Мизансцена

День его рождения пришелся на конец мая, и это было снова так странно. Каждый такой день последние двадцать лет он не мог осознать всю человеческую жизнь как явление, и весь этот жизненный опыт на плечах: как каждое прожитое событие меняет людей, как формируется личность. Он, казалось, совсем и не заметил, как пролетело сорок лет жизни, все это было так быстротечно, и одновременно так медленно, тяжело. Это такой малый срок в сравнении со всем существованием планеты, как же это ничтожно, и что вообще можно успеть понять о себе и о мире, как можно полноценно прочувствовать жизнь? Владимир не любил часто об этом думать, это вгоняло в кризис и бесконечный поток мыслей, которые были не самыми приятными. Ему хотелось бы объять весь этот мир, использовать его полноценно, и пусть со стороны казалось, что это не в его стиле, но ему и правда хотелось узнать как можно больше. За свои сорок он вкусил жизнь и в шахтерском поселке, будучи когда-то ребенком, а затем в столице, познавая актерскую жизнь. Потом полюбил всем сердцем Прагу, в которую мечтал бы вернуться навсегда, и еще успел мимолетно и по-настоящему нырнуть в роман в Амстердаме, из которого уезжал с тоской. Перебрался в России в город поменьше, но зато недалеко от своего детства, да так и обосновался. И вроде носит с собой так много историй и знаний, а вроде и недостаточно. Такие мысли одолевали в этот день, и поэтому он его не особо жаловал. Он никогда не ждал и не считал сколько человек ему позвонят в этот день, и сколько зайдут лично. Он совсем бы не расстроился, если бы никто о нем не вспомнил, но удивительно, что такого ни разу не случилось. Его преподавание принесло ему столько потрясающих людей: бесконечно благодарных и чутких, внимательных и трогательных. Они устраивали ему сюрпризы, дарили нечто большее, чем просто какой-то подарок. Так, в один из годов, к нему ночью заявились несколько студней, притащили какое-то дорогущее вино и закуски, они сидели вместе на кухне и вели долгие разговоры о необычности жизни, а затем на рассвете сели в его машину и он возил их по пустому городу, взяв еды в круглосуточной забегаловке. Они остановились на какой-то загородной заправке и впитывали в себя этот майский рассвет, весеннюю прохладу, щебет птиц неподалеку, а по пальцам стекал соус от еды. В такие моменты он понимал, что все в его жизни сложилось как надо, все это вело его к нынешнему моменту, и все имело смысл. Благодарил весь прожитый опыт, благодарил себя, как бы иногда тошно ни было. «Позволял своим связкам все звуки, Помимо воя; перешел на шепот. Теперь мне сорок. Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной. Только с горем я чувствую солидарность. но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность.» Симанов записал это у себя торжественно на очередной стене, потому что это так четко передавало его мысли сегодня. *** Илария, конечно же, не могла пропустить этот день и оставить его одного, она вообще больше всего любила чьи-то дни рождения, кроме своего. Ей нравилось бывать на празднованиях близких друзей, она была по-настоящему счастлива в эти моменты, ждала эти дни больше, чем свой день рождения, и это было забавно. Поэтому, ей очень хотелось разделить это с Владимиром, и устроить ему небольшую компанию из близких студентов, которые должны были подтянуться к вечеру. Она знала, что его отношение к этому празднику схоже с её, и знала, что сам он инициатором не будет, поэтому взяла это на себя в расслабленном темпе. Ила заставила его почувствовать важность и ценность этого дня еще за несколько дней до, когда так беспощадно заявила ему, что спрятала написанное для него письмо в одной из книг в его квартире. Он с этого, естественно, закурил и восторженно улыбнулся, а потом оглянул все книжные шкафы на кухне, в коридоре и большой