Не бойся, я с тобой

Проснулся я от того, что мне тяжело, влажно дышат в шею. Испугался, откатываясь, и упал с постели. С чужой постели. Выглянул из-за края и увидел Рязанцева. Взбудораженный, красный, встрёпанный. Губы, припухшие со сна, были особенно яркими. Тёмная щетина, тёмные глаза в угольных ресницах и чёрные волосы, падающие на уши и лоб крупными кольцами. Смуглая кожа, выпуклый, влажный рельеф мускулов, напряжённые соски на ощутимых пластинах мышц. Сейчас это был Антонио, а не Рязанцев. Тореадор, мать его. – Ты почему такой красный? – Дрочил. Не хотел тебя будить. Я опустил глаза и увидел эрегированный влажный член. Удивительно деликатный человек. То дерёт меня как сидорову козу, то не решается меня разбудить. Кстати! – Почему ты вчера меня не разбудил? Я ведь сказал, что не хочу спать с тобой! Я не люблю этого. Мне неуютно вне дома. – Я тоже человек, Саша. Вырубился быстрее, чем дополз до телефона. А я понял, что Рязанцев мне врёт. Игоря он отпустил вчера. Хотя… Такси ведь никто не отменял. А чёрт с ним. Какое мне дело до его мотивов, пока он исполняет обязательства по маме? Я встал на колени и понял, что из меня течёт. Блядь! Он опять не надел презерватив! А в каких местах побывал этот неутомимый член, даже представлять не хотелось. – Ты опять не надел презерватив! – Саша… – Иди ты нахер! Я не хочу сдохнуть от спида или гепатита! – Я всегда его надеваю! Даже во время минета! Я чист! – Что-то я этого не заметил! – Ты вообще ничего не замечаешь, – горечь в тоне была мне непонятна. – Знаешь что, Рязанцев – иди ты со своим заморочками нахуй! У нас не было договорённости, что ты лезешь ко мне в душу! – А ты бы туда пустил? – Да зачем? Зачем тебе моя душа? Я же не отказываю тебе! Еби как хочешь, но только тело. Мозги оставь в покое. Мне и так гадко, трудно, страшно. – Гадко? – Ты когда-нибудь продавал себя? Менял на услуги честь и совесть? Поступался принципами? – Да. – Понравилось? – Нет. – Тогда что тебя удивляет в том, что другие могут испытывать подобные чувства? – Ты не видишь картины в целом. – У меня сейчас из разъёбанной задницы течёт сперма. Это факт. И какой бы ни была картина, этот факт уже не отменить. – Ты гомофоб? – Нет, пока это не касается меня лично. – Саш, я вчера был непосредственным участником секса, и я видел, что тебе хорошо. – Ты превратил меня в животное! Я не хочу трахаться с мужиком! Не хочу! – заорал я, и Рязанцев вдруг одним движением поймал меня за шею, втянул на постель и вжал в себя. Я трепыхался, кусался, бил кулаками и орал ему в широкую грудь, пока не устал. У меня случилась полноценная истерика. Рязанцев, обхватив меня рукой и ногами, дышал в волосы и молча поглаживал по спине, как маленького, терпеливо переживая моё состояние. – Прости меня. Прости. Я не думал, что тебе так тяжело принять себя и свою ориентацию. – Да нет никакой ориентации, Рязанцев. Ты просто меня сломал, – устало сказал я. – Отпусти. Я в туалет хочу. Антон крупно вздрогнул, а потом разжал объятия. Я сполз с кровати, стараясь не делать резких движений, и посмотрел на бледного шефа. – Хотя, честно говоря, не