Again and again

Съемки «Неигр» подходят к концу. Арс с Серёгой также успевают принять участие в одном из моторов, что в общем-то неудивительно, так как они — одна команда, и в итоге все так или иначе вовлечены в общие проекты. Отметить окончание съемок нового проекта — долг чести, и, конечно, вся съемочная команда (ну или почти) не могла не отправиться на так называемое «афтерпати». Ну, а дальше… Всё как по сценарию, ёб твою за ногу. Номер отеля, бухие Арс и Шаст, дрочка. В такие моменты Арсов мозг отключается, не без желания на то Арса, и мужчина просто делает, что должен. Ну, или кажется, что должен… И если после первого раза, два года назад, присутствовали угрызения совести, сожаления, бесконечно терзающие мысли, то сейчас просто похуй. Да и Шаст каждый раз сам заваливается в номер Арса, без предупреждений, без причин; сам же затем заваливается и на Арса, шепчет всякий бред на ухо, достаёт его внушительное достоинство из брюк, и здесь начинается какое-то безумие. Нет, Арс не жертва, которой всё это в тягость, которая терпит против воли дрочку. Да и Шаст не насильно кладёт свой член в руку Попова. Он вообще не кладёт… Арс, как только чувствует инициативу Шаста, как только тот тянется за поцелуем и за очередной порцией оргазма, сам залезает в штаны Антона и с превеликим удовольствием доставляет ему этот самый оргазм. Конечно, на следующее утро, пиздец как стрёмно смотреть друг другу в глаза, пиздец как странно общаться, будто вы коллеги-приятели и не вы вчера надрачивали друг другу в поте лица. А теперь... А теперь просто здороваетесь или прощаетесь этими же руками, как ни в чем не бывало. В голове куча вопросов, куча «почему?», куча «а что потом?», но Арсений складывает все эти вопросы в дальний ящик на чердаке своего сознания, без желания возвращаться к ним. По крайней мере пока что. Сейчас у него есть Алёна, Кьяра и они всегда будут. У него есть карьера, звание гетеромачо, хорошие деньги, слава, актёрская карьера, о которой он так давно мечтал. У Арсения, вроде, есть всё, что он хочет… Или почти? За Арсом в аэропорт заезжает его старый друг из Питера, с которым они совершенно случайно списались вчера и договорились встретиться в аэропорту. Им нужно было поговорить и решить пару вопросов касаемо бренда одежды Арса и совместного сотрудничества. После этой встречи Арс на такси добирается до своей квартиры, в которой его уже ждут Алёна и Кьяра. Судя по сообщению, Алёна уже успела настругать любимый салат Арса и приготовить свежую пиццу - уже на лестничной площадке его встречает аромат курочки и грибов. Алёна открывает дверь и, широко улыбаясь, кидается на Арсову шею. Как же он отвык от таких тесных контактов с Алёной, от такой радости после долгих разлук, от искренней улыбки Алёны. Кажется, что она дико соскучилась, и что-то в ней поменялось. Она так сильно и отчаянно обнимает его, что кажется, если не это объятие, жизнеспасающее, то мир рухнет и просто-напросто исчезнет. Арс удивлённо глядит на неё, чуть отстраняясь. На его лице красуется растерянная улыбка, затем он кидает взгляд на Кьяру, которая стоит и ждёт своей очереди. Сердце Арсения разрывается на части при виде столь невинного и по-щенячьи ждущего взгляда дочери. Он немедленно подходит к дочке и берет её на руки, крепко прижимая к своей груди. — Я по вам тоже очень скучал, а ещё я голодный, как волк. Но для начала папе надо помыть руки, — глядя на Кьяру, говорит Арс. Спустив дочь на пол, Арс разувается, кидает улыбчивый, но такой отстранённый взгляд на Алёну, и направляется в ванную комнату. Но есть, как говорится один нюанс. Алёна ведь… Не дура. Как бы её таковой не могли считать многочисленные фанатки всего коллектива Импровизации в целом и её собственного мужа в частности, это было… крайне далеко от правды. Спасибо, что в своё время Арсений успел максимально оградить её от натиска фандома, запретив открытое пользование любыми соцсетями, ограничив его исключительно фейковыми страницами. В самом начале она даже немного обижалась — совсем чуть-чуть, поскольку в умственных способностях супруга она тоже никогда не сомневалась, а потом убедилась окончательно, насколько же он был прав. Потому что даже не зная Иру лично, она не могла не посочувствовать ни в чем не повинной девушке, вокруг которой грязи с каждым годом, с каждой сотней тысяч подписчиков Антона становилось всё больше и больше. И от завидующих, и от… Шипперов. Шипперы… Мда, кто бы мог подумать много лет назад, когда она говорила «да» этим бесконечно влюблённым небесно-голубым глазам, что когда-то всё окажется… Так. И если вначале, открыв для себя фанфики и Артон, она даже не знала — смеяться или испытывать отвращение, или даже сочувствие к больным на голову подросткам, то чем дальше шло время… Тем больше женское сердце понимало, что сочувствовать, кажется, нужно ей. В первые годы съёмок