Игра в жизнь

Солнце жарило ноги в чёрных джинсах, которые были запутаны с чьими-то конечностями. Еле слышное дыхание пробивало мнимую тишину из звуков машин с улицы. Кровать прогнулась под телом, изменившим своё положение. Стало неудобно. Ноги пытались выпутаться из чужих. Они чуть подергались, но перестали. На секунду всё затихло. Лишь через минуту слева послышался шорох и усталый вздох. Огай разлепил глаза, пытаясь проснуться, хоть и несильно хотелось. В воздухе летали пылинки, заметные только благодаря тонким просочившимся сквозь шторы лучам солнца. Мори посмотрел налево: там сидел Фукудзава, прячущий лицо в ладонях. Он потёр глаза и достал смартфон с прикроватной тумбочки. Светловолосый взглянул на время и вернул технику на место. Огай сонным хриплым голосом спросил сидящего на мягкой кровати: — Сколько времени? — Половина одиннадцатого, — ответил ему Юкичи, собираясь встать. Мужчина скинул со своих бёдер чужую длинную тонкую ногу в чёрной джинсе. Мори устремил задумчивый взгляд в потолок. Странно. Половина одиннадцатого — это сколько? Он выудил из заднего кармана джинс телефон и наткнулся на где-то сотню пропущенных от Коё и сообщение Чуи, спрашивающем о местонахождении отца в столь поздний час. — Твою мать, — прошипел Огай, мучительно вздохнув. Фукудзава поднялся с кровати и направился в ванную комнату. Мори повысил голос, чтобы оппонент его услышал, — Ты не опаздываешь? Из ванны послышался шум льющейся из крана воды. Понятно. Походу у психолога рабочий день начинался намного позже привычного Огаю. Надо выпить кофе, чтобы окончательно проснуться. Это необходимо, несмотря на то, что он выспался. Он сел на край постели, протерев глаза от остатков сна. Ноги коснулись мягкого ковра. Освободив лицо от рук, он зажмурился от яркого света, льющегося из незашторенного окна. Вздохнув, Мори всё-таки встал с кровати и направился на кухню по звуку свистящего и бушующего чайника, желающего внимания. Огай выключил плиту, успокоив этим чайник. Ни на кухонном столе, ни на гарнитуре не было и следа кофе: кофеварки или хотя бы растворимого. Раз его нет на открытом пространстве, значит, может найтись в шкафчиках. За дверцами все было ровненько расставлено и рассортировано. На продуктах и упаковках не было и пылинки. Вот что значит «хозяйственный человек». Ну или мечта любой девушки. Мори добрался до настенного шкафчика. Там лежало множество всяких приправ, пачка сахара, соли, муки и соды, дохрена коробок разнообразных чаёв (даже традиционный зелёный) — все было заставлено. Наверняка где-то в недрах имелась одна малюсенькая коробка кофе. Огай взял первую попавшуюся упаковку и прищурившись принялся читать написанное на ней, сопровождая мыслительные процессы мычанием. Он собирался было поставить коробку на место, но его затылок резко опалило чужое тёплое дыхание, а над ухом раздался низкий голос: — Что ты ищешь? От неожиданности, внезапного потока воздуха, прошедшего по, как оказалось, чувствительной шее, и приятного тембра Огай распахнул глаза и чуть ли не вспыхнул, как пятнадцатилетняя школьница. Он, пытаясь подавить неловкость в голосе, ответил: — К-кофе, — Мори обернулся, пожалев сразу же о своем решении. Перед его взором предстал хозяин квартиры. С голым торсом. Только в штанах. С его пепельных волос падали капельки воды, стекающие по смугловатой груди, на которой был небольшой светлый шрам, придающий владельцу мужественности и… впрочем, неважно. Отставить панику! Фукудзава вытер чуть растрепанные волосы и повесил белоснежное полотенце себе на плечо. Он подошёл к Огаю вплотную, почти не отводя глаз. Мори распахнул глаза, потупившись в чужую шею, и вжался как можно сильнее стойку. Огай зажмурился в ожидании неизвестного. Сзади послышалось шуршание вещей в шкафчике. Брюнет осторожно приоткрыл веки, открыв затем их окончательно. В нос проник запах сандала. Юкичи отстранился и вручил шокированному Мори банку растворимого кофе. — М-м, спасибо, — Огай похлопал глазами, но всё-таки поставил кофе на гарнитуру, — А где кружки? — Над раковиной, — указал Фукудзава. Распахнув холодильник, он взял два яйца и, достав из недр кухонного шкафа рис, принялся готовить. Мори же просто взял с плиты чайник с кипятком и налил