комнате, и осознал всю тяжесть своего положения. Она вот так внезапно зажгла в нем искорку азарта, заставила его забыть о сне и взволновано перебирать каждую книжку, чувствовать предвкушение и трепет, словно ему вновь было пятнадцать, когда сердце так быстро-быстро бьется от чувств. Владимир так ценил это в ней, ценил вот эту тонкость и то, как их взгляды на самые простые вещи совпадали. Он ведь бы тоже так поступил, не позволил бы себе просто взять и вручить конверт в руки. Поэтому, этот конвертик с письмом был сейчас так ценен и необходим, когда он лежит где-то рядом, а его все никак не отыскать. Это сохранение интриги заводило и нравилось ему, он любил посмаковать это чувство подольше, иногда даже специально оттягивая момент, чтобы просто насладиться этим волнением. Все последние дни он ходил с этим чувством, а когда, наконец, отыскал, то еще немного себя помучил ожиданием. Владимир фантазировал и додумывал, и понимал, что все равно никогда не угадает, чего она там ему написала, и в этом была прелесть. Он хранил у себя в тайном месте все письма, которые ему когда-то были адресованы; ему писали разные люди на протяжении жизни, это были и любовные письма, и от родителей, от коллег, от студентов. Хранить эту память было сокровенным, сентиментальная концепция. Всё живо. Особенно он хорошо помнил письма от Анны, которая посылала ему открытки даже когда уже появились телефоны, клеила марки из каждой страны, отправляя весточку. Иногда ему даже не хотелось знать заранее куда она улетает, чтобы потом получить письмо и увидеть, потрогать. В одном из таких писем она на память состригла часть своей заплетенной косички, в светлые волосы была вплетена зеленая лента, она вложила тогда письмо и косу в пустой дивидибокс, и теперь когда её уже давно нет на этой планете, когда она летает где-то там далеко, на земле все еще остается маленькая частичка её, хранимая в этой коробочке из-под дисков. И когда он нашел письмо от Иларии, он понял, что уже так давно не чувствовал столько тепла и любви от написанного на бумаге. Первый абзац он читал до пяти рассветного утра, по буквенно-пословно-построчно. Другой прочел мгновенно. «А знаете, с чем вы у меня ассоциируетесь? С утренним надорванным глотком кофе. С заевшей пластинкой блюза. Пылью на корешках книг. Разбитой старинной рамой. Красной помадой, слизанной с губ. С трещинами в штукатурке. Со знающими глазами. 5:40 утра. С тишиной. Я вас просто хочу поблагодарить за Вас. Вы расширили мои грани сознания, пока я рыла себе яму из идей, показали, что можно все, и даже чуть-чуть больше. Вы мой вдохновитель во всем. И иногда мне кажется, что любила я вас еще задолго до того, как встретила.» Она исписала бумагу с двух сторон, и ему захотелось растянуть чтение и продолжить спустя время, чтобы подольше сохранить это необъяснимое чувство. Илария сейчас была не здесь, где-то в половине города от него, и ему не терпелось посмотреть ей в глаза. Постепенно она перебиралась к нему все больше и больше, взять и вот так сразу остаться у него насовсем ей было тяжело, пускай и в радость. Но Ила предпочла медленно оставлять у него важные для неё вещи, чтобы с каждым приходом чувствовать себе более и более дома. Она не была в восторге от переездов и смены обстановки, это было всегда так резко и грубо, пусто. Такой постепенный темп как сейчас, казался ей самым комфортным и правильным. Она могла бы остаться с ним и сегодня, чтобы ночью быть первой, кто поцелует его и молча посмотрит, поздравляя глазами. Но вдруг стала сгорать от неловкости за свое письмо, она еще никогда никому не отдавала писем, особенно таких личных и честных, она ведь даже не говорила ему прямо всех этих слов, Ила могла легко их описать на бумаге, а вот произнести тяжело. И теперь они казались ей такими глупыми и банальными, возможно, на неё