Не бойся, я с тобой

Я перевёл глаза на риелтора. Тот смотрел непонимающе. Значит не он меня сдал, а этот козёл сам догадался, что рано или поздно выставлю квартиры на продажу, хотя бы одну из них. Ведь мамин диагноз нанятый им переводчик знал точно, и Рязанцев прекрасно понимал, что аванса мне хватит только на побег. А адреса квартир знал Игорь, который отвозил меня к маме и ко мне. Так что отследить выставленные на продажу квартиры ничего не стоило, как и заманить меня на сделку. Обе квартиры принадлежали мне по документам. Гаже всего, что у меня сердце колотилось где-то в горле. Я вдруг вспомнил запах Антона, коньячный, дубовый, со сладкими нотами ванили и пьяными нотами алкоголя. – Простите, что опоздал, – хрипло сказал Рязанцев, и у меня всё встало дыбом. От ужаса и понимания, что я его хочу. – Не имеет значения, сделки не будет! – я встал, желая как можно быстрее уйти. Жаль, я так надеялся, что одним махом распрощаюсь со своим прошлым… – Саша? – непонимающий риелтор вскочил. Юрист, который топтался за Рязанцевым, меня узнал и кивнул, видимо припоминая наш безумный контракт и моё исчезновение через три недели после его заключения. – Александр, могу я попросить вас о конфиденциальном разговоре? – глухо спросил Рязанцев. Его взгляд гладил меня как утюг – обжигающе-тяжело. – Ты его знаешь? – спросил риелтор. – К сожалению, – сказал я и снова сел. Возможно, нам стоит поговорить. Мне ему сказать нечего, но у Рязанцева, видимо, накопилось. Проще сейчас выслушать все претензии и истерики, чем потом скрываться от него. Квартиры-то продавать надо. Убивать он меня не намерен, судя по его поведению, а от разговора я не умру. – Господа, могли бы вы оставить нас с Антоном Сергеевичем наедине? Риелтор и юрист вышли. Я поднял глаза на своего бывшего шефа и посмотрел спокойно. Хотя внутри рвало от полярных чувств: страх, желание, злость на Рязанцева и на самого себя, липкая как мёд похоть, затаённая радость, что я его увидел... Что?! Блядь! – Внемлю вам, Антон Сергеевич, – саркастично сказал я. Хотя внутри орал и паниковал. – Саша, как мне заслужить твоё прощение? Я открыл рот, а потом закрыл. Я могу принципиально и благородно сказать «никак», уйти со сделки и прозябать в захолустье со своей специфической должностью секретарь-референт. И вспоминать потом всю свою жизнь феерический секс с этим уродом, скача по членам в поиске подобного. Либо же могу согласиться на союз по расчёту. Жить в своё удовольствие, пока не надоем Рязанцеву и он не заменит меня на очередную дырку. Итогом будет одно и то же: сладкие воспоминания и так любимое и ценимое мной одиночество. А ещё я понял, что вряд ли смогу жить с кем-либо, кроме Рязанцева. Это было глупо, нездорово, но это было так. Он, несмотря на властность, на бесячесть, оказался... комфортным. Конечно, когда он вышвырнет меня, наигравшись – это меня ранит. Но я хотя бы кусочек пирога ухвачу. Подняв глаза на Рязанцева, я рассматривал его бесцеремонно. Должен же я оценить то, на что подписываюсь на неопределённый период времени. Антон похудел, под глазами залегли тени, появилась новая, непривычная морщинка между бровями. Интересно, когда я успел выучить и запомнить его лицо? И когда вдруг решил, что для полноты ощущений от жизни мне нужен именно Рязанцев? Я ведь решился на шаг в пустоту, продавая квартиры и бросая привычную рутину, оставляя родной город именно из-за нежелания, чтобы властная тень Рязанцева пала на мою жизнь. Но вот он стоит передо мной, и я, вместо того, чтобы уйти, соглашаюсь на разговор и даже прикидываю варианты, один из которых предполагает нашу с ним коммуникацию. Подсознательное – похотливое, подлое, сучье, шепнуло мне влажно на ухо: «соглашайся. Это будет то, что ты будешь вспоминать потом всю жизнь. Ты уже вспоминаешь. Ты уже зависим.» Я редко