Игра в жизнь

Солнечный свет из окна падал на стол, заставленный зелёными бутылками. Яркие зайчики отсвечивали на лица трёх юношей, спящих на двух диванах. Все трое мигом нахмурились от внешнего раздражителя. Медленно поднявшись, они осознали: хорошее утро не может начинаться с хриплого «твою мать» и тупой, но резкой головной боли. Ординаторская в миг наполнилась стонами. Но, к несчастью, они были настолько мучительными и жалобными, что, казалось, вот-вот кто-то да умрет. Осознание скорого пришествия Огая не могло порадовать безответственную троицу. Им надо было удалить улики с места преступления, чтобы не остаться на ночное дежурство до конца своих дней. Общая проблема не объединяла, однако и не давала ссориться из-за превышенной дозы раздражения. Рыжий сдул свои непослушные кудряшки с лица и поднялся с дивана, чтобы осмотреть масштаб беды, которую надо устранить. Русскому даже не пришлось вставать, чтобы осознать это, и с ярким «Пиздец, товарищи» он поднялся, дабы приступить к уборке. Бедный шатен, не желая даже думать о способе, которым его будет пытать Огай, уткнулся в подушку, мучительно простонав от невыносимой боли в голове. Накахара взял в свои руки по несколько бутылок, обхватывая горлышки пальцами, и несильно, но ощутимо стукнул лежачего по голове, явно намекая, что здесь не один он несчастен. Ему в ответ донёсся только мучительный вздох, но в итоге Дазай-таки подал признаки жизни и поднялся с дивана. Только трое приступили к зачистке места, дверь скрипнула. Интерны обернулись на звук, уже морально готовясь к гильотине, как минимум. Из-за двери показался Мори, радостно подпрыгивающий находу, как ребёнок. Он даже не взглянул на троицу, лишь, подпевая что-то под нос, положил сумку на кресло и пошлёпал прочь из ординаторской. За повторным скрипом двери последовала мертвенная тишина. Интерны недоверчиво переглянулись. — А это точно-? — Хуй знает, — Достоевский пожал плечами, — но нам надо побыстрее очистить место преступления от улик, пока он не прозрел. — По факту, — хмыкнул Чуя, кинув очередную зелёную бутылку в корзину для мусора. Дазай меланхолично проводил взглядом начальника интернатуры. Каштановые волосы были устало взъерошены из-за сна на диване. Одежда была изрядно помята, как и собственно сам вид длинного парня. Футболка черного цвета на нём висела, а белые руки были тощие и казались палками, но фигуристыми с ярко выраженными синими венами. Своими большими, но изящными ладонями он взял стеклянную бутылку. Взглянув на неё, а затем на переполненную мусорку, Осаму перехватил бутылку поудобнее и, замахнувшись, ударил с силой ею об угол стола. На звук разбитого стекла два интерна, собирающие пустые коробки из-под еды, обернулись. Достоевский, увидя такую картину маслом, просто вздохнул, а Накахара закатил глаза и спросил: — Ты долбаеб? — Чуя вскинул бровь, — Нахуй ты это сделал? Дазай усталым взглядом побитой собаки посмотрел на Накахару, после чего кинул побитое горлышко бутылки в мусорку. Он подошёл к шкафчику, в котором был, казалось бы, проход в Нарнию, и взял метёлку, чтобы убрать осколки с пола. В таком состоянии бутылка и правда помещалась в мусорку лучше. Убедившись в неадекватности длинного, Чуя понятливо сжал губы в полоску и продолжил убирать ординаторскую. Однако его тревожило странное поведение отца: тот никак не мог не заметить бардак из зелёных бутылок из-под пива и пустых коробок из-под еды. Но… — Почему он не прописал нам по первое число? — никак не понимал Накахара. — Устал просто, наверное, — предположил Достоевский, закинув в урну последнюю бутылку, — Или у него что-то на личном происходит, что даже такого не заметил, — потом он вспомнил о родственных связях Накахары и Мори, и исправился, — Но я не думаю, что у него сейчас какие-то отношения намечаются, просто предположил, вдруг он может найти себе кого-то, я не знаю- — Ой, да кому он нужен? — Чуя усмехнулся от мысли, что его отец может быть для кого-то не просто ухажёром, — Он