было у меня кроме тебя шансов, вытащить мать. Да и не виноват ты, что я такое слабое чмо. Так что не парься. На контракт это не повлияет. Рязанцева мои слова почему-то не взбодрили, а заставили уже посереть. Но кого трогает чужое горе? Я утвердился на ногах и поплёлся искать туалет и душ. На удивление, туалет мне дался проще, чем в прошлый раз. Вот я пидарасина. Втянулся уже. Впрочем, кому какое дело, с кем я сплю? Тут ведь не во внешних обстоятельствах конфликт, а внутри меня. Мне надо либо принять это, либо отвергнуть. Но отвергнуть я не могу, потому что мама. Значит принять. Сколько там стадий принятия неизбежного? Пять? Семь? Отрицание Гнев Торг Депрессия Принятие Первые три у меня, почему-то сбились с порядка действий. Торг был первым. Гнев вторым. Сейчас я завис на стадии отрицания. Боюсь, после принятия ко мне придёт депрессия. Выйдя из ванной, я вдруг поймал дежавю. Пахло оладушками. Как вчера утром у мамы. Я пошёл на запах и застал мрачного Рязанцева в серых спортивках и растянутой футболке пьющего чай. На столе было накрыто: аппетитная горка блинчиков на блюде, сахар, молоко и чайная пара, рядом с которой аккуратно, параллельно-перпендикулярно, лежала ложечка. – А чего не кофе? – мне было всё равно чай или кофе пьёт Рязанцев, но я был ошарашен этими вот оладушками и этой икебаной на столе. – На работе – кофе. Дома – чай. Логики я не понял, но какая разница? Я кивнул на горку оладьев. Золотистых, пышных. – Ты сделал? – Да. С яблоками. Тебе кофе или чай? – Чай. Шеф, суетящийся на кухне, напёкший оладьев, рвал мои шаблоны. Мой бунт против подачи ему бутербродов и кофе показался вдруг смешным и детским. – У тебя есть любой сладкий соус или варенье? – Ты сладкоежка? – Нет. Не знаю. Наверное. – Я прислушался к себе. – Это шаблон. Если оладушки, значит – варенье или сгущёнка. Но в Англии никакой сгущёнки нет, а вот джем – пожалуйста. Я пёк панкейки и ел их утром с джемом. И мне казалось, что я дома. – Ты умеешь готовить? – О нет! Но пришлось освоить элементарное. Меня больше удивляет, что умеешь готовить ты. – Моё детство и юность не были простыми. Особенно с именем Антонио Серхио в сочетании с фамилией Рязанцев. Я рано понял, что мир жесток; люди скорее тебя высмеют, чем пожалеют; руку помощи тебе не протянут, а когда помощь нужна будет им – будут тыкать раскрытой ладонью в лицо без зазрения совести; драться за место под солнцем – это единственный способ выжить. Я умею убираться, готовить, драться, зарабатывать деньги. Только любить не умею. – Не было кого? – Было и есть. Я про умение проявлять любовь. Меня вырастили мама и бабушка. Знаешь, такая типичная однополая семья по-советски. Мама всё время работала, а бабушка… Впрочем, не важно. Проявлять любовь? Это он про ухаживание что ли? Учитывая, как он груб с персоналом, думаю он и с партнёрами не очень ласков. Антон залез в холодильник и выставил мне бутылку сгущённого молока с пимпочкой. Я пимпочку сковырнул, положил себе оладьев и щедро залил их сгущёнкой. Свернул оладушек и запихнул в рот, застонав от удовольствия, даже глаза прикрыл. Уголка губ коснулся палец, и