для ТВ она ведь не обращала никакого внимания на эти взгляды, соприкосновения, которые те самые шипперы до мозолей на пальцах разбирали на свои видео и гифки. Но когда Арсений начал меняться… Это всё аукнулось слишком звонким эхом. Каждое возвращение со съёмок, с гастролей… Чувство собственной ненужности плавно, но неуклонно росло, в голубом взгляде всё чаще зеркалом отражались размышления о чём-то другом. Или о ком-то другом. Она могла бы подумать, что Попов просто нашёл себе другую женщину, но… Нет, логическая цепочка складывалась слишком чётко — он возвращался потерянным, уходящим куда-то в себя только после тех отъездов, когда там был он. Антон. Ни корпоративы, ни Последний аксель, ни та короткометражка, ни многочисленные встречи с друзьями не оставляли такого послевкусия. Каждый стеклянный взгляд и холодное сердце неизбежно возвращалось к ней только оттуда, где рядом с её мужем побывал этот кудрявый долговязый мальчишка. И сегодняшняя встреча становится последней каплей. Несколько лет пролетают перед глазами как один миг, когда талию накрывают холодные длинные пальцы, а под наигранной радостью встречи прячется безразличие, которое он возможно сам до конца не осознаёт. Зато она сама, увы, видит прекрасно. Нет, она не хочет устраивать сцен, с порога кидаться сковородками. Нет — на лице только мягкая и какая-то удивительно-смиренно-искренняя улыбка, с которой она опускается на одно колено, чтобы приобнять дочку и заглянуть ей в глаза. — Дождалась папу? Умничка, а теперь иди баиньки? Времени уже много, а завтра уже поболтаешь с ним, расскажешь, какого мишку мы с тобой сшили, и сходим погулять, договорились? Кьяра — удивительно послушный ребёнок, даже не спорит — только кивает, ещё раз коротко обнимает отца и убегает в детскую, оставляя их наедине. Алёна тоже не торопится — проходит на кухню, накладывает ещё горячую еду, выставляя тарелку на стол перед законным местом Арса, и только когда пересекается в очередной раз с отсутствующим здесь и сейчас взглядом тяжело вздыхает и приваливается поясницей к мраморной столешнице. — Арсений… Нам не пора поговорить? Арсений сбегает в ванную, не только для того чтобы помыть руки, но и для того, чтобы еще на некоторое время избежать этого проницательного, мучительного взгляда своей жены. От её присутствия, от её энергии становилось всё больше неуютно и душно. Не потому что, она какая-то не такая. А потому что… Арсений изменился по отношению к ней, а если быть точнее — он перестал что-либо чувствовать. Он не берётся разбираться в том, когда это произошло, когда было положено начало концу. Но точно знает, что сейчас уже точно конец. Знает, чувствует и отчетливо понимает, что единственный выход — развод. Но мало знать и чувствовать, нужно ещё и разбираться с собственной совестью, с чувством долга и ответственности перед ребёнком, который любит его безусловной любовью. Да, вряд ли Алёна запретит Арсу видеться с Кьярой после развода, но это будут не те встречи, которых ожидает Арс, когда возвращается в Питер. Он не хочет, чтобы его достаточно взрослый ребенок знал и понимал, что родители в разводе, что папа теперь воскресный папа, и больше не сможет укладывать её по ночам спать, читая любимые сказки. Он отказывается воспринимать эту информацию, примеряя на себя, как было бы больно ему, разведись его родители много лет назад. Почему он должен лишать свою дочь постоянного, если можно его таковым назвать ввиду работы Арсения, времяпрепровождения только потому, что разлюбил её мать? Но разве этого мало? Разве нужны еще большие жертвы, чтобы развестись? Кажется, что нелюбовь — самая худшая и веская причина для развода. Но как это объяснить семилетнему ребенку? Всё это не укладывается в голове у Арсения. Да и само слово «развод» кажется ему таким мрачным, холодным, ужасным, что он не хотел бы присваивать его к своей жизни. Арсений, погруженный в свои мысли, сам и не понимает, как оказывается за кухонным столом. Его мысли рассеиваются под звучанием голоса Алёны, которая глядит на него всё тем же пронизывающим насквозь взглядом. Чёрт, теперь никуда не сбежать. — О чём? — спрашивает Арс, вытягивая ломтик пиццы. Арс с трудом разжёвывает его и нехотя проглатывает. В горле ком, желудок начинает болеть от адреналина и напряжения ввиду предстоящего разговора. Арсений ведь прекрасно понимает, о чём хочет поговорить Алёна. Как минимум, догадывается. Что ж, когда-то это должно было произойти. И даже здесь, каким бы хорошим, хотя бы в собственных фантазиях и по мнению миллионов фанаток, он ни был актёром — но не для неё, не для Алёны. Не в самом плохом смысле слова, безусловно — в его импровизаторском таланте она никогда не сомневалась и действительно восхищалась его творчеством в проекте, который… Который занял всю его жизнь и, кажется, отнял у неё мужа, а у её дочери — отца. Но врать ей он так