за свои дохуя лет ни разу не состоял в серьёзных, — он выделил это слово кавычками из пальцев, — отношениях. Вряд ли он ищет себе какую-то пассию. Он вечно бы тогда бухтел, что женщины ему надоели. — Ну, он стареет, — привёл как аргумент Достоевский. Накахара сначала скептично взглянул на русского, а потом закатил глаза и посмотрел в сторону длинного. Тот пытался отлепить от себя наэлектризованную бумажку, которая не разделяла желание слезть с одежды. Он странно кривлялся и изворачивался, пока та не перелетела на лохматую чёлку. Осаму попытался сдуть бумажку с волос, но она настолько яростно сопротивлялась, что никак не могла упасть. Дазай аккуратно своими лягушачьими пальцами взял бумажку за уголок и отлепил от себя. Он кинул её в урну, после чего заправил непослушные волосы за уши, демонстрируя напрочь исколотые серьгами раковины ушей. Накахаре это что-то напоминало, но, не углубляясь в свои мысли, он решил вернуться к диалогу с Достоевским. — И что? Достоевский моргнул в непонимании, но через несколько секунд, в течение которых он прокручивал последние кадры воспоминаний, он махнул рукой, мол «забей хуй». Накахара вздохнул и пожал плечами. После того, как в урне оказалась последняя измятая коробочка, дверь в ординаторскую вновь отворилась, а из-за неё показался и долгожданный Мори-сан. Он встал около стола и, размышляя посмотрев на интернов, начал свою речь: — Сегодня вами займутся Одасаку и Фудзивара-сан. Русский гений с моей самой большой опухолью, — Огай указал на Дазая, на что тот даже не оскорбился, уже давно привыкнув к такой манере речи, — идут в венерологическое. Ну или в пешее эротическое, называйте, как хотите, — мужчина перестроился на рыжего, — Особо темпераментные идут в гинекологическое, чтобы поумерить свой пыл, — он остановился, думая, что можно ещё добавить, — и жажду убийства, — Мори заметил, как Достоевский открыл рот с целью что-то сказать, и сразу же его остановил, — Предвещая вопросы, скажу вам, мой дорогой русский друг, что вид гениталий может изрядно успокаивать. Думаю, этот вопрос вам пояснит ваш сегодняшний напарник, — Дазай вылупил на Огая свои карие глазёнки и хотел было уже возмутиться, но его прервали, — Возражения не принимаются, — он оглядел интернов и с сияющей улыбкой продолжил, — Что стоим? Кого ждём? Побежали работать, цок-цок, — Мори захлопал руками и выгнал интернов за двери ординаторской. Наступила тишина. Никаких интернов, никаких пациентов… Сказка. Огай облегченно выдохнул, плюхнувшись на диван, скрипнувший от такой неожиданности. День обещал быть прекрасным. Мори и сам не помнит, когда в последний раз такое думал. Его окрыляло что-то… странное. Такого у него не было, наверное, никогда. Когда он идёт просто рядом с максимально странным психологом, он был… счастлив, что ли? Даже при обычной переписке улыбка на лице возникала сама. Чистая, искренняя и сияющая. Может быть, даже греющая. Но это как-то непривычно? Наверное, да, непривычно. Хотелось просто остаться и лежать рядышком, чувствовать котов под боком и запах готовящейся еды с кухни. Походу он стареет: сентиментальность пронимает. Теряет он хватку. Теряет. 。 。 。 В профессии венеролога есть минусы. Достоевский это прекрасно понимал и без практики. Но сидеть бесчисленное количество времени на корточках — полный пиздец. И члены бонусом в подарок. Сейчас Фёдор сидел на корточках и брал анализ у очередного пациента. Они с Дазаем договорились брать их поочередно. Потеть в маске, перчатках и халате тоже было малоприятно. Единственное, что помогало, это то, что волосы можно убрать в хвостик. Хоть чем-то мир может порадовать. Резко встав, Дост кинул зонд с анализом в заранее подписанную баночку. Он стянул со своих рук резиновые тонкие перчатки и кинул их в урну издалека. Фёдор спустил маску и тыкнул что-то мышкой. Дазай в этот же миг стукнул кулаком по столу. — Блять! — шикнул Осаму, — Как можно так играть? Это просто идиотизм! — Идиотизм — это невролога отправлять в