я раскрыл глаза. Рязанцев смотрел на меня тяжёлым, тёмным взглядом. – Ты чего? – не понял я. – Специально провоцируешь меня? Стоны, закрытые глаза, стекающая изо-рта сгущёнка. Я подавился, закашлялся, упираясь в столешницу руками. Твою мать! Прокашлявшись, я поднял на Рязанцева заплаканные глаза. – Я просто ем! Я не понимаю, что при мужике нельзя снять трусы, повернуться спиной или обляпаться сгущёнкой и не быть при этом объектом сексуального интереса, понимаешь?! – Я это не контролирую. Рязанцев отодвинулся, встал, и я увидел оттопыренные эрекцией штаны. Выдержу я так полгода? Собственно, ведь Антон не завалил меня на столешницу, лицом в оладьи и не трахнул. Да, он делал мне предложения, от которых я не мог отказаться, говорил неприемлемые, стыдные вещи, но не насиловал. И опять же дело в моём восприятии ситуации. Вон, Инга, от его действий только удила закусила и землю копытом бьёт. Отпив большой глоток чая, я сказал Рязанцеву, стоящему ко мне спиной у мойки. – Иди сюда. Он обернулся. Как хищник, гибко, вначале голова, шея, плечи, бёдра. Подошёл медленно, будто боясь спугнуть. Я взял его за предплечье, опираясь, опустился на колени, потянул штаны вниз. Член выпрыгнул из-за резинки упруго и радостно, закачался перед лицом. Я взял кружку с чаем, отпил большой глоток, подержал во рту, сглотнул и наделся сразу глубоко. Стон-вскрик, восторженный, низкий, окатил меня всего мурашками. А член на языке запульсировал, увеличиваясь в размерах. Я взялся ладонями за крепкие ягодицы и дёрнул бёдра Рязанцева на себя, расслабляя горло, чуть подавая голову вперёд, от чего он вошёл так глубоко, что полностью закупорил мне дыхание. Рязанцев задрожал, мышцы живота напряглись, и он со вскриком спустил в меня. У меня перед глазами цвели круги, но я упорно сглатывал, давая слить всё и не отстраняясь. На грани обморока снялся с члена и судорожно вдохнул воздух. Рязанцев пошатнулся, и я придержал его за бёдра. Поднял на него заплаканные глаза. При горловом проникновении слёзы всегда выступали. Антон смотрел на меня странно. – Что? – хрипло спросил я. И прокашлялся. – Я схожу с ума, от того, что ты делаешь. Это потрясающе и отвратительно одновременно. Потрясающе по ощущениям, отвратительно по сути. Такое без опыта не делают. То, что ты сосал у других – разрывает меня на части. Я пожал плечами. Хочет думать, что я сосал у других – пусть думает. Эти заморочки с ревностью и собственничеством я не понимал. Я чуть оттолкнул Рязанцева, встал и отпил чай. В горле першило и саднило. – Теперь я смогу доесть оладьи без посягательств? – деловито спросил я. Оладьи мне понравились, и я хотел съесть всё! – Да. Что-то более основательное хочешь? Колбасу, яйца, йогурт? – Это всё так двусмысленно звучит в твоём исполнении, что я воздержусь. Рязанцев завис, анализируя сказанное, а потом коротко, несколько истерично, хохотнул. – Ты ртом работаешь настолько хорошо во всех смыслах, что меня это пугает. В общем, что в холодильнике найдёшь, то бери. Я в душ. Я положил себе новых блинчиков, снова ляпнул на них сгущёнки. Это было очень вкусно. Вкуснее, чем у мамы.