за годы совместной жизни и не научился. Он прекрасно знает, о чем она хочет поговорить. И даже более того — он знает, что это действительно необходимо, что время этого разговора пришло. И возможно пришло уже давно, и они и так слишком с ним затянули. — Ты ведь вообще не обратил внимания, что что-то изменилось. Значит, дело не во мне… — разговор предстоял крайне сложный, и как его правильно начать… Да что там, никто бы на её месте не знал. Так что можно было начать просто с наболевшего. Это ведь был даже какой-то своего рода эксперимент. Над самой собой… И над Арсением. Логическая связь его поведения с Антоном ведь возникла не вчера. И она начала меняться. Меняться постепенно и наблюдать — может он сам заметит и поймёт? На каком моменте хотя бы что-то заподозрит? На отрезанных покороче волосах? На осветлении в светло-русый? На появившихся на пальцах кольцах, которые раньше украшало лишь одно, тонкое и изящное обручальное? На платьях, которых не стало от слова совсем, потому что их вытеснили из гардероба джинсовые джоггеры и разноцветные пёстрые толстовки и футболки с принтами? Если бы она больше общалась с кем-то из команды Импроком, наверное, они, увидев это, уже смеялись как кони и крутили пальцем у виска — настолько всё было… Очевидно. Но каким-то удивительным образом не для Арсения, при всей его проницательности. А значит… Ему просто было НАСТОЛЬКО плевать. Но услышав фразу Алёны про изменения, Арсений вдруг действительно обращает внимание на её внешний вид. Когда она успела осветлить волосы? В какой момент они стали короче? Откуда появились эти дурацкие многочисленные кольца на руках? Хах, дурацкие, Арсений? Может потому что каждый раз при дрочке ты просишь Антона снять их, так как они причиняют боль твоему члену? Блять, причём тут вообще Антон. И даже тут его мысли зацикливаются на двухметровой неуклюжести. Но, будто бы воспрянув ото сна, он, напротив, крепко закрывает глаза, после чего, открыв, вновь пытается сосредоточить внимание на своей жене. Алёна замечает это и невесело усмехается. До Арсения вдруг доходит, что его жена копирует... Антона?! До чего он довёл свой брак, что жена от безысходности копирует чувака, с которым и на которого он дрочит? Да, такое было не единожды, когда Арс, пытаясь расслабиться, выбирал не секс с Алёной, а дрочку на Шаста в душевой кабине. И ему становилось жутко противно от себя, но… сука, как же кайфово в процессе… Вновь сконцентрировавшись на Алёне и её внешнем виде, он тяжело выдыхает. — Алён, что это всё значит? — он показывает рукой на её внешний вид и устало вздыхает. — Ты решила поиграть в Антона Шастуна? Для чего? Задавая свой вопрос, Арс надеется, что за ним не последует ответный, более провокационный вопрос. Но зная Алёну, её острый язык и складный ум, другого ожидать и не стоит. Потому он складывает руки на груди и откидывается на спинку стула, не убирая взгляда от своей жены. Ожидание и это мучительное молчание сводят с ума, а звуки часов на стене отдают оглушающим звоном по мозгу. Да, она невесело усмехается. Она просто… Устала. Она устала от того, что чувствует себя нелюбимой, ненужной несмотря на то, что делала всё, чтобы угодить этому человеку, которого сама любила больше жизни. Чтобы эти лазурные глаза снова сверкали тем чувством, которое когда-то заставляло колени подгибаться, а поток мурашек бежать по всему телу, от загривка до кончиков пальцев ног. Но… Увы. Силы кончились, а взгляд только больше тускнел, отражая лишь чужие русые кудри и десятки дурацких побрякушек на пальцах. — Пытаюсь соответствовать твоему вкусу? — хмыкает Алёна в ответ, и это всё, на что хватает её сил. Ни язвительных вопросов, ни острых подколов. Только осознание безнадёжности всех собственных действий и медленно уплывающей из-под ног земли, на которой строилась её семья, её жизнь. — Моим волосам год, Попов. Год назад я перекрасилась, когда ты приехал из гастрольного тура по Сибири. Полгода назад начала менять гардероб. Кольцам примерно… Месяца три наверное. Но ты даже не держал меня за руки, как ты мог их заметить? — голос звучит удивительно спокойно, она не устраивает сцен, не кричит, даже не повышает голос — это лишь спокойное, смиренное в худшем смысле этого слова перечисление фактов, которым нет опровержения. — Так может пришло время поговорить? И даже не со мной, а с самим собой. Я ведь не дура, Арсений. Если бы у тебя была другая женщина, ты бы вёл себя совсем по-другому. И уж тем более — если бы ты просто тонул в работе. Но ты не устал от работы. У тебя во взгляде не она, там… Он. И сколько бы ты ни кричал, ни раздавал баны этим вашим… Шипперам, я тоже вижу, КАК ты на него смотришь. Я видела этот взгляд. Семь лет назад. Арсений молча слушает Алёну, ничего не опровергая, не перебивая и даже не меняя своего спокойного безукоризненного взгляда. Но кто знает, что творится у