венерологию практиковаться, а это тактика, — Фёдор ещё раз щёлкнул мышью, лишь только затем заметив пациента, которые ещё не ушёл, — А вы чего стоите? Здесь ждут вас к понедельнику. Идите. И ширинку застегните, Христа ради, — Достоевский отмахнулся от пациента, неловко стоящего перед ним. Он резко вздохнул и зашагал прочь из кабинета, — Нет, это правда пиздец. Вот почему мне надо смотреть на чужие члены, скажи мне на милость. Тебе это хоть какое-то, я не знаю, удовольствие приносит? — Это интересно. — Ты про шашки или про члены чужие? — съязвил Фёдор. — Очень смешно, — Осаму закатил глаза, — Здесь, между прочим, и красавчики появляются. — Например, Накахара, — Достоевский посмотрел в кружку с совсем остывшим чёрным кофе. Такая потеря. Аж грустно стало, — Признавайся, ты торчишь от мелкого рыжика, — решил отвлечься на что-то повеселее Фёдор. — И в этом есть доля правды, — Осаму сделал свой ход, кликнув мышкой, но его тут же съели, — Я устал, давай попробуем го. Эти русские игры меня изрядно заебали. Достоевский пожал плечами, но согласился. В этот же момент Дазай достал из недр ящика коробочку и плюхнул её на стол. Фёдор даже вздрогнул от неожиданности. Осаму мельком прошёлся по правилам, пока убирал шашки. Дост уже достал откуда-то яблоко и хрустел им время от времени, думая о следующих ходах. В дверь настойчиво постучались и её приоткрыли, спрашивая разрешения войти. Русский махнул рукой, указывая человеку проходить внутрь. Осаму поставил белую шашку на пересечение линий, взял три чёрные и встал из-за стола, чтобы надеть перчатки и взять анализы у вошедшего мужчины. Фёдор откусив яблоко сделал свой ход и взял одну чужую шашку. Ему стало скучно от безделия в ту же секунду. Именно поэтому решил, что стоит разговорить Дазая. — Я устал. Давай после этого пойдём покурим, — предложил Достоевский, рассматривая искусанное яблоко. — Будет перерыв — покурим. Поразговаривать можно и здесь, — ответил Осаму из-за кушетки. За этим последовало болезненное шипение пациента. Фёдор мысленно посочувствовал человеку, но продолжил: — Тогда о чём поговорим? — О чем угодно. Начинай, — отмахнулся Дазай по уважительной причине: был занят чужими гениталиями. — Ладно, — Достоевский пожал плечами, — Тогда будем разгонять, — он задумался и решил, что вкинуть жалобу не является чем-то плохим в его голове, — Я заебался. Я прилетел в Японию, чтобы получить знания, хорошие условия труда и интересный опыт во время изучения чужой нервной системы. Но что я получил? Абсолютно то же самое, что и в Москве или Питере, но с более элитной столовкой, — Фёдор откусил яблоко с характерным хрустом, — Меня не ценят как хороший кадр, мне попался начальник-приколист ебаный и два товарища-ебаната, которые через рот не могут сказать, что хотят друг друга. Я лох. Лохом проживу и лохом сдохну. Ещё несколько месяцев и уеду обратно, в Питер. Осаму вышел из-за кушетки, снимая с себя резиновые перчатки и кинув их в урну. Он вздохнул, размышляя над монологом русского. — Ну, слушай, — Дазай плюхнулся в кресло и сказал проходящему пациенту день, когда придут результаты, — Я не меньший лох. Я влюбился в парня, чей отец в курсе всех моих похождений на первом курсе. А там, ну, пиздец. Причём, этот парень не признаёт свою ориентацию и только и делает, что орет на меня. Он настолько сука, что я бы его выпорол и заставил просить прощения на коленях, за свой грязный язык- — Фу, блять, — Достоевский скривился, — как клишировано и извращенно. — Ну, я преувеличил, — Осаму закатил глаза и взял белую шашечку в руку, смотря на доску в размышлениях, — Было бы классно, если б он просто заткнулся. Но он едва ли заткнется, если услышит комплимент от меня, — он поставил шашечку и взял сразу несколько чужих чёрных. — Думаешь? Мне кажется, — русский без раздумий поставил свою шашечку, хватая пять белых, — ему понравилось бы. Может, он растает быстрее, чем через вечность. — Ах, ты сука, — прошипел Дазай после потери пяти шашек, — Нет, может, ты