу, чтобы ты учился в Токио" — бросает отец безапелляционно, а позади него мнется в нерешительности папа, сжимая в руках рекомендательное письмо. Сугуру в тот день забрал его из дома и, узнав, что им придётся расстаться, долго названивал своему отцу, чтобы хотя бы он попытался решить проблему, рычал зверьем на мать, сбледнувшую с лица, и метался по комнате в надежде на то, что найдёт решение проблемы без радикальных мер. Сёко тогда советовала поступить, как того хотели родители, выкуривая третью сигарету подряд — тоже нервничала, видел Годжо.       Детство подарило им незабываемые воспоминания, череду маленьких радостей и суровых уроков, усваивая которые, понимали, что так будет не всегда. Сатору и Гето росли бок о бок как партнёры по команде, вытаскивая задницы друг друга из передряг, им было легко вместе и тяжело порознь, фундамент их дружбы был построен из прочного материала, сломать который, как тогда казалось, было невозможно. А сейчас он ловит лишь блеклые флешбэки из воспоминаний и ощущает себя пусто, не потому что ему нечего сказать, а потому что он позволил обстоятельствам их разделить и даже не попытался вернуться в Лондон. Ведь в Токио уже появился тот, ради кого он сейчас терпит неудачу и снова встаёт на ноги, мелочно думая, что не стоило открывать Гето эту сторону его жизни.       — Мне не охота таскаться за продуктами, проще заказать, хотя я мог бы приготовить что-то сносное, — говорит, разглядывая мокрые крыши похожих, как под копирку, домов. Знакомые переплетения главных улиц и закоулков приводят его к зданию, где были проведены самые лучшие годы его юности. Здесь с Гето они отстраивали свой собственный мир, погруженный в лёгкий транс, забвение — кусочек пространства без забот и потерь времени за тренировками и учёбой. — Я словно всю жизнь пропустил, — шепчет себе, когда его пропускают внутрь подъезда.       — Не удивительно, тебя же год не было, — лифт распахивает перед ними свои двери и тихим щелчком поднимает на десятый этаж. Сатору смотрит на красные цифры, чувствуя тугой узел в животе, руки как-то нездорово подрагивают, сжимая кожаные бока сумки, а жестяная коробка несёт их выше, пока не раздаётся писк, в ушах Годжо ставший фатальным. Десятый этаж. Его укачало, кажется. — В моей квартире ничего не поменялось, так что укол ностальгии тебе обеспечен, — шутит друг, а он испытывает не укол ностальгии, а болезненный тычок вины, будто под рёбра пихнули с локтя. Вины то ли за то, что сейчас находится не с Итадори, то ли из-за того, что просрал кусок жизни и даже не позвонил Гето, утонувший в любви и забывший про все на свете. Щелчки ключа в замочной скважине такие громкие, что закладывает в ушах, или это пульс гремит от нервов, жгут на шее петлёй затягивается потуже, и ком в горле становится до того огромным, что ему удаётся только коротко булькнуть в ответ и отвести уставший взгляд. "Так вот каково это — чувствовать непосильную вину" — думает вскользь, снимая обувь. — Ты проходи пока в зал, а я закажу нам что-нибудь перекусить, ты ж так и не поел.       Здесь действительно ничего не изменилось: от планировки квартиры до рамки с фотографиями, где они втроём стоят на пляже в Италии, прожившие там без малого два года. Тихий скрип половиц под ногами сопровождает до самой кухни, Годжо озирается и понимает, что Сугуру не менял здесь ничего в память о них, даже дурацкий магнит из Кореи остался висеть там же, где и висел все это время, и чистота говорит о бережном обращении с квартирой — он её не забросил и не запустил. Сатору хлопает в ладоши и удовлетворенно кивает себе, когда свет автоматически включается, ярко освещая остров перед ним. Кончики пальцев по наитию скользят по мраморному камню стола, ползут дальше и наталкиваются на маленький скол — это он неосторожно уронил кастрюлю, когда пытался готовить. Если провести ладонью чуть выше, то можно почувствовать шероховатость и неровность покрытия, — Гето поставил на это место раскаленную сковороду — даже заметить след можно, если приглядеться. Все эти невидные, на первый взгляд, засечки заставляют глупо улыбаться и глотать слезы, ведь он совсем о них позабыл, ввиду забот другого характера.       — Дурак, — шипит под нос кому-то, вытирая руками лицо.       — Кто дурак? — спрашивают позади и подходят поближе, Сугуру смотрит на кухню, мажет искоса довольным взглядом по нему и тянет уголки рта в улыбке. — Этому месту не хватало тебя, знаешь? Я стал реже приходить сюда, зная, что одному будет одиноко, — и снова этот отголосок застарелой скорби, словно здесь все умерло, без шанса на восстановление. Сатору не понимает, почему друг так пёкся над его отсутствием, когда он сам думал о другом. Раздражение сменяется горечью, давит на больные виски чувством поражения перед правдой — Годжо просто херовый друг, вот и все. Херовый друг, херовый партнёр, херовый человек. — Но с твоим появлением я чувствую, как все здесь обретает покой, — продолжает. — Я рад, что ты прилетел, Сатору.       