него на душе и в голове? Он в той же позе на стуле, сидит и видит, как её спокойный взгляд меняется на тоскливо-грустный, затем вновь сменяется более спокойным, после чего становится просто уставшим и опустошённым, пока она произносит свою речь. Ему реально больно смотреть на эту картину: мать его ребёнка, некогда до одури любимая женщина, стоит и обвиняет его в чувствах к мужчине. Блять, к мужчине. Было бы смешно и бредово, но она чертовски права. Конечно, есть и доля глупости в её словах и действиях. Сделай она хоть пластическую операцию и будь точной копией Шастуна, это не повлияло бы на чувства Арса к ней. Ведь дело вовсе не в прическе Шаста, не в многочисленных кольцах на пальцах, не в одежде и даже не во внешности. Точнее не только в ней. Арсу нравится Шаст. Полностью. Весь. Каждой своей клеточкой, каждым взглядом, каждым своим прикосновением, с любым настроением, с любым тоном в голосе, с заебавшимся взглядом или с широкой светящийся улыбкой. Арсу нравится Шаст. Нет, если быть точнее, Арс тупо влюбился в Шаста. Но как сказать это сейчас Алёне, если сам ещё не разобрался со всем? Не разобрался с тем самым дальним ящиком мыслей из сознания. — Алён, прости меня. Просто прости, ладно? Я обязательно разберусь со всем дерьмом, что происходит в нашей жизни. Ты не заслужила этого. Мне нужно время, хорошо? Сейчас я очень заебался. Давай просто ляжем спать? — прерывает молчание Арс, после чего подходит к Алёне и берет её руки в свои. Он смотрит на её пальцы, почти на каждом из которых массивные кольца. Он пытается вспомнить в этих руках руки Шаста. Но это не руки Шаста. Он чётко помнит Шастовы длинные пальцы, ловко обхватывающие его член. Пальцы, ласково проводящие по щетине на Арсовом лице. Пальцы, едва ли дотрагивающиеся до губ Арса, прижимающиеся пухлые чувственные губы. Фух. Снова мысли не туда. Арсений, мать твою, что с тобой?!.. — Больше не надевай это всё. Это лишнее. Тебе не идёт, — добавляет Арс, снимая по одному каждое из колец на пальцах Алёны. Да только она ведь и сама прекрасно это все понимает. Что он смотрит так не на светлые кудри, не на пухлые после очередного отпуска в Воронеже щеки, не на кучу разномастных колец на пальцах — от тяжелых печаток до тонких и откровенно женских колечек с какими-то камнями, не на забавные толстовки в облачках и не на очередную пару брендовых кед. Он смотрит на НЕГО. А ей никогда не стать ИМ. Это реально эксперимент. Эксперимент-издевательство, не то над Поповым, не то над самой собой, и его результат — вот он. Самый красноречивый, яркий и бьющий прямо под дых. Даже самые очевидные вещи прошли мимо глаз, пока не пришло время прижать к стенке и заглянуть проблеме прямо в глаза. Как бы неприятно, как бы больно это ни было — и больно не одной ей, она это прекрасно понимает. Даже здесь, когда можно было бы включить здоровый женский эгоизм, кричать, что ей испортили всю жизнь, бить посуду и вешать пощечины, она все равно понимает — ему тоже тяжело. Будь это другая женщина — в ней не было бы ни капли сочувствия. Но это — другое. Это гораздо сложнее, это где-то глубоко внутри, и если с другой женщиной это могло бы быть пустое желание разнообразия, скука, то такое — только искренне. Потому что ни один здравомыслящий человек не будет заводить интриг, противоестественных для общества под прицелом тысяч камер и миллионов людей, которые именно в этом ключе разбирают каждое движение, каждый взгляд по кирпичикам. — В чем ты разберешься, Арс? — раньше она почти никогда его так не называла. Звучало как-то слишком… по-мужски, что ли. Солнце, любимый, Арсений, на крайний случай, потому что «Сеня» было под строжайшим запретом в этих стенах, но не «Арс». Но сейчас, когда она становится уже почти женской копией Шастуна — оно вырывается само собой. — Ты так говоришь, как будто у тебя масло с движка потекло, а не… А не происходит то, что происходит. О каком времени ты говоришь? Неужели этот год, который ты возвращаешься домой, не думая обо мне, это мало? И как ты планируешь с этим разбираться?.. От этого холодного и отчужденного «Арс» у Арсения что-то обжигает током внутри, заставляя его вдруг осознать, насколько же они стали чужими друг другу. Насколько всё не то, насколько этот дом перестал быть домом, являясь лишь ночлегом во время пребывания в Питере. И только сейчас в полной мере до него доходит, что… нет смысла держаться за то, чего нет. Даже ради ребёнка. Ведь ребёнок будет только несчастен в этой недосемье. — Алёна, блять! Я думаю о тебе, и я думаю о Кьяре! Поэтому я всё еще тут! — Арсений срывается на повышенные тона первым. — Что ты хочешь услышать? Что я люблю Антона? Что у меня больше не встает на тебя?! Что я хочу развестись, но мне не позволяет совесть? Что я на самом деле хочу только его, и ты ничего не сможешь с этим поделать? Тебе нравится эта правда? Арсений вдруг