и прав, но меня его вот эта вся истеричность просто выводит из себя, я не могу просто переключиться на комплименты, когда он меня бесит. — Он не истеричка, — Фёдор кинул огрызок яблока в урну и посмотрел на стукнувшую шашку на доске, — Т-ц, чёрт! — он запустил пальцы в хвост чёрных волос, сжимая корни, чтобы дать пищу для размышлений, — Дома он спокойный и юморной. Порой ехидна и язвит, но не истерит. Просто ты его бесишь чем-то, вот и он бесится. О! — он поставил чёрную шашку и захватил целый пласт территории, — я просто гений. — Но он та ещё сука, согласись, — Дазай отпил напиток из чужой кружки и сразу же скривился, — Фе, остывший. — Дазай, — Достоевский принял высокий, философский вид ученого, — а люди без сучьего акцента неинтересны, — он отнял свою кружку у длинного, — Отдай, это моя кружка. Осаму закатил глаза и посмотрел на доску. Ничья. Забавно. — Ты в первый раз играешь в го? — Да? — Фёдор на секунду засомневался, — Просто это не так сложно. — Ты от рыжика сучьим акцентом заразился? — усмехнулся Дазай и начал собирать шашечки по коробочкам. — А я думал он только половым путём передаётся, а оказывается и воздушно-капельным ещё. — Ой, иди нахуй, — Осаму взял скомканную бумажку и кинул ею в лицо русского, на что тот лишь посмеялся и отпил кофе. Остывший и невкусный кофе. Мда, ужас. 。 。 。 Милый розовый кабинет, который казался мягким и нежным. Рабочие столы и полет были прибраны, и всё было расставлено по своим местам. Уютно и симпатично. Все кресла соответствовали интерьеру, даже гинекологическое. Здесь работал кондиционер, охлаждающий работающих в поте лица врачей. Тёплый чай грел лицо и внутренности получше водки. Фудзивара-сан что-то делала в компьютере, пока не было пациенток. Ей очень нравился Накахара как хороший работник. Всегда поможет, почти никогда не ошибается, готов поддержать разговор, ни к кому не приставал. Да, резкий и ядом прыскает, но кто не без греха? Она была готова взять его к себе в ординатуру хоть сейчас, если бы такое было возможно. — Фудзивара-сан, а вы почему на обед не идёте? — спросил Чуя, поставив кружку с чаем на стол. — У меня с собой всё время, — с нежной улыбкой ответила гинеколог, — А ты почему не пойдёшь? Тебя там, наверное, уже парень твой заждался. Чуя подавился воздухом и зашёлся кашлем от последней фразы. Он начал стучать по груди, чтобы воскресить желание организма дышать. Женщина, сидящая напротив, аж подскочила от резкого и громкого звука. Её очки чуть сползли со своего законного места и покосились. — Он мне не парень! И я не гей, — Накахара убедительно повысил голос. Его вид был возмущённый и… потерянный. Он невнятно буркнул себе под нас что-то наподобие «вроде как» и стукнул для убедительности ладонью стол, да так, что из кружки пролилась капля чёрного чая. Фудзивара-сан моргнула и медленно поправила очки. — Х-хорошо, Чуя, как скажешь, — она неловко пожала плечами и убрала какую-то папку в ящик, — Сходи отдохни лучше. Со свежей головой и работается лучше. Накахара закатил глаза и фыркнув сдул с глаз мешающую, непослушную кудряшку. Он резко встал из-за стола, что аж кресло на колёсиках было готово сломаться от сильного столкновения со стеной, и направился прочь из кабинета. Дверь открылась ногой и, казалось, вот-вот слетит с петель. Чуя мягко извинился за такую резкость и аккуратно закрыл дверцу в кабинет. Но тут же стена сотряслась и с потолка посыпалась штукатурка, а за дверью послышалось глухое «да твою мать!», а после громкие удаляющиеся шаги, будто пытающиеся проломить плитку и бетон. Фудзивара-сан смотрела на закрытую белую дверь. В кабинете стало оглушающе тихо. Часы ровно тикали. Женщина взяла кружку, гремя чайной ложкой, и пригубила тёплый чай. Кружка стукнулась о поверхность стола. Гинеколог открыла и закрыла рот, как рыба, будто желая что-то сказать, но вместо этого лишь поправила очки, съехавшие к носу. Она безнадёжно вздохнула и обратно взяла в руки кружку с тёплым чаем. Рыжий с раздражённым