принимал необдуманные решения. Но с Рязанцевым это не работало. Он менял меня. Вступал в реакцию, как один химический элемент с другим. Прощать то, что он сделал, было нельзя. Но я понял к своему удивлению, что простил, просто не заметил этого за переживаниями и суетой. Он мне всё равно заплатит, хоть и материально, а не морально, я не совсем сошёл с ума. А, чёрт, не ври себе, тряпка! Сошёл. Рязанцев терпеливо и покорно ждал моего решения. Как пёс в приюте, уже не надеется, что один из вечно проходящих мимо, всё же заберёт его из ада, просто провожает взглядом и неуверенно машет хвостом. Это было тупо и, возможно, я пожалею, но я сказал: – Ты расскажешь моему отцу, что Ирка прыгнула под него не от большой любви, а потому что у неё было такое задание. Я хочу, чтобы он основательно прочувствовал, что он интересен не сам по себе этой шлюхе. И что так, как мама его любила, любить его больше не будет никто и никогда. Я буду жить с тобой при условии, что ты купишь мне собственность, а именно квартиру, так как не хочу от тебя зависеть и мне всегда будет куда уйти, когда ты наиграешься во властелина. Моя зарплата составит сто тысяч. Я вернусь на ту должность, что занимал прежде. Я хочу быть финансово независимым от тебя всё время нашего договора. Ты не будешь трахать при мне никого. Но если решишь меня сменить: предупредишь ДО того, как полезешь на кого-то. Я так же оставляю за собой право уйти, если я влюблюсь. И ты не будешь мне препятствовать, как и я не буду этого делать. Мы не целуемся. У нас не отношения. Мы просто живём вместе, потому что нам нравится трахаться. Если ты хочешь секса без презерватива, ты предоставляешь мне справки об отсутствии ВИЧ, гепатита и вензаболеваний. Я предоставлю подобные. – Я не думал, что ты меркантильный, – глухо сказал Антон. Упс. Оказывается, покупая меня, Рязанцев рассчитывал, что я соглашусь из любви к искусству? Какая милая романтичная наивность. – Я тоже не думал, пока меня не купили, назвав конкретную цену, – спокойно сказал я, твёрдо глядя на Рязанцева. Антон понимает лишь язык денег, вот на нём мы и будем говорить. Он раздул ноздри, вдохнул воздух, глубоко, от чего грудная клетка приподнялась и опустилась, набычился. – Я согласен. Условия меня устраивают. Но и у меня есть условия: Ты живёшь и спишь со мной. Предупреждаешь, если собираешься куда-то пойти или поехать. Не исчезаешь без предупреждения. Я оставляю за собой право на чувства и надежду, на то, что ты поймёшь, что я не желал тебе зла. Хотя, безусловно, перегнул палку в своём стремлении завоевать тебя и осознаю свою вину. Я приношу тебе свои извинения и постараюсь компенсировать это хотя бы материально. – Заключим контракт, раз твой юрист тут? – Да. Ты продал кольцо, что я тебе подарил? – Не успел. – Не продавай его. Я постараюсь, чтобы у тебя не было в этом необходимости. Когда ты принял его, это создало иллюзию, что ты принял мои чувства. Я хочу обманываться вновь и прошу носить его. Я во все глаза смотрел на Рязанцева. Вместо того, чтобы торговаться и гнуть свою линию, как он виртуозно умеет это делать на переговорах, он озабочен какой-то ванильной чушью вроде кольца. Он что, не врал мне, что любит? Разве такое возможно? Кольцо я не носил из-за того, что оно напоминало мне о шефе. Оно мне нравилось, хотя и символизировало безумие и помешательство. Но это помешательство было таким сладким… Я почувствовал, как в предвкушении член наливается кровью. Предатель! Всё из-за тебя! Был бы я бревном в постели, быстро бы надоел Рязанцеву и не подсел на секс с ним, как на наркоту. Рязанцев вдруг сделал шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство и нависая надо мной. Его глаза потемнели, дыхание ускорилось. – Я соскучился, Саша. Я упёрся бёдрами в стол, отклонился, уходя от контакта. Антон не