непохожими. В любом случае, утро уже наступило, и они с Софи спешили к нему по ступенькам, был знойный майский день, крайне нехарактерный для их области, но сегодня произошло вот такое чудо! Эта тициановская девчонка захватила с собой букет пышных лилий, выращенных прямо на даче её бабушки, и они приятно щекотали нос своим запахом. А еще в руке она тащила большой холст с абстрактной картиной, которую нарисовала сама, старательно выводила каждую линию, смешивала цвета, которые ассоциировались у неё с Владимиром. И пусть они были знакомы недолго, но друг другом они прониклись как-то удивительно крепко. Он помогал ей с актерским мастерством, а она вечно приносила ему выпечку, которую испекла дома. Ила была рада их общению, ей вообще казалось очень уютным и родным, когда со своим любимым человеком вы общаетесь с одними и теми же людьми, это сближало еще больше. И в общей компании она чувствовала себя еще более спокойно. — Владимир! — с порога завизжала радостно Софи, буквально пихая ему в руки букет лилий. — С днем рождения! Он сначала приятно растерялся, едва успев удержать в руках цветы, а девчонка уже кинулась ему на шею. Опередила Иларию, а она другого и не ожидала, знала ведь с кем идет. — Слушай, какие они большие! — он обнял её в ответ, посмеиваясь. — Сама вырастила? — Конечно! — Софи улыбалась своей широкой красной улыбкой, снося с ног лучезарностью. Подруга так же быстро как и зашла ретировалась в комнату, подхватив картину и пряча её, оставляя их наедине. Он увидел её и не смог сдержать ночного порыва, когда смаковал каждое написанное ей слово, видя сейчас Иларию лично и напротив, ему все еще с трудом верилось, что все эти слова были посвящены ему, такому треснутому однажды. Но она была реальна и жива, уголки губ её подсохли от жары и были красивы. Она не успела произнести и слова, а он подошел к ней как-то слишком быстро и рвано, обхватывая ладонями лицо. Словно нет ничего естественней, находит своими губами её, срывая вдох от неожиданности. Ему хотелось высказать все невыразимое, но слов еще таких не придумал, и поэтому он порывисто прижимает её к стене, обнимая. Совершенно по-новому, так, как никогда еще с ней не делал, но как всегда хотел. Он открывался с ней с новых сторон как мужчина, каких она еще не видела и не знала, и от этого сердце заходилось лихорадкой. Владимир касается губами её волос в районе уха и тихо проговаривает ей с придыханием в ответ на её письмо: — Это потрясающе. Это охуительно. Это талантливо. Груда падает с плеч, и она расслабленно растягивает губы в улыбке. Телу становится жарко от близости в закрытой квартире, хлопает от небольшого ветра форточка на кухне, а за стеклянным окном сплошной импрессионизм в виде зелени. Как хорошо здесь было летом, со всех сторон в зависимости от времени суток здесь светило насквозь солнце, только успевай поймать. Вот и сейчас луч дошел до них в коридор и коснулся голого плеча Иларии. — Поздравляю. — шепнула она одно слово, пристально заглядывая в его серые глаза, еще немного и нырнет прямо туда. — Эй, а я тоже так хочу. — шутливо запричитала вошедшая Софи, случайно подглядев что-то очень сокровенное. Ей захотелось сразу же рефлекторно отскочить от мужчины, словно их застукали за запретным и тайным, это у неё привычка со школы и с времен работы, когда приходилось шифроваться во все свои влюбленности. Владимир же оставался совершенно спокоен и лукаво тянул взгляд между ними, считывая её реакцию. Он медленно отстранился от неё, и в ней родилось отчетливое желание вспыхнуть и обладать. Но они лишь направились на горячую кухню, где на подоконнике спал кот. Им нужно было под каким-нибудь предлогом вытащить Симанова из дома на улицу, чтобы остальные ребята тайно пришли и подготовили здесь свой сюрприз, и пока они думали над этим, он расслабленно присел на