видом стоял в курилке, облокотившись спиной к холодной крашеной бетонной стене. Он высунул из кармана белого халата помятую пачку и достал из неё одну сигарету зубами. Из неё же он взял старенькую зажигалку и, поднеся к лицу, чиркнул механическое колёсико. Закурить удаётся не с первого раза — первые раз пять зажигалка просто не хотела работать и только искрила. После удачной попытки Накахара закидывает вещицу обратно в бумажную пачку, которая сразу же оказывается в кармане халата. Лёгкие заполнились табачным дымом. Горьким, терпким и успокаивающим. Парень выдохнул клуб дыма и прикрыл глаза. Как же его всё заебало. Он банально устал: до него все домахались с бреднями, а отношения с Сакаи катятся в тартарары. Вот это её «Ты мне не уделяешь внимания!» или «Врач — это, конечно, круто, но капаться в других девушках, когда у тебя есть своя, это неправильно!». Вот и не поймёшь: лучше, чтоб она пила, или была трезвой. Состояния были просто равноценными. Да и Сакаи вообще пытается перевести всё с Накахарой в дружбу. Но Чуя пытался этого избежать. Его всегда в итоге бросали со словами: «Я поняла, что ты мне друг. Встречаться с тобой я не могу…» и так далее, а через неделю, если не меньше, Накахара видел, как его очередная бывшая девушка обжимается с более маскулинным парнем. Мда, тяжело. Сигарета степенно тлела и потихоньку крошилась на пол. В нос закрался неожиданный знакомый сладкий запах. Рыжик нахмурился и неспешно раскрыл глаза. Справа показалась струя белого сладкого дыма. Из-за двери на лестницу вышли два интерна, не сразу заметившие третьего. Достоевский махнул в знак приветствия и попросил у Накахары сигарету с зажигалкой. Он изрядно помучился, но в итоге был доволен результатом. Сначала они просто молча стояли, не проронив и слова. Но через некоторое время Дазай, выдохнув очередное облако белого дыма, предложил: — Может повторим? — он имел в виду, конечно же, произошедшее в эту ночь. — Я не уверен, что это хорошая идея, — усомнился Достоевский, — Он же не тупой или слепой. Один раз, может, и прокатило, но про второй не факт, что прокатит. — Не попробуем — не узнаем, — Осаму ухмыльнулся и игриво подмигнул, выдохнув кольцо дыма. Накахара взглянул на радостного длинного, прыгающего с розовой штукой. Закралось сомнение в верности выбора, но Чуя подавил в себе привычную нудность. 。 。 。 Троица с пробитым видом еле удерживалась на ногах, но стояла у дивана, выслушивая уже полчаса ор руководителя интернатуры. Он успел прочитать лекцию о вреде алкоголя, основанную на личном опыте, ударить стол кулаком раз двадцать и даже прийти к выводу об умственной недостаточности у тройки. Те лишь устало слушали (или делали вид, что слушали) воспитательные речи. Достоевский преспокойно зевал, прикрывая полость рта ладонью, чтобы уж слишком не наглеть; Дазай пытался проснуться и подавить желание заткнуть уши и зарыться головой в подушку (хотя, Огай и так пообещал закатать головы троих в асфальт); а Накахара, весь хмурый, был готов взорваться, потому что доверился этому придурку. После продления дежурства на ещё пару ночей дверь в ординаторскую захлопнулась. Часы тикнули ещё раз пять прежде, чем Достоевский завалится спать на диван. Оказалось, бухать второе дежурство подряд более пугает хреновым самочувствием, нежели ором Мори-сана. Как только он укрылся одеялом, послышался вздох и пощёчина, за которой последовал удар кулаком в лицо. — НЕ ПОПРОБУЕМ — НЕ УЗНАЕМ, БЛЯТЬ?! — завопил рыжик, размахивая кулаками, желая разукрасить Осаму, — Чтоб я хоть раз тебя, сука, послушал! — Накахара ухватился за горлышко бутылки и замахнулся над чужой головой, но его тут же остановила чужая тощая рука. Чуя зло взглянул на Дазая и кинул зелёное стекло в стеллаж с книгами так, что бутылка разлетелась вдребезги, — Как же ты меня заебал! — Чуя всё продолжал говорить на повышенных тонах. Это последнее, что дошло до заснувшего Достоевского. И он был полностью согласен с Накахарой. Как же всё заебало….