понимал, как действует на меня и это хорошо. Иначе трахнул бы меня прямо тут, на столе. – Не нависай надо мной! – Можно я тебя обниму? – Вначале контракт, потом справка, потом всё остальное. Знаю я тебя, только зевнул – а мне уже член в гланды тыкается. Антон замычал, сжал кулаки и отступил. Я его понимал. Я тоже хотел. Но я больше не позволю, чтобы мной играли вслепую. Безумный контракт я набрал тут же, в офисе риелтора, распечатал в двух экземплярах, дал вычитать Рязанцеву, мы его подписали, юрист заверил. Оставив ошарашенного риелтора с заданием вновь выставить квартиры под съём и подобрать мне квартиру в центре, поехали в лабораторию, где сдали кровь и мазки на вензаболевания. Рязанцев, у которого тряслись руки, когда он усаживал меня в машину, заплатил за экспресс-анализ и через тридцать минут у нас был результат. Отрицательный. Пока Игорь вёз нас домой к Рязанцеву, тот набрал Ингу и принципиально называя её Викой, сказал, что его не будет неделю, он уезжает в отпуск. Я же набрал маму и сказал, что задерживаюсь, что всё хорошо и что на связь я буду выходить как придётся. В машине мы жались по разным углам, но стоило Рязанцеву закрыть дверь в квартиру, он напал на меня, как дикий зверь, который сутки просидел в засаде. Через минуту я уже голый лежал на полу, широко разведя ноги и уперевшись пятками в пол, трахал Рязанцева в рот и насаживался на его пальцы. Не дав мне кончить, он воткнулся в меня до донышка, заставив закричать от избытка чувств. А потом выждав с минуту, всё время которой Антон скрежетал зубами и рассматривал меня так, что я слегка дымился, сорвался в такой темп, что я орал уже без остановки. Когда после оргазма к нам вернулся слух, я услышал стук по батареям и звонки в дверь. – Это что? – вяло спросил я. – Соседи думают, что я тебя убиваю, – хрипло сказал Рязанцев. Я слегка пошевелился и Антон вышел из меня, откатываясь на пол. Он, как всегда был в одежде, только ширинка расстёгнута. Я приподнял голову и увидел себя в зеркале. Я был голый, в обрывках одежды, одном носке и наливающихся синяках на бёдрах. Надо отползать в коридор, если меня такого увидят, то реально подумают, что он меня расчленял. Хреном в задницу. – Иду! – заорал Рязанцев в потолок. Потом поднялся, поднял меня, затащил в кухню, бережно усадил почему-то на пол, прислонив к стене, поцеловал коротко в скулу, сунул акулу, что лежала на диване, и пошёл открывать дверь. Щёлкнул замок. Что-то затараторила женщина. – Спасибо вам за бдительность, но сегодня будет такая ночь, простите. Я нашёл любимого человека, про которого думал, что он умер, – басил Рязанцев. Снова что-то заговорили, но уже с визгливыми нотками. – Да, я собираюсь ебать его всю ночь. И даже если вы вызовете полицию – меня это не остановит. Секс у нас в стране не запрещён. Хорошего вам вечера. – Хам! – расслышал я перед тем, как дверь закрылась. Шуршание и шлёпанье босых ног по полу. Надо мной навис голый Рязанцев. Одежду он утратил по дороге. – Вот согласен с твоими соседями, ты всё-таки хам, Рязанцев. Ну как мне потом этим людям в глаза смотреть? – я смотрел на него снизу вверх и не верил, что я снова с ним, в его квартире. – А зачем тебе им в глаза смотреть? – хмыкнул Антон, отнимая у меня акулу и таща меня вверх. – Ну я тут как бы теперь живу. – Ноги у меня тряслись, по бёдрам текло. – Не как бы. Если кто-то что-то тебе скажет, я его отсюда выселю. Есть хочешь? – Рязанцев деловито прижал меня к себе. – Пить хочу и ещё трахаться, – сказал я, уткнувшись носом в выпуклое плечо. – Сучка похотливая, – сказано это было с яркой эмоцией. – Тебя это смущает? – вздёрнул я голову и посмотрел в серые глаза в угольных ресницах. – Восхищает. У меня никогда такого страстного мужика не было! – воскликнул Рязанцев и вдруг подхватил меня на руки, будто я ничего не весил.