подоконник и привычно закурил. Дым плыл в воздухе и подсвечивался солнцем, она залюбовалась этим явлением. — Владимир, а вы вот себя ощущаете на свой возраст, или вы все еще где-то там? — прервала тишину Софи, плюхаясь на шатающуюся табуретку, балансируя на ней. — Абсолютно, — мгновенно ответил он, так, словно постоянно думал об этом. — Я точно где-то там, не знаю правда, хорошо это или плохо. Это было так просто и легко — признавать свою юную наивную часть себя, этот маленький Вовка всегда жил внутри, порой напоминал о себе, помогал, направлял. Ему было важно сохранить в себе себя прошлого, пусть даже на немного. Людям стоило бы перестать стесняться этого качества, вытеснять из себя своё детство, отрекаться. — Наверное, все взрослые внутри те самые дети, они никуда не уходят. Я думаю, что меняется как будто оболочка, а как жить, так никто и не понял до конца. — Ила аккуратно вклинилась в диалог. — Так и есть зачастую, но я это давно в себе принял, и теперь с большой иронией отношусь к жизни и окружающей меня действительности, это все ненадолго, — обвел рукой он весь мир. — Но вот когда на следующий год мне стукнет сто семьдесят пять лет, то вот тогда — будьте любезны! А пока, живу так. — он улыбнулся им. Они продолжали обмениваться мыслями и историями, и больше всех, естественно, говорила их неугомонная девчушка, рассказывая, как летом поедет в конный поход, а затем в санаторий. И про то, как снова поругалась с невыносимой мамой, и как она мечтает куда-нибудь сбежать, и как бы ей хотелось бегать голой по лесу, а еще, как она любит их двоих. Поток слов был нескончаем и очарователен, а потом она резко предложила: — А давайте съездим в кафе, которое с верандой! *** Вытащить Владимира из дома оказалось куда проще, чем представлялось, ведь он сразу поддержал эту идею, он всегда был так легок на подъем, всегда с открытостью принимал новое, неудобное, или наоборот интересное. Поэтому, через десять минут они уже прыгнули в его машину и покатили в неизведанном направлении. И несмотря на яркое солнце еще час назад, теперь на небе собрались черные и тяжелые тучи, вдали раздавался гром, а воздух был по-прежнему душный. — Дорогие, хотите верьте, хотите нет, но всегда, каждый год, в этот день почему-то идет дождь. Пусть и на пять минут, но всегда! — удивленно поделился Владимир, когда на стекло упали первые крупные капли. — Интересное совпадение. Они доехали до какого-то неизвестного небольшого кафе, которое так поразительно напоминало небольшие заведения на курортах. Столики и скамейки из дерева, приглушенно играют итальянские песни, столы отделяют старые шторки, а рядом есть места на улице. И вот когда они втроем сидели на веранде этого старого кафе и об крышу разбивался дождь, то все в этот момент было абсолютно неважным. Было прохладно, от ветра на коже выступали мурашки, в воздухе пахло сыростью и началом лета, и еще любовью. Илария испытывала её к сидящей сбоку Софи, которая уютно укуталась в выцветшую кофту Симанова, и, конечно, к нему. В этот момент чувствовалась между ними какая-то особая связь, которой не было у него с остальными ребятами, которые уже втихаря пришли на его квартиру с сюрпризом. Это было невозможно передать и описать, но эта теплота витала в воздухе, и она видела, как ему было неважно на этот праздник и сколько человек о нем вспомнит, ему хватало просто сидеть сейчас с двумя такими разными девчонками в дождливый час, и в этом была жизнь. Софи крутила в пальцах сахарницу, и Ила тайно залюбовалась тем, как выглядела подруга сейчас непосредственно: она скинула с одной ноги туфлю и поджала её под себя, костного цвета кожа и отчетливые синие венки на запястьях, и еще этот трогательный растрепанный пучок абрикосовых волос. Ей всегда было неважно как она выглядит, она могла быть в каком угодно виде и настрое, но