замолкает, восстановив ровное дыхание и биение сердца. Чуть отходит от Алёны на пару шагов и начинает истерично смеяться. А потом смех сменяется резкой грустью в глазах. Он и не знает, чего добавить к своим словам. А что тут уже скажешь? Она ведь хотела услышать правду? Хотела разобраться, что происходит с её мужем. Для Арсения эта тема достаточно болезненная, напряжная, требующая много энергии и сил, которых у него сейчас нет. Вот он и срывается, о чём, наверное, пожалеет немного позже. Ведь это Алёна. Она — спокойствие в чистом виде. И с ней тоже надо конструктивно, адекватно и спокойно. А не как ёбаная истеричка, которая иногда выходит наружу из Арсения. Сейчас она стоит как непоколебимая статуя, даже не двинув бровью, а Арсений, поникнув головой, вновь садится на стул в ожидании своего приговора. А это, черт возьми, больно. Ожидаемо и даже более того — и так известно, но все равно больно. Хотя именно благодаря тому, что она и так прекрасно знает все то, что озвучивает сейчас Попов, она в состоянии сохранить лицо, а не разреветься здесь и сейчас, как малолетняя дурочка. Нет, этого с нее хватит. Она и так давила эмоции долгими вечерами наедине с собой, наедине с Кьярой, когда часами, сама того не желая, улавливала выдержки с концертов на ютубе, в твиттере, где те самые взгляды расцветали еще большим цветом, чем в телевизионных версиях — еще бы, там же нет записи, там же нет Стаса, который так переживает за тех самых шипперов, там можно расслабиться, быть собой до конца… И это «быть собой» проявляется во всей красе. Где-то даже откровенно хотелось пустить слезу от переполняющего чувства собственного бессилия, но нужно было держаться — иначе как она объяснила бы дочке, почему ее мама вдруг плачет? Как объяснила бы, что у мамы слезы на глазах, потому что ее семья медленно, но верно рушится, как карточный домик? Да и кроме того… Она всегда была спокойнее. Ведь в каждой паре партнеры должны уравновешивать друг друга. Только обычно все же мужчина уравновешивает вспыльчивость и истеричность типичной барышни, а тут… Арсений Попов — королева драмы, очи бачили, куда выходили замуж. И сейчас, пожалуй, ранят только формулировки — потому что, будь все то же самое сказано с повинной и деликатнее, она бы может даже пожалела его. Но грубость хлещет пощечинами и бьет под дых, выбивая воздух из легких и вынуждая тяжело и глубоко дышать, чтобы глаза предательски не намокли от унижения. Главное переждать. Переждать, пока эмоциональность Арсения выплюнет все, что накипело, так же как и в ней самой, только в более привычной ему форме. И этот момент наступает — когда Попов вдруг сдувается, как воздушный шарик и без сил опускается на стул, боясь, кажется, даже поднять на нее взгляд. Ну или просто повесив голову от накатившей усталости из-за всплеска эмоций. — Я все это знаю, Арсений, — слова даются тяжело, потому что горло душит то самое унижение, но она ведь сильная — она сглатывает этот комок и продолжает.— Только знал ли это ты? Мне весь чертов год казалось, что это видят все, кроме тебя самого. Поэтому… Да, я хочу это услышать. Чтобы ТЫ это все проговорил. И заодно задумался — кому ты делаешь лучше? Держишь это в себе, а в итоге, думаешь, я счастлива от того, что живу с человеком, который не хочет быть со мной? Действительно… Знал ли сам Арсений о чувствах к Антону? Признавался ли он себе в этом? А если нет, чем оправдывал постоянные мысли о вышеупомянутом, постоянные дрочки на него и с ним, постоянное желание прикоснуться, когда тот рядом? Чем он это оправдывал? Простой человеческой симпатией? Но Дима Позов тоже симпатичен Арсу, как человек, но он не дрочит на него и не думает постоянно о нём, не старается везде и всегда поддержать его, не беспокоится о его состоянии. Димка просто прикольный человек, и на этом всё, что у него и как — пусть об этом заботится Катя. А с Шастом всё иначе. Но Арсений всегда предпочитал не думать о своих чувствах, загружая себя работой, фотосессиями, времяпрепровождением с друзьями, коллегами и так далее. Но сейчас отчётливо приходит осознание сказанных им же слов. В ушах звенит: «Что ты хочешь услышать? Что я люблю Антона?.. Что я на самом деле хочу только его?» Хочет, причем не только в сексуальном смысле. Хочет по-всякому. Как бы банально и по-киношному это ни звучало, но Арс охуеть как хочет просыпаться и видеть сонную улыбку Шастуна перед собой, хочет перебирать его кудри, пока тот спит, едва ощутимо проводить пальцами по его красивым ключицам, не будить его, оберегая его сон, зная, как сильно тот любит поспать… Хочет гулять с ним вот так, свободно по всем городам, изучать новые места, смеяться, шутить, дурачиться, разговаривать обо всём на свете, слышать его звонкий хохот, а затем тихое «Арс, я охуеть как люблю тебя» на ухо. Очень хочет, но возможно ли это? И что же всё-таки думает Антон по поводу