***

Закрепление нашего контракта затянулось на неделю. Соседи перестали доставать нас через сутки, когда я окончательно сорвал голос и выражать эмоции им больше не мог. Рязанцев поимел меня на всех поверхностях, кроме потолка. Мы сломали кровать и барную стойку на кухне. Трахались, жрали, спали и снова трахались. – Рязанцев, – сипло сказал я, кутаясь в пальто. Это было первое попавшееся, что я нашёл в коридоре, куда выполз просто дать побыть моим ногам вместе и проветриться. Антон нашёл меня там, тупо глядящим в стену, привёл на кухню, усадил на уцелевший стул и велел ждать еды. – М? – Давай хоть на улицу выйдем, посмотрим, чего в мире происходит? – А ты не сбежишь, Саш? – Ты поэтому меня тут так яростно на член нанизываешь? Хочешь лишить функции прямохождения? – Не только. Я действительно соскучился. А ещё испугался очень, когда подумал, что ты в реке утопился. Я же на твой телефон следилку поставил и когда понял, что сигнал пропал у моста, то реально чуть с ума не сошёл. Хорошо, что камеры смог найти, которые мост с двух точек снимают и увидел, что ты только телефон в реку кинул, а сам ушёл. Это были самые страшные сутки в моей жизни. – Ты маме моей зачем позвонил, испугал её? – Мне некому больше было позвонить. Только тебе и маме твоей. Твой телефон не отвечал, а Лариса сразу трубку сняла. – Так она теперь Лариса? – Я с ней старался контакт наладить. Видел, как она тебе дорога, слышал, как разговариваешь с ней. Так разговаривают только с близкими, с любимыми. Ты зря злился на меня, когда я маме твоей про нас рассказал. Сам бы ты никогда не решился и мучился бы. А я этого не хочу. – Что было после того, как я ушёл от тебя? Рязанцев передёрнул плечами непроизвольно и отвёл глаза. А потом заговорил глухо: – Я проснулся от ужасного похмелья и с полчаса бродил по квартире, искал тебя, ничего не понимая. Потом начал вспоминать вчерашний разговор и испугался. Схватил телефон, а там от тебя сообщение. Я... – Антон сглотнул гулко, отвернулся, некоторое время молчал. Продолжил сдавленным голосом: – Я испугался, Саша. Так, как не пугался никогда. Это был неконтролируемый, животный ужас. У меня тряслись руки, я не мог набрать на телефоне Игоря. Хорошо, что когда я активировал программу слежения, Игорь уже приехал. Он и сказал про камеры. Когда увидел, как ты мобильный в реку кидаешь, мне сразу стало легче. Я думал ты умер. Думал, что убил тебя своими руками, понимаешь? Тогда позвонил твоей маме, надеясь, что она в курсе, где ты. Но она не знала. Я очень старался её не испугать, но видимо не очень выходило. Когда Лариса перестала отвечать на звонки – всё понял. Потом мне переводчик отзвонился, сказал что она пропала из номера и из отеля. А ты, продуманная сучка, даже охранников подкупил. Номер машины они мне