воду в кружку, сразу же начавшую благоухать привычным ароматом. — У тебя сегодня выходной? — Нет, просто клиент отменился, — Юкичи положил рис в мультиварку. — Вот везучий. Я тогда сейчас быстренько кофе хлебну и побегу на работу. Ложка стучала о стенки кружки. Фукудзава осуждающе фыркнул, пытаясь подавить в этом действии упрёк. Он ловко разбил яйца о край мультиварки, и те растеклись по рису. Огай наблюдал за готовящим мужчиной, потягивая кофе. Юкичи был достаточно крепкого телосложения. Где-то виднелись едва заметные шрамы. Он был очень даже симпатичен. Объективно. Им бы любовалась любая девушка, пришедшая с работы и уставшая за день. Да и не только. Любая девушка в принципе. Плавные, негрубые изгибы позвоночника, слегка виднеющиеся рёбра, неплохо развитые дельтовидные, двуглавые, плечелучевые мышцы и прямая мышца живота. Но у него есть и другие преимущества, например, хозяйственность. Если бы только Фукудзава надел фартук, стал бы в это же мгновение хозяюшкой номер один. Но, к сожалению или к счастью, фартука у него не было. Да ему он и не нужен: эти руки — верх аккуратности и идеала. Вряд ли можно представить, что он уронит какой-нибудь ингредиент. Юкичи взял зелёный лук и стал его нарезать ножницами над доской, скинув затем всю зелень в мультиварку. После он добавил в рис щепотку соли и, перемешав всё содержимое, закрыл крышку прибора. Хозяин квартиры взглянул на часы, висящие на стене, отмеряя известный ему промежуток. — У вас есть лишние тридцать минут? — поинтересовался Фукудзава. — Хотите сказать, что, если опаздывать, то по полной? Какой вы негодяй, Юкичи, — пошутил Мори. — От вас понабрался, Мори-сан, — с обычной физиономией высказал седовласый. «Он попытался пошутить, боже, как мило», — умилился про себя Огай. — Если хочешь, я могу остаться на завтрак, — «я в любом случае получу пиздюлей от Коё». — Вы всё равно до обеда ничего нормального не поедите. Оставайся поесть, потом можно идти на работу, опоздание — это опоздание, неважно на сколько. — Как скажешь, — Мори улыбнулся и отхлебнул ещё немного кофе. Таким выспавшимся он себя не чувствовал уже очень давно. Когда его собственная улыбка грела все тело и, о Боги, душу? У него, оказывается, есть душа и даже сердце. Одно осознание этого запускало поток серотонина по венам прямо в мозг. Может, это и есть счастье? Счастье просто находиться рядом с ним и наслаждаться тишиной? Надо как-нибудь повторить всё это и убедиться в правдивости мыслей. 。 。 。 Металлическая плоская штучка розового цвета только слегка охлаждала пальцы. Она скорее нагревалась от палящего солнца, чем освежала владельца. Осаму выдохнул облако белого пара и в очередной раз взглянул на электронный девайс. Мда, совет Оды не помогал. Новая электронная курилка ничем не превосходила привычные сигареты: была приторной, нагревалась от рук и солнца и не эстетичная вовсе. Дазай с этой штукой походил на подростка. Единственный плюс — большой ассортимент цветов и вкусов, да и просто прикольно. Но от жары это не помогало. Осаму в принципе не бывает холодно, а тут ещё и плюс тридцать с хуем. По дороге в больницу ему встретился ларёк с мороженым. Дазай взял себе фруктовый лёд, чтобы нормально охладиться. Уже было восемь ноль одна, а значит он опаздывает. Огай уже давно забил на опоздания отбитого интерна. В любом случае Мори-сан никогда бы не поселился с венерологом, чтобы того будить — уж слишком брезглив к ним. Когда у Осаму от эскимо осталась только деревянная палочка, начала виднеться больница. Белое здание отражало солнечный свет, делаясь ослепляюще ярким. На стоянке было несколько скорых и десяток обычных машин. Издалека была видна огненно рыжая макушка сидящего на байке коротышки. Ему не были свойственны опоздания, но девушка, впивающаяся в губы рыжика, являлась очевидным объяснением. Она была несколько выше коротыша (на голову, не больше), у неё были тёмные сбритые виски, едва заметные за копной светлых крашенных волос до плеч. Одета была в темно серую футболку, поверх которой была накинута кожаная жилетка. На ногах были какие-то большие, типа батины, джинсы до пола. Очень даже реальная девушка. Странно. Не то чтобы Чуя был не симпатичным, нет, даже наоборот, он был очень