***

Игорь, который уже ожидал под подъездом, увидев меня, удивлённо поднял брови, но ничего не сказал. – Почему твой водитель так удивился? Я должен был быть упакован в пакет или чемодан? – Я никогда никого не оставлял на ночь. Не люблю. Что-то не складывалось. Рязанцев же сам несколько раз предлагал это. Даже пытался прописать в контракте. Я задумчиво посмотрел на Антона. – Что? – спросил он, заметив мой взгляд. – Но ты же… В этот момент у меня зазвонил вайбер. Мама! – Сыночек, доброе утро! – Доброе! Как ты? – Меня поселили в таком шикарном номере! Окна в пол! Выходят прямо на море. А ванна больше чем моя квартира! С джакузи, представляешь! – Я рад, что тебе понравилось! – Мне даже страшно представить, сколько тебе это стоило. Может не надо? – Надо, мама. Надо. Тебе нужны хорошие эмоции, позитив. И давай больше не будем поднимать вопрос денег. – Ты меня пугаешь, Саш. – А вот это зря. Мне просто очень повезло, – я мельком скользнул по Рязанцеву, уткнувшемуся в планшет. Этот мачо вчера трахал меня так, будто это я заплатил ему за секс, а не наоборот. – Ты мне всё расскажешь, когда я вернусь, – утвердительно сказала мама. – Договорились. – После действительно придётся всё рассказать маме. Она не забудет про своё требование. Так что мне ещё предстоят "чудесные" мгновения признания, откуда я взял денег. И как минимум мама даст мне впечатляющих люлей, что снасиловал свою волю. – Сегодня я еду к доктору Силчуку на приём. Мне уже звонил переводчик, который будет меня сопровождать. Всё так поспешно происходит... – Мам, не бойся. Мы тебя обязательно вылечим! – Спасибо, родной! Спасибо! Маме страшно и одиноко, но мне всё равно понравилось, как звучит её голос. Я погладил телефон, хотя очень хотелось погладить маму... Но важнее не с кем она, а как. Я бы никогда не наскрёб денег на такое лечение. Максимум региональный онкоцентр, с нашим ненавязчивым сервисом. Никакого моря, никакого солнца, никакого обслуживания и поддержки от персонала. Только холод в глазах и безысходность, которая впиталась в масляную краску стен... Что-то я хотел спросить у Рязанцева… Не принципиально. – Антон. Тот вскинул на меня серые глаза в угольных ресницах. И я вдруг подумал, что это красиво. – Спасибо! – прочувствованно и искренне сказал я. Рязанцев дёрнул уголком рта и кивнул мне, вновь утыкаясь в планшет. Мне показалось, что моя благодарность была ему неприятна. Странный он всё же. Впрочем, какая мне разница? Мама – вот что самое главное.

***

Инга вскочила, когда Рязанцев вошёл в приёмную решительными шагами, и призывно улыбнулась. Настойчивая девушка и целеустремлённая, я не ошибся в выборе. Надо будет подучить её, чтобы она, когда я уйду, смогла меня заменить без глобального ущерба для производственного процесса. У неё нет образования, но есть цепкий ум и желание карабкаться наверх любым путём. Иногда это важнее корочки. На переговоры её, конечно, не возьмёшь, язык в совершенстве она не знает, но я и не обязан предоставить равноценную замену. – Вика, кофе, шоколад! – Здравствуйте, Антон Сергеевич! – с придыханием сказала девушка, а потом увидев меня, вынырнувшего из-за широких плеч, раздула ноздри. – Привет, Инга! – Саша, – кисло сказала девушка, провожая взглядом шефа, который, кажется, на Ингу даже не посмотрел. Когда дверь хлопнула, она прошипела: – у тебя засос на шее сзади. – Фак! У тебя есть консилер? Замажешь? – Да, – скривилась Инга. – Встань у окна и рубашку расстегни. Пока Инга ковырялась в косметичке, я снял галстук и расстегнул рубашку, приспуская её с плеч, чтобы не испачкать тональным кремом. Никогда бы не подумал, что доживу до момента, когда мне, как шлюхе, будут замазывать засосы сзади на шее. Инга встала позади меня, мы были одного роста, и, приподняв мне волосы, тыкала спонжем. Я срывался на хихиканье, ничего не мог поделать с этой реакцией тела. Сюр какой-то. В какой момент моя жизнь свернула в этот идиотизм? Наверно в тот, когда отец, который любил маму и был верным и честным, вдруг сошёл с ума и спутался с дешёвкой, девкой, которая повалялась под всеми на фирме, кроме меня. Хлопнула дверь, и в меня упёрся пылающий взгляд. Как ангел Серафим, твою мать! – Что здесь происходит?!