так и не сдали. Но по камерам вычислили, что это была машина такси и таксист подтвердил, что с женщиной был парень, фото которого я ему показал. – Ты прилетел в Турцию?! – Конечно! Помимо того, что искал тебя, у меня были обязательства по твоей маме, от которых я не собирался отказываться в любом случае. В Анталии я тебя так и не нашёл. Тогда решил, что смогу вычислить тебя через собственность, не будешь же ты вечно скрываться. Сюр какой-то. Слюнявый женский детектив. Мне вдруг стало стыдно. Кажется, я перегнул палку с местью. Нельзя играть чувствами людей. Рязанцев с моими играл, и мне не понравилось. Я посмотрел на Антона. Он сидел за столом, бездумно глядя на переплетённые руки. – Тош, я так устал. – От чего, Саш? – От всего. Я бьюсь о жизнь, как муха о стекло. Но толку только неаккуратный след на поверхности. – Неправда. Никакая ты не муха. Ты прекрасен. – Фу, меня сейчас стошнит? Давай без ванили, а? – Хорошо. У меня на тебя стоит, так как ни на кого не стояло. Так тебя устроит? Я скривился. О сексе ближайшие пару лет думать не хотелось. Кажется, я перетрахался. Даже на работу захотелось. – Слушай, как Инга? Рязанцев с подозрением посмотрел на меня. Раздул ноздри. – Что ты имеешь ввиду? – Охоту на тебя объявила? – Это ты её натравил? – Нет, она сама натравилась, я просто пожелал ей удачи. – Тебе что, совсем всё равно, что она мне отсасывала и подставлялась? – Ага. – А сам ты её хотел? – Не-а, – вдруг с удивлением осознал я. Мне вообще после Рязанцева женщины не очень заходили. – Это всё ты меня своей педерастией заразил! – Ей нельзя заразить, мы такими рождаемся. – Я до встречи с тобой был нормальным! – Ты и сейчас нормальный. Не имеет значение, что тебя возбуждает, если твоему партнёру это нравится. – То есть если бы я надел костюм лося, это было бы нормально? – подкинулся я. – Или юбку. – Совершенно! Хоть хрен на лоб себе прилепи. Если тебя это возбуждает – я поддержу. – Псих! – Как я по тебе соскучился! Мне так не хватало твоей сучности и капризности! – умилился Рязанцев и полез ко мне. – Отвали, псих! – тихонечко завизжал я и чуть не упал со стула. Антон поймал меня за отвороты пальто, моргнул, рассматривая его на мне. – А почему ты в пальто? – Надел, что первое попалось. В коридоре одни обрывки. Я не могу всё время ходить голым! – А заглянуть в гардеробную ты не догадался? Твоя одежда вся там. – В смысле? – я был уверен, что Рязанцев всё выкинул. – Саш, я тебя люблю. Я тебя искал. Я надеялся, что ты вернёшься. – Тош, ты очень странный. – Ты никогда не любил? – Нет. – Полюбишь – поймёшь. – Да не приведи Господь! Любовь делает людей идиотами! Посмотри на моего отца, посмотри на… – я чуть не сказал «себя», но вовремя остановился. – Я знаю, что выгляжу как идиот. Но мне всё равно, если ты рядом.