красив и даже экзотичен в Японии. Но он был чересчур гей, чтобы иметь девушку. Осаму в очередной раз затянулся сладким дымом со вкусом клубники и, пропустив через лёгкие, выдохнул густое белое облако. Он посмотрел в клубы дыма, задумавшись о чём-то, затем ухмыльнулся идее, пришедшей в мозг. Дазай негромко подошёл к паре, втягивая в себя вредную сладость. С равнодушным усталым лицом он слегка наклонился вперёд и выдохнул им в лица. Как только дым залетел в ноздри рыжего, тот нахмурился и отлепился от девушки, открывая глаза. Чуя зашёлся кашлем и злобно зыркнул в сторону Осаму. Тот состроил надменно-шутливую физиономию и, делая шаг назад, подстегнул коротыша: — Накахара-сан, опаздываете, Мори-сан такого не прощает. — Дазай, ёбаный стыд, что за приторную хуйню ты куришь?! — возмутился Чуя, — Она не только с никотином и клубникой, но и с травой?! Тебя в детстве головой вниз не роняли случаем? — Я сам прекрасно с этим справлялся! — крикнул в догонку Осаму, шагая в сторону входа в больницу. Чистый светлый плиточный пол, дверь на лестничную клетку и громадный лифт, выручающий в любых ситуациях. Нажав кнопку вызова, Дазай начал ожидать прибытия лифта. Он спрятал электронную вещицу в карман сумки и прислушался к шагам сзади. Ноги этого человека будто пытались заставить пол пойти трещинами. Шаги остановились подле будущего венеролога. Тут Осаму прилетает в затылок, причём крепко так прилетает. Дазай зашипел от неприятной боли и прижал ладонь к пострадавшему месту, — За что? — Пхах, и правда, за что? За всё, твою мать, хорошее! Заслужил. — Скажи «спасибо», что я не тот, кто бросает тебя, потому что после пары месяцев понял, что ты мне больше как друг или подруга, — усмехнулся Осаму. Они зашли в приехавший лифт. — Какой ты мудак, — Чуя закатил глаза и нажал на кнопку нужного этажа, — И как тебя терпят в отношениях? — Меня не терпят, меня боготворят, — Дазай ухмыльнулся и облокотился на стенку лифта. — Откуда такая уверенность? — насмешливо спросил Накахара, взглянув на собеседника, приподняв бровь. Дазай заглянул глубоко в озёра глаз рыжего, высунул язык, демонстрируя металлический шарик и медленно облизнулся, наблюдая за следящими глазами, у которых расширились зрачки. Дёрнулся кадык. Послышался глубокий вздох. Двери лифта распахнулись на нужном этаже. Осаму лукаво улыбнулся и вышел. За ним последовал будто очнувшийся Накахара. У стойки регистрации, как обычно, стояла Йосано, болтающая с кем-то по телефону. Рядом стоял Достоевский, смотрящий что-то в смартфоне. Два опоздавших интерна подошли к старшей медсестре и подождали, когда она закончит разговор. Когда трубка повисла, Чуя спросил прямо: — Где Огай? — Опаздывает, — хмыкнула Акико, пожав плечами. — Он вроде не хвастался записью на утро, — подметил Накахара, — Он с кем-то пил что ли? — взгляд Йосано был выразительнее прежнего, — Охуеть. — Юноша, следи за языком, — в шутку упрекнула Акико и с лёгкостью скрепила какие-то бумаги гигантским степлером. Дазай, глядя на это, чуть скривился из сочувствия к стопочке бумажек. Осаму вздохнул и взглянул на стоящего рядом Чую. Рыжий фыркнув одним дыханием сдул с лица мешающую пружинистую кудряшку, деформирующуюся под собственным весом. Он заправил пряди, струящиеся у лица, за ухо со светлой тонкой раковиной идеальной формы, открывая стоящему рядом беспрепятственный вид на чистые небесно-голубые глаза-озёра, в которых сверкали молнии и бушевали бури, отражающие характер владельца сизых очей формой «листья ивы». Восходящие брови, более тёмные нежели цвет волос, были аккуратные и ухоженные. Если приглядеться, на щеках можно разглядеть едва заметные веснушки, рассыпанные звёздами. Почти не видные конопушки раскинулись и на изящном европейском носу с небольшой горбинкой, придающей изюминку юноше. Живые, мягкие на вид губы не были пухлыми или вздернутыми, скорее они были скульптурные, будто Накахара был собран из нескольких известных статуй: верхняя губа была позаимствована у Аполлона, а нижняя у Цезаря. Острый язык неспешна прошёлся по засохшим устам, увлажняя и делая их чуть ярче и краснее. Когда Чуя взял из рук Акико белоснежный халат и пошёл прямиком в ординаторскую, Дазай, будто разгипнотизировавшись, заметил, что