изнутри от Софи всегда исходила сносящая с ног уверенность, пусть она этого и не признавала. Но окружающие это явно чувствовали, и Илария тоже чувствовала, училась и вдохновлялась этим качеством, но пока так и не переняла до конца. От этого гипноза её пробудила упавшая на деревянный стол сахарница и рассыпанный сахар, так много-много белых кристалликов, некоторые из них контрастно лежали на красной салфетке, а Софи растерянно смотрела на свой конфуз. — Не переживай, это значит, что ты скоро влюбишься. — улыбнулась ей Ила, подперев рукой щеку. Эта неугомонная недавно снова успела расстаться с очередным пацаном, испытать за неделю кучу эмоций от ненависти до смеха, и теперь жила как ни в чем не бывало. Свобода и ошибки юности были прекрасны, она не была ничем связана и вдоволь изучала себя, окружающий мир, свои и чужие чувства, кидалась в омут с головой и потом легко из него выныривала. Она напоминала ребенка в уже взрослом теле, и это очаровывало. Но Ила с Владимиром постепенно наблюдали за этим взрослением и становлением личности после каждого такого разбитого сердца, он наставлял её и не осуждал, а Ила чем могла, тем помогала тоже. Пускай у самой был не огромный опыт жизни, но в чем-то ей уже удалось разобраться. После этих слов Софи засмеялась, доставая телефон, и ей просто захотелось запечатлеть этот момент на коротком видео. Сначала она засняла просыпанный сахар по столу и пасмурную веранду из дерева, а затем и близких сердцу людей. — Мама мне сказала никогда больше не влюбляться, но я её не послушаю. — она улыбнулась в камеру и перевела её на Иларию, которая легонько пожала плечами, как бы поддакивая. А затем навела на Владимира, который все это время тихо наблюдал за ними и улыбался. — Владимир, я просыпала сахар, а вы как думаете, что это значит? Он посмотрел внимательно и с забавой в глазах одновременно, и спустя секундную паузу сказал так вкрадчиво и мягко: — Если ты просыпала сахар, то ты обязательно влюбишься. И это было чистейшей правдой, она еще много-много раз влюбиться, прежде чем найти своё. Но сейчас она была просто беззаботной и восемнадцатилетней девчушкой, которая просто счастлива сидеть здесь и впервые чувствовать себя принятой. Они уплетали тарелку креветок и кальмаров руками, пальцы слегка щипал лимонный сок, а им было просто хорошо. Это было поистине прекрасным моментом этого дня. *** А когда они вернулись, то его ждал чистый, рокочущий восторг. Детский, очень искренний, Илария очень любила это в нем: способность радоваться и удивляться любой мелочи, ценить это и благодарить от всего сердца. Сегодня Симанов жил в неведении и полном доверии ко всему, что преподнесла ему жизнь и люди, которых он знал. Он зашел в квартиру, и его окутала любовь и внимание, и в этот момент он чувствовал себя очень богатым. — Владимир, поздравляем, это для вас! Шесть — в прошлом — студентов окружили его у порога, и ему вновь как будто тринадцать лет и бабушка состряпала ему свой последний в жизни торт, и последний раз он задул тогда такие особенные свечи. Но сейчас этот самый торт был тоже поистине особенный, он говорил о признании и полном доверии; о том, что он, видимо, жил эту жизнь не напрасно и она привела его маленькими шагами в этот момент, в котором он снова беззаботно задувает свечки, а на торте написана излюбленная всеми ими фраза: «Пей, кури, девок целуй фотографируй» Эти удивительные ребята, такие уникальные каждый по-своему смеются сейчас здесь, распивают брусничную настойку, едят ложками этот великолепный торт даже не разрезав, в воздухе сигаретная дымка, и он думает о том, что в этом и есть истинная прелесть жизни: люди, которые создают ощущение дома. А Ила стоит себе как обычно немного в стороне, впитывая атмосферность момента, наблюдая за каждым смеющимся лицом, слушая рассказы каждого: о