***

На работу мы всё же выползли на следующий день. Я так одичал за эту неделю, что с любопытством смотрел в окно на людей, на город, на рекламу, которая опутывала всё, как сеть. Первые числа декабря, а уже выставили ёлки, развесили гирлянды, снежинки. Люди торопятся жить, торопят, подгоняют время. Боятся, что не успеют к празднику. Но ведь его можно устроить в любой момент. Это ведь внутри, а не снаружи... Я чувствовал себя странно. Будто я новорождённый. Может быть потому, что я принял себя, такого как есть, полностью и бесповоротно? – Саш, где ты хочешь встретить новый год? – вырвал меня из созерцания Рязанцев. Я смотрел на мир, Антон смотрел на меня. Неужели я ему за неделю не надоел? – Не знаю. А что, можно выбрать? – Ну ты же не узник замка Иф. Я хмыкнул. Я узник и заложник своего тела, сбесившегося от Рязанцева и променявшего мозги на член. – Я всегда мечтал встретить новый год в лесу, в маленьком домике, где из живых только мыши за печкой и дрожжи в тесте. И чтобы печка горела, топить её надо было дровами, а ещё чтобы баня была. Снег кругом, ночью небо низкое и звёздное, месяц острый и воздух неподвижный. Лес трещит от мороза, над трубой вьётся дымок, а внутри избы тепло так, что брёвна начинают «плакать» смолой. А, ещё чтобы кот был такой, знаешь, жирный и полосатый. И герань на окошке. И ещё чтобы кровать была металлическая, с бомбошками на столбиках и панцирной сеткой на дне, с тёплым одеялом-периной. Полы деревянные чистые, с половичками. По которым ходишь в толстых шерстяных носках. Делать там нечего, только гулять, снег чистить и печку топить. Ни телевизора, ничего. И это такое невыразимое, наивное, простое счастье, что кажется, будто ты провалился в детство. Утром встал, яичницу на сковородке пожарил, посолил её круто серой крупной солью, луком зелёным посыпал, знаешь, он такой зимой беззащитный, хрупкий и совсем не злой. И съел её с чёрным хлебом. Потом долго чай пить из большой керамической кружки со сколом. А потом одеться и идти снег чистить. Махать лопатой до ломоты в теле, до внутреннего жара, чтоб вспотеть, умаяться, шапку с мокрых волос стащить и лицо ей вытирать. А потом переодеться в сухое и чистое и на реку, гулять. На реке снег как наст – твёрдый, слежавшийся и под солнцем весь искрится как бриллиант. И ты стоишь и не хочешь эту красоту разрушать. Смотришь, смотришь, пока не замёрзнешь. А изо рта пар. И внутри ощущение, что сейчас взлетишь или расплачешься. Возвращаешься, щи из печки достаёшь, они там в горшке томились ещё со вчера, знаешь, там есть такое место, где тепло, но не жарко. Большую миску щей съел и двигаться не можешь, потому что тебя растащило. Но спешить ведь некуда. Да и делать нечего. Ты падаешь на кровать, она скрипит под тобой панцирной сеткой, а сама мягкая, как облако. Смотришь на красные полосы заката на деревянных стенах и думаешь: «только немного полежу». И засыпаешь. Просыпаешься, а уже темно и только блики от огня из-под заслонки печи, а ещё ветер в трубе воет. Надеваешь валенки, куртку и бежишь в баню. Там темно, страшно, выстужено. Мнешь газету за 1978 год, лучинками её обкладываешь и спичкой чирк. Вначале плохо идёт, ты открываешь заслонку и тут фух, порыв ветра, и твой костерок занимается, горит весело. Ты обкладываешь его дровишками, чтоб не душить, аккуратно, шалашиком. Ждёшь, когда разгорится, тянешь воду в ведре, прометаешь полки веником. А веник новый: рыжий, пушистый, под таким домовой живёт. Замачиваешь в шайке дубовый веник: остро пахнущий, хрусткий, перевязанный туго верёвочкой за ухватистую часть. А когда баня нагреется так, что аж пар от брёвен идёт, паришься до одурения, до трясущихся ног и рук. То выбегаешь на снег и падаешь в сугроб, крича, то забегаешь назад. А к жопе у тебя лист прилип. И это смешно и здорово. Приходишь умаявшийся, обновлённый, пахнущий так, что только сейчас понимаешь, что такое настоящая чистота. Стол уже накрыт, там картошка в мундире в горшке парует, селёдочка