почти не дышал, заворожённый рыжим. Он сделал громкий и глубокий вдох и выдох, выпучив темно-карие глаза с чуть расширившимися зрачками от накатившего к ушам жара. Он схватился за стойку с такой силой, словно хотел её проломить, и начал пытаться проветрить себя, теребя ворот футболки. «Что это, мать вашу, было? Быть не может, чтобы… Да, рыжик определённо симпатичный и красивый, но… Да как так вообще получилось?! Какие к чёрту влюблённости?! Это какой-то подростковый бред. Но…» Осаму схватился за голову и скатился вниз, к полу с отчаянным «твою мать». Йосано, заметившая что-то неладное в интерне, заглянула за стойку, где на корточках сидел Дазай: — Эм, с тобой точно всё в порядке? — усомнилась Акико, глядя на погрязшего в отрицаниях шатена. Он шептал себе под нос, бурча и негодуя: — Нет-нет-нет. Я не могу, просто не могу, это сделать. Нет, нет и ещё раз нет. Наверное, это просто какое-то обострение или ломка, оттого что я бросил. Да я и не был зависим, — Осаму тихо тараторил, — Может быть, это восхищение или мимолётная симпатия, но чтобы к нему? Хотя грех, конечно, не словиться на нём. Да бля, да нет, я не мог, — он запустил свои пятерни в тёмные, каштановые вьющиеся волосы, — сука-а-а… — Дазай, — позвала интерна Йосано, пытаясь достучаться до длинного, — Ты точно здоров? — Я уже не уверен. Акико, мне кажется, у меня амор, — произнёс безвыходно длинный. — Чего? — не поняла девушка, — Ты, типа… — Походу я влюбился, пиздец, — признал Осаму. Йосано, услышав это, закатила глаза и, убедившись в странности Дазая, вернулась к работе. Вроде двадцать шесть лет — взрослый человек, а как ребёнок, ей Богу. 。 。 。 Его любимая больница встречала сияющей белой плиткой и кучей народу в белых халатах. Всё светилось вокруг: просторный лифт, капельницы и даже стойка регистрации, за которой работала прелестная Акико. Огай чуть ли не вприпрыжку шагал по месту любимой работы, любуясь всеми ее прелестями: то, как красиво отражается от окон свет, то, как шастают пациенты в больничных ночнушках, и то, как блестят миленькие стетоскопы на шеях врачей. Какое вдохновение навевается запахом препаратов! Бровь Йосано взлетела наверх от удивления: таким жизнерадостным, пышущим здоровьем и свежестью Огая она точно не видела. Хроническая усталость, желание свалить с работы и язвить — вот что описывало ее начальника все те несколько лет, которые она здесь работала. Глаза сверкают, щеки румяные, щетина побрита так, словно по ней и проскользить можно. Она задалась вопросом: — Огай, ты что бахнул с утра? Мори распахнул свои честные чёрные глаза и приложил ладонь к сердцу в возмущении; его тёмные брови удивлённо поднялись, показывая небольшие морщины на лбу. — Я? Ни за что! — отрицал завотделением, — Почему ты обо мне такого мнения, Акико? — Ты веселее, чем обычно, я не могла не подумать о таком, — Йосано скрестила руки, делая выражение лица более чем серьёзным, — Ты выспался у того психолога? У вас что-то есть? — Тише-тише! — начал затыкать рот медсестре Огай, — У нас с ним ничего нет, — продолжил рассказывать он шёпотом, — По крайней мере, пока что ничего нет. Но не рассказывай ничего, пожалуйста, молю, — мужчина состроил жалобное лицо с глазами побитой лани. — Что важнее, — по ее лицу и интонации было видно, что она хотела ещё сказать: «чем твои посиделки с психологом, » — но сдержала это в себе, — У тебя интерны без дела сидят в ординаторской — дай им что-нибудь, — указала Йосано, будто она была начальником Огая, а не наоборот. Мори фыркнул, закатывая глаза, и игриво улыбнулся. Не дав и раскрыть рта терапевту, девушка протянула ему белоснежный глаженый халат, взявшийся из ниоткуда. Огай усмехнулся и хитро хмыкнул, задумывая что-то про себя. Сжав губы, мужчина медлил, но через несколько секунд всё же схватил данных медсестрой халат. Он раскинул его по ветру, который образовала ткань от резких движений, и изящно вздел руки в прочные белые рукава вещи. По всему коридору раздавался стук ровных шагов, точно под метроном. Все рабочие, встречающиеся с завотделением, улыбались повеселевшему начальнику. Казалось, что где-то появилась грядка, на которой выращивали гормоны счастья и бодрости. Возле двери, на которой была табличка с надписью «Ординаторская», шаги прервались. Мужские руки с часами на запястье толкнули дверцы, с почти незаметным скрипом поддавшиеся оказываемой на них силе. С громким и задорным «Здорово, малышня!» Огай возник в дверном проёме. Уткнувшийся в телефон сидящий на диване Накахара чуть не подпрыгнул от неожиданности и внезапного появления громкого звука; пьющего чай Достоевского возникший Мори-сан никак не напугал, да и не напугал бы, зная этого русского, с удовольствием сидящего в морге; Дазай лишь разлепил сонные глаза в непонимании ситуации. Огай ярко улыбнулся, довольствуясь результатом своих действий, и начал свою речь: — Быстро эволюционируем до прямоходящих и поднимаемся на задние конечности! Отдохнули — надо и людей лечить, хотя в вашем случае… впрочем, неважно, — Мори отмахнулся от очередного оскорбления, — Я придумал вам занятие. — Вы опоздали, — отметил факт Достоевский, — на четыре часа. — Во-первых, начальство не опаздывает — начальство задерживается, — оправдался Огай, — Во-вторых, пляши мой русский друг: сегодня топаешь в неврологическое отделение, там тебя во всём просветят, — Достоевский облегчённо вздохнул с толикой радости, — Чего стоишь, подарок? Я тебя упаковывать не собираюсь. Беги, пока не передумал, — иностранный интерн после этих слов вылетел из ординаторской, заставляя бедные двери шататься, — А теперь вы, мои тупоголовые подопечные. Вот вам задание на сегодняшний день: идите к Одасаку в венерологическое и делайте то, что он вам прикажет. — Т-ц, опять?! Огай, сколько уже можно? — возмутился рыжий коротышка. — Чуя, у тебя совести нет, как., — старший подумал над сравнением. Оглянувшись, он показал пальцем на стоящего рядом с Накахарой длинного, — как у него ширинки, — Дазай сразу же нахмурился от таких слов в свой адрес, но он и рта открыть не успел, — Вы бухали на ночном дежурстве, неоднократно опаздывали на работу, дрались в больнице, кололи друг другу фиг пойми что… мне продолжать? — Чуя насупился и закатил глаза, — Тогда чего стоим, кого ждём? Работать! Накахара цокнул, но послушал отца и пошёл прочь из ординаторской, шагая так, словно пытается проломить пол в своей привычной манере. Осаму тоже собирался было покинуть комнату, как его крепко схватили за запястье и выкинули как можно дальше от дверного проёма. Дазай, ничего не поняв, глядел в глаза Мори-сана, который что-то задумал. — Ты даже не начал бунтовать, ты чего это такого принял? — строго посмотрел на интерна Огай. — Что? — шатен скривился, — Я бросил уже. — Тогда на тебя, стало быть, амор напал? — усмехнулся завотделением. Юноша закатил глаза и попытался вырваться из лап хитрого терапевта, но хватка не дала этого сделать. Теперь понятно, в кого чиби-чан такой сильный. — Всё вам надо знать, — буркнул себе под нос Дазай, а затем ухмыльнулся, — Даже если так, разве вас, Мори-сан, это касается? — Оу, мой дорогой друг, в этой ситуации ещё как касается, — Огай притянул свою жертву ближе, — И ты это прекрасно знаешь, — на его лице блестела темная улыбка, не угрожающая, скорее предупреждающая. Как он может быть таким проницательным, сука, — Сейчас ты расскажешь мне всё-всё-всё. — Ну, Мори-сан, я не специально, правда, — заныл Осаму, пытаясь отлепить чужую руку от своей, но та была будто приклеена на супер-клей, — Оно само. Я просто засмотрелся в его глаза, как два озера, на кудряшки, ушки и конопушки, а там уже всё не от меня зависело-о-о. Мори-сан, отпустите меня, пожалуйста! — умолял бедный Дазай, чувствуя себя ребёнком, которого отчитывал за проступок. — Никогда не думал, что венерологи ещё и в глаза заглядывают, — рассмеялся Огай, затем за мгновение став серьёзным, как какой-то мафиози, — Только ты ничего не делаешь с ним. Ты меня понял? — Я и не собирался, — отнекивался Осаму, не оставляя попытки вырваться из плена, — Буду вести себя, как и всегда, правда-правда, только отпустите меня, Мори-сан, мне не охото быть изнасилованным в мозг. — Вот и прекрасненько~, — прощебетал Мори, резко отпуская руку и уйдя к полкам с книгами. Дазай, явно не ожидая, что его так просто отпустят, по инерции отлетел спиной прямо в дверь — он сморщил нос и немного нахмурился, зашипев от неприятной боли, саднящей кожу через нетолстый слой