всего происходящего? Чувствует ли он хотя бы мизер того, что испытывает к нему Арсений? Или эти пьяные дрочки и страстные поцелуи с его стороны остались лишь за дверью номеров отелей? Неужели за ними ничего нет? Арсений так не думает. Не будет Шаст даже в пиздецки пьяном состоянии просто так хотеть дрочить Арсу и позволять ему это делать с собой. Не будет он целоваться с ним до одури и шептать ему в губы, как он хочет его, без грамма чувств… Такое, блять, невозможно. Только не Шаст. Мысли снова эгоистично уходят в другое русло, касающееся лишь самого Арса и его чувств к Шасту. Но никак не задерживаются на Алёне, на её чувствах. От этого Арсу еще паршивее. Неужели всё настолько мертво по отношению к ней? Но он ведь любил её? Или ему хотелось верить в это?.. Она так спокойно реагирует на всё, откуда у неё такое самообладание? Почему он всё еще спокойно сидит без оправданной пощёчины? От её спокойствия Арсению не легче, ему ещё тяжелее от осознания того факта, что его жена уже давно об всём догадывалась… А точнее, знала, но не могла подтвердить это без его слов. А теперь он сам вывалил ей всё, что накопилось в его сердце и в мыслях. Пути назад нет. Арсений встрял, и ему придётся расставить все точки над i здесь и сейчас. — Я пойму, если ты меня возненавидишь. Но поверь, Алён, я ни в коем случае не хотел намеренно сделать тебе больно. Ты себе не представляешь, как долго я боролся со своими чувствами. Я хотел сохранить нашу семью, я хотел, чтобы ты была счастлива. Я... — Арсений прикусывает нижнюю губу, вновь сосредоточенно глядя на Алёну, — Я сам хотел быть счастлив с тобой. Но я понимаю, что это невозможно. Я люблю тебя. Но не как женщину. Я люблю тебя, как родного, близкого мне человека, которому я всегда помогу, в любое время суток, при любых обстоятельствах. Ты прекрасна, — на этом моменте он встает и вновь подходит к ней, но не осмеливается приблизиться вплотную, — И ты заслуживаешь нечто большее и лучшее, чем то, что я могу тебе дать. — За что мне тебя ненавидеть, Попов? — в голосе, во взгляде, в каждом жесте тоскливое смирение. Нет, в начале она злилась. Злилась на всех: на Арсения- за то, что не уделяет ей такого внимания как прежде; когда осознала возможную причину его поведения — на Антона, за то, что разрушает брак, в который она свято верила, который, по молодым годам, казался тем самым — раз и на всю жизнь. Особенно после того, как она увидела слезы, с которыми Попов первый раз взял на руки Кьяру. Он ведь действительно ее любил — и в отличие от нее самой любит до сих пор, и любит больше жизни. Вот такой вот странный человек — по всей видимости не созданный для традиционной во всех смыслах семьи, но при этом любящий детей, любящий собственного ребенка больше всего на свете. Еще она злилась на себя — но это было самое противоречивое чувство, потому что ответить на вопрос, за что именно в этом случае было сложнее всего. За то, что не сумела сохранить семью? А как это возможно, если человек просто начал испытывать чувства к кому-то другому, пока она была идеальной женой во всех смыслах? За то, что с самого начала не поняла, что за человек Арсений Попов и вписалась в эти отношения? Но он ведь не был таким. Нет, он всегда был творческим, неоднозначным, склонным к переменам настроения и драматизации, но он ведь любил ее, и любил искренне. Это не была игра, это не была ложь. Просто… просто так бывает. И даже отвращения нет, когда вроде ударить и не хочешь, но и позволять приближаться человеку нет никакого желания. Уже — нет. Уже все настолько передумано, переварено, переуложено в закоулках трезвого разума, что когда Попов поднимается и кусает губы — видно, что хочет обнять, но боится, что все же получит по лицу — заслуженно получил бы, стоит сказать, она только грустно усмехается уголком губ и сама протягивает руку вперед. Не обнимает сама, конечно, но все же накрывает теплой мягкой ладонью испещренное, как и все остальное его тело, родинками предплечье, обозначая — сцен с истериками не будет. — Это взаимно, Арс? Он тоже любит тебя, тоже хочет быть с тобой, тоже готов поставить точку с Ирой? Что вообще… что происходило за этот год? — За то, что я отравляю твою жизнь… За то, что я хуёвый муж, — отвечает тут же Арс, замечая её тёплую ладонь на своём предплечье. Это всё та же Алёна, готовая его поддержать, помочь, поговорить, раскрыть те эмоции, и окунуть Арсения в те мысли, в которые бы он сам никогда не залез, или залез, но было бы уже поздно. Та же спасительница-Алёна. И хоть он и был в напряжении до этого, хоть и избегал этого разговора продолжительное время, но сейчас Арс благодарен Алёне за её смелость. Она в очередной раз вытаскивает Арсения из его же круга ада. Арс, наконец, облегчённо выдыхает и окутывает Алёну своими объятиями. Сейчас ему гораздо легче. Конечно, это не те жизнеутверждающие объятия, от