щедро присыпана тонко порезанным луком, сало прозрачное на просвет с прожилками, водка в запотевшей бутылке, огурцы горкой, грибы в миске солёные. Всё простое, но вкусное. И ты объедаешься так, что двигаться не можешь. Резинку от спортивок под пузо спускаешь, чтоб не давила. Сидишь, смотришь на огонь в печи, а в голове белый шум. Н-и-ч-е-г-о. Пустота. Блаженная. Которую даже при медитации не достигнешь. Только ты, чувство сытости, тепла, умиротворения и печка. И такой дух от неё добрый, совсем другой, чем от батарей или обогревателей. И хорошо тебе, и томно, и грустно, но при этом светло, спокойно. Ползёшь к кровати, носки стягиваешь, падаешь туда как в сугроб и спишь, спишь. И снится тебе что-то прекрасное, доброе, как в детстве. Я замолчал и удивился тишине. Мы стояли у офиса, Рязанцев смотрел на меня во все глаза, а Игорь впервые повернулся и тоже смотрел. – Что? – Тепло от печки иное, потому что спектр выделяемой энергии принципиально другой, нежели от батареи, – как-то безэмоционально сказал Рязанцев. – А. Я не знал. – Антон Сергеевич, я хотел бы взять отпуск на две недели, – вдруг смущённо сказал Игорь. – К бате в деревню съезжу… Лет пять не был. – Хорошо. Занесёшь заявление в отдел кадров, я подпишу. – Спасибо! Мы вышли из машины молча, поднялись в офис на наш десятый этаж, а потом Рязанцев затолкал меня в помещение со швабрами. Там было темно, тесно и пахло химией. Вжал в стену, уткнулся в макушку. – Я тебя так люблю, Саша, что иногда мне кажется, что у меня сейчас будет инсульт или инфаркт. – Да что случилось, Антон?! Я что-то не так сделал? – Ты всё так сделал. Я не могу объяснить. Но ты меня сейчас будто на единороге покатал, когда про печку и дом в лесу рассказывал. Будет тебе дом в лесу. Всё будет. А потом поцеловал так, что у меня подогнулись колени. Нежно, глубоко, поглаживая и прикусывая губы, постанывая. Вкус Рязанцева взорвался у меня на языке. Он был коньячным, терпким, пьяным, как его голос. Толкнувшийся внутрь язык оказался настойчивым, напористым, но я вдруг внутренне заскулил от властности, раскрываясь, пуская в себя. Касаясь языком в ответ, чувствуя покалывание на самом кончике, плывя от ощущений. Низ живота резко налился жаром, дыхание ускорилось, будто мы бежим. Бежим, переплетя пальцы навстречу радуге. Как два дурака. Когда Рязанцев отстранился, я почувствовал себя брошенным сиротой. Стоял и дрожал у стены, влажные губы холодило, кадык нервно ходил, а дыхание никак не восстанавливалось. Рязанцев в полумраке кладовки сверкал загадочно глазами, будто ожидая чего-то. А потом до меня дошло. Он меня поцеловал! Я не хотел этого! Но, как оказалось, хотел. Вернее, тело хотело. Я вдруг понял, что мужчина мужчину всё же может любить не как друга и не как родственника, а интимно-близко… – Это было нечестно, Тош… – Почему? – Я просил тебя этого не делать. – Ты боялся, что твои чувства не те, какие ты хотел бы испытывать? И что ты не тот, кем хотел бы себя считать? Ты так стесняешься и боишься своих чувств, себя настоящего? – Я?! – Нельзя во всём и всегда обвинять меня. Не отрицаю свою вину, но она не может быть абсолютной. У тебя сейчас внутренний конфликт между чувствами и разумом. Твоё тело кричит, что тебе хорошо со мной. Оно говорит со мной. Но ты себе запрещаешь расслабиться, получать удовольствие не только от секса, но и от жизни, от общения, от меня. Кажется, я не готов к этому разговору. Я зажмурил глаза. – Почему мы разговариваем в кладовке? – Потому что тут темно и тесно. Потому что тут мы не можем заниматься любовью. Потому что тут можно только целоваться или говорить. А и того, и другого ты категорически избегаешь. Нам давно надо было это сделать. – Мне страшно. – Не бойся, я с тобой. Рядом. И я тебя подстрахую. И никогда не брошу. Просто позволь мне это. А потом Рязанцев отлепил меня от стены и обнял. Просто обнял. Без сексуального подтекста, без злости, ярости, похоти. Как обнимают самых близких и родных после долгой разлуки.