работе и о том, какие все эти клиенты дебилы, о том, как кто-то снова съехал и теперь кантуется в поисках жилья у друзей, о том, как кто-то в кого-то влюбился. И еще наблюдает за ним, таким вовлеченным в каждую историю, отвечающего шуточно, но при этом очень серьезно. Она смотрит на это со стороны и понимает, почему без всяких напоминаний они помнят. — Владимир Дмитриевич, ну что, какие мысли вас одолевают в этот день, юбилей все-таки! — спрашивает одна из девчонок, и все с интересом ждут. Он задумывается на несколько сигаретных выдохов, обращает свой взгляд на Иларию, ища её среди всей этой оравы, как бы убеждаясь, что она по-прежнему здесь и он себе её не выдумал. — А вы знаете, эта мысль очень простая, банальная и, не скажу что страшная, скорее безысходная; то, что моё общение с тобой, — кивает он девчонке, затем другой и всем по очереди, и конечно же, Иле. — С Иларией, да и вообще со всеми, становится с каждой секундой все меньше и меньше. И как-то ты это начинаешь больше ценить, ведь представляете, все равно есть конечная точка, когда мы не сможем физически встретиться, поговорить, помолчать и посмотреть друг другу в глаза, потому что кого-то из нас… Время и существование ограничено, и мы думаем что: «Да Господи, да я там.», а вот нифига. На кухне воцарилось многозначительное и понимающее молчание, и каждый думал о чем-то своем болезненном или радостном, и о том, как не хочется, чтобы время летело так беспощадно быстро. Владимир уже давно и много думал об этом, и это возвращало его часто в реальность, вгоняло в тоску, но вместе с этим учило каждый раз после таких мыслей ценить момент, в особенности после ухода Анны, и во время его съемок фильма о Йозефе Судеке. Он прожил восемьдесят лет, и вся команда знала точное время его рождения и точное время смерти, и отсюда родился заголовок афиши: «Два миллиарда секунд». Столько было отпущено ему в этой долгой жизни, секунда жизни проносится, как щелчок затвора его излюбленных камер. И после этого исчисления ему всегда хотелось снова жить этой каждой секундой, ведь они так мимолетны. Разговоры о смерти пугают Иларию до спазмов, так многие в её окружении сталкивались с нею, переживали и проживают до сих пор, а она никогда этого не постигала, это было настоящим даром жизни, но и самым настоящим кошмаром неизбежности. Каждая мысль и размышления о потери, без возможности кого-то вернуть были для неё ужасны и панически, ведь тогда она тоже, вероятно, умрет вместе с кем-то. Она смотрела на него и так боялась, что он, и их вечера, и их родившаяся любовь тоже однажды исчезнут, растворятся как дым, и как бы хотелось, чтобы это произошло еще очень нескоро. — А я вам каждый год говорю, что ваше духовное состояние все равно как будто лет на двадцать с небольшим, это удивляет! — вклинивается Ася, говоря на удивление серьезно и без иронии. — Это потому что меня всегда поддерживаете вы; вы даете мне такую удивительную энергию, даже просто визуальную, и это меня очень воодушевляет. Они говорили еще долго и о многом, но этот разговор почему-то особенно въелся ей в память, вероятно, он и ей напомнил о важности жить: говорить о чувствах, улыбаться дорогим людям, благодарить за любой опыт, горько плакать и ненавидеть, засыпать под разговоры семьи, вставать рано по утрам, когда впереди путешествие, выбегать из дома с влажными волосами, соприкасаться коленями с тем, кто тебе нравится. Вот и этот вечер они оба ценили, медленно смаковали, пережевывая. Чуть уставшие и хмельные сидели рядом друг с другом за столом, напротив оставшиеся ребята подпевали песням Жанны Агузаровой, а Владимир тихо, почти что тайно гладил кончиками пальцев её тонкую кожу запястья, проникая под рукав кофты. И никто не замечал этого движения, этой чувственности, пока внутри наплывами разливается неподконтрольная теплота.