которых у Арса крутит живот от счастья, но ему хорошо от них. Ему спокойно и уютно понимать, что сейчас Алёну можно обнять по-дружески. Просто обнять и быть благодарным за такое её адекватное восприятие происходящего. Отстранившись, он слышит следующие вопросы, и тут его мозг вновь напрягается. — Наверно, всё было бы чуточку проще, если бы я знал ответы на эти вопросы… Всё, что я могу точно сказать, это то, что его сильно тянет ко мне… Я это чувствую. За этот год происходило многое. И это «многое» даёт мне право думать, что у Антона не дружеское отношение ко мне. Но мы не говорили на эту тему. Ну не скажет же он Алёне, что они неоднократно дрочили друг другу? Как минимум, это слишком интимно. Как максимум, по-свински заявлять жене, что он надрачивал мужику на гастролях, пока та смиренно ждала его дома. Поэтому он обходится парочкой незначительных, но дающих понять характер отношения Антона к Арсу, предложений. Главное, чтобы Алёна не пыталась узнать больше. Всего, что сказал Арс, более, чем достаточно для понимания полной картины происходящего. Он и так сказал много лишнего и неприятного. Не хватало ещё ей узнать про то, как они с Шастом, бухие вхлам, нетерпеливо поднимались в номер за очередной порцией оргазмов, и собственно, получали их. — Но я намереваюсь поговорить с ним. В ближайшее время, — тихо добавляет Арсений. Многое, которое даёт право думать о недружеском отношении? Алёна невольно усмехается с определённой долей болезненной иронии. Успели потрахаться, значит. Арсений всегда изящно выбирал формулировки, и озвучивать подобные пошлые грубости даже не было нужды — и так было всё понятно. Зато теперь всё окончательно встало на свои места. Если он особенно потерянным приезжал после совместных съемок или гастролей с Антоном — значит всё происходило именно там. А раз нужно поговорить — значит в остальное время всё было… Не так просто. Самое смешное, что ей до сих пор… Ну, может не уютно в тех объятиях, которыми, немного поколебавшись, укрывает её Арсений, но как-то… Спокойно, что ли. Скулы слегка сводит, потому что это спокойствие заставляет расслабиться, и стальной стержень сдаётся, пытаясь уступить место простым женским эмоциям и тем самым слезам, которые она сдерживала на протяжении всего этого года. Но она всё равно борется — сжимает зубы, сглатывает и шумно втягивает воздух ртом, утыкаясь лбом в плечо мужа, до которого сама едва достаёт из-за разницы в росте. Так… Так должно было когда-то закончиться. Она должна была понять это гораздо раньше. Когда узнавала о подвигах юности Попова, которые тот старательно скрывал ото всех, как, в общем-то и всё в своей жизни, но где-то мельком все равно что-то как-то всплывало. Да и с его образом жизни ждать от него поведения праведного семьянина было просто глупо. Да, вроде бы они все были в одном коллективе, и при этом Позов умудрялся совмещать все это с ролью прекрасного мужа и ещё более прекрасного отца, но… Он другой. Он изначально был спокойным созидателем, скорее организатором, чем творческой личностью. А Арсений… Ему нужно другое. Ему нужно гореть, ему нужен драйв, эмоции, перемены — проекты, съёмки, фотосессии, ночи без сна и бесконечные самолёты и поезда, жаркие поцелуи утром и драматичный бокал красного сухого вечером. И как бы он ни любил детей, ни любил Кьяру… Все остальное здесь — не его. — То, что у вас было... твои основания предполагать, что происходящее взаимно, ещё не значит, что он будет готов… На то же, на что ты. Ему сложнее, Арс. Он младше, он наивнее, он зависим от чужого мнения. И… Просто помни, что не факт, что он поставит все на кон ради того, что между вами… Происходило. — А откуда ты знаешь, на что готов я, и что мне нужно на самом деле? Ты думаешь, я собираюсь встречаться с ним, затем делать предложение, после чего мы благополучно уедем в Европу и поженимся там? — усмехается Арсений, уставившись на Алёну. — Даже если ему абсолютно похуй на меня, лично мне необходим этот разговор. Но если же он все-таки что-то чувствует ко мне, я не собираюсь рушить его карьеру, я не собираюсь ставить его перед выбором. У него есть Ира, и, скорее всего, она всегда будет с ним. Как я уже и сказал, мне нужен разговор. И я всё же склонен думать, что ему тоже. На этом Арс заканчивает обсуждение своих взаимоотношений с Антоном. Алёна не может говорить от лица Шаста, она не может утверждать, что ему нужно на самом деле. С чего вообще она взяла, что он зависим от чужого мнения? Она ведь вообще не знает Шаста… Да, он достаточно молод, у него энергии хоть отбавляй, он может сделать что-то не подумав, но Шаст не безответственный, и Арс точно знает, что ему так же нужно поговорить с Арсением, просто он не решается. Арс уверен, что Антону так же не дают покоя их «постельные сцены» в номерах отелей, и он так же не раз задумывается обо всём этом, и что ему просто