Обезоруживающие объятия звонко ломают барьер, и он рыдает уже не скрываясь, утыкается в плечо и ревёт, пока пальцы на автомате цепляются за ткань рубашки на широкой спине. Ему просто это нужно — рассказать о своих сомнениях и проблемах кому-то, кто поймёт без слов. Таким человеком для него был Сугуру, таким человеком стал Юджи. Два дорогих человека не могут существовать в одном поле, потому что полюса у них одинаковые, как у магнитов, что постоянно отталкивают друг друга, и даже сила, приложенная на их столкновение, не изменит этого. Потому ему остаётся лишь царапать ногтями ткань и выть от непонимания себя.       — Тебе нужно расслабиться, ты слишком много размышляешь, — шепчет сбивчиво он, пока ведёт к дивану в зале и включает плазму. Сатору садится осторожно, лелея пальцами свою больную голову, его размазывает по обивке от усталости, подушка под головой мягко утаскивает в плен сновидений, но он настырно продирает глаза и заставляет себя смотреть фильм. Кажется, это был тот самый фильм, который они смотрели вдвоём перед его отлётом в Токио, но так и не узнали, что было в конце, потому что оба уснули. — Чай? Кофе?       — Кофе, спасибо, — Сугуру укрывает его пледом и скрывается за поворотом. Слышно как гремят чашки о блюдца, шуршит какой-то пакет, раздаётся шипение турки, и что-то щёлкает, он слышит каждый неторопливый шаг и мерный стук ложки о керамические бока, а затем аромат свежесваренного кофе. Сугуру пахнет так же, примешивая ещё запах сигарет, которые курит часто: так пахнет утро каждого среднестатистического жителя, так пахнет жизнь, кипящая за панорамными окнами офисов-муравейников. Так пахнет здешняя музыка и флёр, витающий в атмосфере, до атомов пропитанный эмоциями и мечтами. Сугуру — концентрат будничной суеты, рутины, проще говоря, бог всего житейского, человеческого. Сатору рядом оказался не спроста, как противоположность тому, что называет скукой, создавая баланс.       — Опять задумался? — чашка перед ним появляется ожидаемо, он тянет к ней озябшие руки и благодарно кивает, делая глоток и обжигая нёбо с языком. Гето присаживается рядом, ставит фильм на "MUTE", а потом поворачивает голову и смотрит своей чернью в его глаза — анализирует. — Ты мне рассказал не все, я ведь прав? — чернь в его глазах живая, расползается в разные стороны гладкими щупальцами, чем-то напоминая ему симбиота из известного фильма или чернильного демона из мультфильмов двадцатых годов. Но даже так она все равно не чета тем карим, по-своему мягким, когда смотрят на него, Сатору. — Ты все время молчишь, так как я должен тебе помочь, если не понимаю?       — Я просто не знаю, что тебе сказать, — Годжо машет головой и скрывается за волосами, вылавливая вспышки с экрана, которые отправляют его в прошлое, туда, где они сидели впервые с Юджи, пока он жался к нему от ужаса. Он усмехается и поднимает свой взор на чужое спокойное лицо. — Я макнул себя в грязь и теперь чувствую себя виноватым, — пожимает плечами. — Я обманул человека, чтобы окунуться в прошлое, а сейчас не знаю, стоило ли это того, — с каждым словом Сугуру сильнее погружается в вязкий транс, тупняком смотрит на Годжо и считает до десяти, чтобы гнев, скрываемый за слоями тьмы, не вспыл на поверхность и не прояснился в глазах адским пламенем.       — Ты считаешь, что все это, — обводит рукой пространство. — Сейчас того не стоит? — и делает глоток своего кофе, такого же горячего, как нутро, в котором беснуются демоны от негодования.       — Я не о нас с тобой, а о работе, Сугуру, — лицо Сатору оскорбленно вытягивается, словно его прилюдно унизили, и он поджимает губы уязвленно. — Мне кажется, что я променял человека на работу, вот я о чем. И я себя ненавижу каждый раз, стоит мне подумать об этом. Понимаешь? — о, он понимает, не может не понять, когда смотрят так доверчиво и открыто, распахивают нежную душу. Гето бы принял все без остатка, потому что Сатору дорог ему от улыбки до кончиков изящных пальцев, только это уже чужое, думает ревностно, закусывая щеку изнутри, чтобы язвительно не ухмыльнуться. "Смотри, что ты потерял, пока мялся рядом и нерешительно лелеял свои дурные мысли" — шепчет что-то голосом отдалённо знакомым, таким тоном с ним говорил его строгий отец, выдирая из ушей серьги или отчитывая за татуировки. Сейчас у него на спине выгравирован алый дракон, как символ того, что он своего добивается, даже если будет кому-то больно. Дракон ему говорит, что Сатору уже давно принадлежит ему и никому больше, говорит, что надо вырвать его из цепких лап идиотской влюблённости. В конце концов ему лучше знать, что Годжо нравится. — Я не хочу, чтобы ему было больно, но по глупости своей сам причинил нам ещё больше проблем. И не знаю, что теперь делать.       — Отпустить себя, очевидно, — отзывается лениво и откладывает чашку на столик. — Ты не можешь вечно думать об этом и ненавидеть себя. Жить проще, если не задумываться над подобными вещами, — он наблюдает за тем, как проясняется вгляд голубых, как расслабляются мышцы в теле и опускаются веки. Сатору улыбается ему и кивает головой, кажется, поддерживая его идею. А он для себя отмечает небольшую победу над чужими барьерами и медленно поднимается с дивана, утягивая его за собой. — Пойдём, я покажу тебе то, над чем я работал последний год.