ткани. Сзади раздался стук и мученический стон. Осаму выглянул из-за открывшейся двери и увидел небольшое покраснение на лбу, которое потирали изящными длинными пальцами, сведенные к переносице брови и готовые убить глаза, метающие молнии. Ему пизда… Накахара злостно зыркнул на длинного и с «ахуел?!» начал орать, но когда количество допустимых матов было проигнорировано, Огай предупреждающе кашлянул, и Чуя замолк и вышел из ординаторской в нужном направлении. Дазай был зол: он был не виноват в этой всей херне, почему этот коротышки вечно орет без оснований?! Осаму в возмущении крикнул рыжему вслед: — Истеричка! — он поднялся, массируя своё плечо, ушибленное от падения на дверь, и готовый рвать и метать вылетел из ординаторской. Раздраженно дёрнув бровью, длинный встал подле Чуи, в ожидании лифта. Рыжий, фыркнув, сдул в очередной раз кудряшку, выпавшую из низкого хвоста, из-за недостаточной длинны. Дазай прошёлся пятерней по своим волосам, приводя их в божеский вид. Двери лифта открылись — двое юношей одновременно шагнули в него, столкнувшись плечами. Готовые к новой перепалке, они встретились недовольными и сердитыми взглядами. Фыркнув, они резко отвернулись друг от друга в попытке не навлечь на свою тушу очередные неприятности. Воздух будто загустел, а аура вокруг двух юношей потяжелела — санитары, стоящие в лифте, сжались и попытались максимально слиться со стеной, надев на нос белые медицинские маски. Из щели открывающихся дверей вылилась полоска света, разорвавшая в клочья раздражённость, скопившуюся между двумя интернами. Оба одновременно шагнули прочь из серого лифта в нужное им кожвенерологическое отделение. Неоднородные шаги топали, почти ломая светлую плитку под собой, в сторону кабинета завотделением. Дойдя до нужной двери, Дазай, не стучась, дёрнул за ручку и открыл путь внутрь. Сидевший в своём рабочем кресле Одасаку поперхнулся от нежданного появления двух интернов и зашёлся кашлем: — Кха-кха! Дазай, это кабинет венеролога, сюда надо стучаться, — попытался отчитать шатена Ода. — Да чего я там не видел, — фыркнул Осаму. Он указал на стоящего рядом рыжего, — А этот тоже достаточно просвещен. — Ты это пациенту будешь в суде объяснять, — устало отшутился Сакуноскэ. — Ага, — Дазай, как дома. плюхнулся на чёрный стул на колёсиках, — Как там Анго? — Спроси у него сам, у тебя же есть его телефон. — Он, конечно, мой друг и всё такое, но… — Рот закрой, — будничным тоном произнёс Одасаку. Он взглянул на стоящую подле стола рыжую бестию по имени Чуя и пожал плечами, — У меня только два стула, можете один как-нибудь поделить. Выслушав старшего, Накахара обратил свой взор на длинного, который был уже с леденцом во рту. Осаму заметил это и замер, вскинув вопросительно бровь. Коротышка подошёл чуть ближе. — Чего тебе? — Дазай чуть нахмурился. — Дай сесть, — приказным тоном заявил Чуя. Осаму моргнул, смотря рыжему в глаза, но место не освободил. Брови Накахары раздражительно дёрнулись, из его ноздрей послышался резкий выдох, а сам Накахара подошёл ещё на шаг ближе, оказываясь ровно в миллиметре от ног сидящего. Шатен сощурился, очевидно, что-то задумав. Он уселся чуть ровнее и слегка раздвинул колени, хитро ухмыляясь: — Так присаживайся, — Осаму похлопал по своему бедру, приглашая рыжика. — Нарик, ты страх совсем потерял? — вскинул бровь Чуя. — Что вы, Накахара-сан, я лишь любезно предложил вам- — Ебаный Дазай, сейчас договоришься, — он замахнулся ногой, прицеливаясь в слабое место наглеца. Тот лишь чуть наклонился ближе к колену рыжего и начал водить лёгкими, но весомыми пальцами по ткани джинс в районе голени. — Накахара-сан, — он давно приметил, как почти не заметно Чуя стискивал челюсть после подобного обращения, — Я же говорил вам, быть порядком нежнее, — рука играючи пробралась к коже накаченных икр, — всё-таки я не такой сильный, как вы, но быть главным моя привычная обязанность, и- Рыжий поднял ногу и пнул говорящего в грудь, несильно, чтобы не помер, а то больно радостным останется. Из-за стола всегда надо выходить чуть-чуть голодным: — Я уже устал объяснять твоему деградированному и раздутому эго, что я не гей. Подними свою тощую задницу с ебанного стула. Осаму с мучительным стоном и