тупо сложно принять себя такого. Но это лишь мысли Арса. — Алён, давай закроем эту тему? Я, честно, не в состоянии обсуждать свои отношения с Шастом с тобой. Тебе не кажется, что это вообще странно? По крайней мере сейчас… Я просто съеду с этой квартиры в течение месяца — сама понимаешь, нужно время для того, чтобы найти подходящую. Я не стану мозолить тебе глаза, — тут он старается тихо выдохнуть, но получается достаточно тяжелый вздох, — просто пообещай мне, что не станешь препятствовать моему общению с дочерью. Ты ведь знаешь, как я люблю её. Я понимаю, что тебе нужно время, но знай, что я всегда рядом и всегда буду готов помочь тебе. — На что готов, Арсений, а не чего ты хочешь. — слегка недовольно, но все еще максимально спокойно поправляет его Алёна. — Мы не в детских историях, и я не про шведские семьи и однополые браки, а про то, что… уже делаешь ты. Уходишь из семьи, уходишь от собственного ребенка. Я не пытаюсь тебя укорить сейчас — не пойми меня неправильно. Я лишь констатирую факт. И за этот год я уже успела убедиться в том, что это будет действительно правильным решением, потому что… Да, лучше жить без тебя, чем с тобой, видеть в твоем взгляде его отражение, ложиться в постель и знать, что ты хочешь его, а не меня. Но мы все равно часть тебя, часть твоей жизни. И сейчас ты говоришь, что ты не будешь ставить его перед выбором, что ты смиришься с Ирой… А что, если он вообще не готов идти навстречу? Что, если карьера, отношение близких для него в какой-то момент окажется важнее? Что, если все, что происходило — для него лишь… Что происходит в Вегасе остается в Вегасе? — пусть она говорит спокойнее, мягче, но слова, что вырываются — не сильно приятнее, чем те, которыми несколько минут назад припечатал ее Попов. Так что… в целом, можно считать, что они квиты. По крайней мере, он заслужил этот разговор. — Я не пытаюсь тебя отговорить, сгустить краски или сделать тебе больно. Лишь… Хочу сказать, чтобы ты был готов к тому, что может наступить тот момент, когда назад будет уже не повернуть, и дороги вперед не будет. Но если ты хочешь знать — я все эти годы любила тебя. И люблю до сих пор. Поэтому я искренне надеюсь что это не так и все… закончится хорошо, — она наконец отводит взгляд, еще раз глубоко вздыхает, потому что где-то в глубине души боль все равно точит, поддушивает, и сохранять спокойствие становится все сложнее и сложнее. — Ты можешь не торопиться, это наш общий дом, и ты можешь искать себе новое жилье столько, сколько потребуется. И мешать твоему общению с Кьярой я не собираюсь — я знаю, что ты искренне любишь ее, а она любит тебя. Ты сможешь видеться с ней тогда, когда захочешь, и я надеюсь, что ответишь мне тем же и будешь иногда помогать с ней, когда мне будет нужно ее оставить. Но только объяснять ей, куда уходит папа, ты будешь сам. Уж прости, но у меня была уйма времени, и все равно его не хватило для того, чтобы придумать то объяснение, которое…сейчас можно донести до нее. Арсений хотел бы поправить Алёну, объясняя свой уход из семьи не чувствами к Шасту и шаткой перспективой быть с ним, а отсутствием чувств непосредственно к Алёне задолго до осознания своего отношения к Шасту. Шаст ведь стал лишь финальной точкой. Но он не хочет делать ей больнее. Она и так не в лучшем положении, и, кажется, ещё чуть-чуть, и она может сорваться. Поэтому, выслушав Алёну, Арс смотрит на неё уже куда более спокойным взглядом, несмотря на количество обидных фраз. Но он остаётся непреклонным, понимая, что это лишь мнение Алёны, но никак не факты, которые нужно считать за правду. Он улыбается уголками губ, услышав вердикт по поводу Кьяры. И это такая добрая, но в то же время печальная улыбка. — Конечно. Когда я буду тут, я постараюсь всё своё свободное время проводить с ней… Потому что хочу этого, а не потому, что так надо, если что. Мне и так кажется, что я многое упустил из-за работы. — грустно произносит Арсений, опустив голову, после чего вновь поднимает свой взгляд на Алёну, — а что касается Шаста, я уже попросил тебя больше не обсуждать эту тему. Я сам разберусь со всем. И после этих слов он направляется в комнату, где всё это время спала Кьяра. Он садится на край кровати и накрывает её лёгким одеялом, мягко целуя в лоб. Девочка в ответ сквозь сон бормочет полушёпотом «папа», и сердце Арсения начинает бешено колотиться, внутри зарождается ощущение, что он делает что-то неправильное… Но уже поздно. Да и это когда-нибудь должно было случиться. Нет смысла мучить Алёну и себя, жить, имитируя счастливую семейную жизнь, когда внутри у тебя полное безразличие. Как минимум, это несправедливо по отношению к Алёне. Да и она, будучи человеком с чувством собственного достоинства, ни за что уже не согласится на это. А Кьяра, повзрослев, когда-нибудь поймёт, что это было единственным правильным решением для них.