обиженным видом поднялся со стула, придерживая рукой пострадавший живот и отхватя напоследок по голени кедом. Чуя довольно шлёпнулся на кресло, прокрутясь по дуге в девяносто градусов, усаживаясь лицом к столу. Осаму притащил из-за кушетки стул и уселся подле стола, где в основном сажались пациенты. Из окна, завешенного жалюзи, падали лучи мягкого солнца. Они подсвечивали без того светлые глаза. Рыжие кудряшки от проходящего сквозь них света становились огненно-красными. Опущенные вниз чёрные длинные ресницы преломляли лучи. Свет отражался от слегка влажных губ правильной формы, даже почти идеальной. Яркие лучи очерчивал контур носа с едва заветной горбинкой. Дазай невольно засмотрелся на парня, мечтательно глядящего в окно. Ода, смотря на два недоразумения, лишь вздохнул: — Какие же вы оба- В дверь постучали — все трое мигом оглянулись на приоткрывшего дверь человека. Девушка милой наружности высунула светлое личико в щёлочку. Её губы, накрашенные розовым тинтом, были слегка поджаты в неловкой полуулыбке. Сакуноскэ пригласил ее пройти в кабинет. Девушка молча кивнула и показалась полностью. На ней было лёгкое, но пышное голубое платье с белыми кружевными тесёмками. В кабинет она вспорхнула в минималистичных туфельках на невысоком каблучке. Она была лёгкая будто пёрышко, плавно парящее в воздухе. Ода взглянул на монитор компьютера, проверяя запись: — Вы — Саито Мари, верно? Девушка кивнула, из-за чего темная прядь волос стеклась из-за уха. Её тонкий голос забил ласковым ручейком: — Да, можно просто Саито-сан, — улыбнувшись произнесла Мари. Одасаку встал со стула и показал Дазаю, куда сесть. Тот не понял, что из этого хочет сделать Ода, но послушался молчаливой просьбы. С коротким «присаживайтесь» Сакуноскэ выдвинул стул для пациента в центр кабинета. Девушка с минутным предостережением села на предложенное место. Одасаку отошёл к окну, чуть раздвинул жалюзи и рассматривал что-то вдали. — Дазай, — позвал Ода, — порядок приёма пациента. — Допрос, осмотр, вывод, — без промедлений лениво выдавил из себя Осаму. Сакуноскэ махнул рукой, давая разрешение приступать к работе: — Саито-сан, вы хотите, что бы вас осмотрел Накахара-сан или Дазай-сан, — оба, как только услышали свою фамилию, махнули рукой и приветливо улыбнулись, — Хотя, нет, погодите, они вас опросят и осмотрят вдвоём. Юноши завели разговор с пациенткой о её жалобах: есть ли те, если есть, то какие. Девушка слегка смущенно отвечала на вопросы от Осаму, не видя в нём перспективу в доверительных отношениях. Она чувствовала себя максимально комфортно, когда милый рыжий молодой врач тактично затрагивал темы, несильно углубляясь без надобности. По нему было видно, что к девушкам относился трепетно, заботливо и чуть настороженно, что не могло не привлечь молодую даму, оказавшуюся на стуле в кабинете врача. Он был осторожнее, чем многие другие мужчины. Заметя ход мыслей девушки, Дазай недовольно, но понимающе фыркнул, замолкая. Через некоторое время, настал момент осмотра. Девушка отошла за кушетку, чтобы раздеться, а двое юношей взяли резиновые перчатки и с характерным шлепком натянули на свои руки защищающий материал. Чуя подошёл к гинекологическому креслу и сел перед ним, приступая к поиску возможных проблем внутри девушки. Осаму скрестил руки и облокотился спиной о стену рядом, следя за процессом. Было, конечно, очень приятно наблюдать за сконцентрировавшимся рыжиком, но как хорошо он сможет сдерживаться во время осмотра «недр» женского тела? И будет ли он на столько увлечён, что ответит на все компрометирующие вопросы не задумываясь? — Чиби-чан, — Дазай привлёк к себе внимание слуха желаемого собеседника. — Что? — Накахара с невероятным усердием переломил желание расчленить надоедающего шатена. — Как ты относишься к гомосексуальности? — решил начать Осаму. — Никак, — просто ответил на поставленный вопрос Чуя, не проявляя заинтересованность в диалоге, — Я отучился на врача — я знаю, что это врождённое и с этим ничего не поделать. Меня с рождения привлекают девушки, кого-то парни, и это нормально. — Но ты же знаешь, что человек может выяснить о своей ориентации через многие года и это тоже нормально? — Какой-то идиотизм, — возмутился рыжик. — В смысле? — не понял Дазай. Накахара поднял голову и обратился к девушке: — У вас таз узкий — ничего не видно, — пожаловался коротышка, всё-таки продолжив свою работу: рассматривать состояние органа. Он неожиданно ответил на вопрос Осаму, — Какой-то бред, по-моему. Ты всю жизнь живешь и любишь только женщин, а внезапно появляется нечто, меняющее всю твою жизнь? Нелогично. — Может, просто ты не встретил это «нечто»? Почему ты так уверен, что- — Дазай, мать твою, закрой рот мне и так неудобно, а тут ещё ты что-то под руку пиз-говоришь. Ещё раз скажешь что-нибудь, клянусь Богом, я тебе это зеркало в задний проход засуну, — буднично произнёс Накахара, будто делал это каждый день. Осаму усмехнулся, но всё-таки не стал продолжать беседу. Этот рыжий коротышка полон адекватных мыслей, а то что он гей не видит. Мда, есть над чем поработать. 。 。 。 «День не может быть таким прекрасным, просто не может!» — счастливо отрицал Фёдор, сидя на скамейке в столовой, уплетая рис, — «Солнце светит; парочка, как обычно, срется; рис неимоверно вкусный, несмотря не свою сухость без ненавистного соуса. И, о Боже, сегодня наконец-то неврологическое отделение, так тоскующее по нему!» Тот факт, что Огай отправил Доста в неврологическое, не мог не сделать бедного русского, уставшего от всякой «ненужной» хуйни, счастливым. Он будто жил только ради этого дня, в котором он учится работать с нестабильными, нервными личностями, то падающими в обморок, то пытающимися наплевать на нервную систему и на слабенькие нервные клеточки. Вот оно! Удовольствие! Самое настоящее! Его райскую атмосферу не мог разрушить просто никто из ныне или когда-либо живущих в этой вселенной! Рядом стукнул поднос о стол. Вместе с этом звуком возникла парочка попугаев-неразлучников. Те, на удивление, не ссорились друг с другом и не орали друг на друга. Неужели он и правда попал в рай за все те испытания, через которые он прошёл? Вид рыжего оставлял желать лучшего: его губы были сомкнуты, словно для переваривания информации, а брови поднялись вверх от недоумения. Еда на подносе оставалась нетронутой. Фёдор решил поинтересоваться у своего соседа: — Что ты такое сегодня увидел, что пребываешь в таком шоке? Чуя будто очнулся от пощечины словами Достоевского. Он обратил на брюнета внимание и ответил на терзающий чужую душу вопрос: — Я в ахуе. Такого маленького члена я ещё ни разу не видел, — он продемонстрировал на пальцах небольшой отрезок, — Я вообще в шоке, что такие вообще существуют. Дост выронил палочки, явно не ожидая что-то подобное из уст соседа. Дазай же увидел в данной ситуации комичность и решил отпустить по поводу шутку: — Ну да, ты же так много разных хуев повидал, доверюсь твоему бесценному опыту, — закончил он и сразу же получил со всей силы кулаком в челюсть. 。 。 。 Достоевский пролил очередную дозу перекиси на белую ватку. Он ухватил её длинными щипцами и прислонил к чужой ране в виде лопнувшей губы. Это действие отозвалось у «пациента» болезненным шипением. Шатен хотел было поднести к ранке руку, но её тут же ударил знающий своё дело Фёдор. Ладонь с несколькими пластырями на пальцах впилась в сидущку, чтобы перетерпеть боль на драгоценном лице. На щеке красовался ещё один пластырь телесного цвета, перекрывающий небольшую ссадину. Рыжий с таким же пластырем только на носу сидел с возмущённым видом, отвернувшись от Дазая, дабы извлечь все поводы для конфликта. День был испорчен ором Огая о дежурстве на две недели. Втроём. Вот что значит попал под горячую руку. Придётся две недели жить в одном помещении с двумя людьми, сочетающимися вместе только, как ядерная бомба. Дост мученически вздохнул, жалея о потерянных выходных. Он посмотрел на эту сомнительную пару упрямцев с херовыми характерами и сделал вывод, к которому пришли уже многие: — Слушайте, может вы уже потрахаетесь наконец-то, а то терпеть всё это становится невыносимо. Накахара закатил глаза, устало повторив уже который раз за интернатуру: — Я не гей. Дазай попытался ехидно усмехнуться, но тут же его попытки отозвались ноющей болью в лопнувшей губе. Он сразу рефлекторно прислонил пальцы к ранке, но руку уже намного сильнее отбил Дост, зло глядя на жалкого шатена. Какие же они оба идиоты.