Мизансцена

Захмелевшая она лежала на лавочке, в лицо били лучи солнца, и она невольно жмурилась и улыбалась. Справа слышен шум воды в речке, а слева смех подруги, еще где-то вдалеке тихонько играют Битлз, и нога сама по себе дергается в ритм. Ей сейчас так удивительно спокойно, а еще час назад было горько. — Черт бы их всех побрал там! — резко выпаливает Илария, взмахивая рукой. Под алкоголем она совсем не задумывается о словах и стоит ли их говорить. Опасная прямолинейность. — Все еще из-за комиссии этой злишься? — после многозначительной паузы спрашивает ее Ася. Она была первая, кого Ила увидела, выйдя из кабинета, где ее эмоционально изнасиловали. Ей бы так хотелось послать к чертям все это образование, все эти устаревшие взгляды, все эти переходы на личности. Аудитории душные, преподавателей безразличных, глупые задания, которые одна сплошная бессмыслица. Но она слишком правильная, и еще слишком трусливая, чтобы оставлять себя без корочки, иначе жить будет страшнее. И маму огорчать тоже не хотелось, получать косые взгляды от родственников, которые обязательно скажут ей что все в порядке, а затем обязательно обсудят за спиной. Поэтому последние месяцы ей просто нужно было перетерпеть и смириться. — Я не то чтобы злюсь, я просто в ахуе, что они до такого докатились. И перед Владимиром неловко будет. — Ила прикрывает глаза ладошкой в усталом жесте. — А вот этого не надо, ладно? Стыдно должно быть всем остальным, но никак не тебе. А если что, то мы с Симановым им по башке настучим. — девчонка делает большой и звонкий глоток сидра, и меняет скрест ног, устраиваясь поудобнее. Илария нежно улыбается этому, мысленно прокручивая весь день в голове и не находя покоя. Закрывает глаза и перед ними снова — предварительный показ дипломной работы, ее фотографии на большом экране перед обилием лиц, солнце распаляет линолеум в аудитории, кофта ее черная душит, которую она почему-то не додумалась снять. И всё вроде бы идет хорошо, все терпеливо и лицемерно слушают, молчат, а по глазам видно. А затем она замолкает и начинается отсчет до ее персонального распятия. — Илария, скажите, а почему такой сильный провал в тенях вот здесь? — указывает приглашенный независимый эксперт на ее фотографию, которую она делала в углу стены полуобнаженная. Ей хочется выпустить свой тяжелый вздох, но она его вежливо подавляет. — Да, возможно вы могли пропустить, я объясняла пару минут назад, что специально был сделан акцент на фигуре и на отражении окна на стене, темный угол здесь — тайные темные страхи, неуверенность, а свет — начало нового. — объясняя это уже не первый раз, ей все больше и больше казалось это таким глупым, таким до жути банальным. И из угла, видимо, она так и не выбралась. — Это все замечательно, как и притянутый смысл, но ведь вы не должны забывать и о стандартах экспозиции. Вас учили этому несколько лет, чтобы в итоге вы смогли проявить все эти навыки, а мы почти у каждого второго получаем жуткую темень и кривую композицию. Иногда оправдание смысловой нагрузкой недостаточно для получения хорошего балла. — мужчина поправляет свои очки на переносице и окидывает ее снисходительным взглядом. Ей хочется сжать пальцы в кулак и закатить раздраженно глаза, начать отстаивать свое творчество, но если ей нужен допуск к защите, то нужно согласиться. Это она усвоила на опыте одногруппников. — Пожалуй, мне дополнить нечего, кроме как выразить согласие с мнением, которое еще между прочим, сказано мягко. — заговорила Екатерина Юрьевна, преподавательница по рекламной фотографии, которую почти все не переносили на дух. Вечно резкая в высказываниях, недовольная, смотрящая с высока. — Я просто правда не понимаю, вы четыре года тут что делали? Вас учишь-учишь, объясняешь элементарные вещи, показываешь, а что получаем в итоге? Пересвеченную или недо фотографию, никакого понимания элементарно баланса белого, ляпают свою искаженную обработку и считают, что это гениально. Мы здесь все не Симанов, который любую хрень будет одобрять и делать поблажки. Будьте добры уж постараться, сейчас некому вас будет выгораживать. Она закончила свою тираду, а сердце Иларии пропустило стон, при упоминании его имени. Ей хотелось кричать на них всех от этой нещадной несправедливости, от этих узколобых взглядов, от подобной неэтичности. И от того, что она стоит здесь совершенно одна без поддержки, когда вроде бы говорят обо всех, а такое ощущение, будто о ей одной. Она не переносила на дух Екатерину Юрьевну, её тошнотворные рамки, ее тяжелые вздохи, говорящие громче всех слов, и то, как ей было достаточно одного взгляда на фотографию, чтобы махнуть рукой и сказать переделывать. А потом однажды Ила зашла на её сайт и лишилась на час возможности говорить, когда увидела очень сильные черно-белые фотографии обнаженных беременных женщин, настолько они были трогательные, настоящие, и отчего-то печальные. Фотографии плачущих девушек, меланхоличных, надломленных. Это было так честно, что ей захотелось плакать. И она не могла понять, как же такая женщина, которая убивала в студентах всю индивидуальность, могла снимать вот так? — Да-а, это уж точно. — протянул насмешливо молодой преподаватель по очередной дисциплине пленочной фотографии. Он всегда носил свою длинную темную бороду и впалые черные глаза, от которых хотелось скорее отвести взгляд. Персонаж из миров Тима Бертона, не иначе. — А я, кстати, тут слышал, что Симанов-то не просто так подачки такие делал, особенно студенткам, если вы понимаете, о чем я. Илария вы, вроде бы, не понаслышке об этом знаете? — он многозначительно посмотрел на нее, расслабленно крутя ручку в своих пальцах. — Очень интересно получается, в таком случае. И что же, в насколько близких взаимоотношениях вы пребываете с Владимиром Дмитриевичем? — она уже всей душой была готова ненавидеть этого эксперта, которого видела впервые в жизни. — А теперь какие-то слухи являются важным критерием для оценки, или мы чего-то не знаем? — она не сдержалась и едко задала первый вырвавшийся вопрос. Если её некому было защитить, она будет делать это самостоятельно. — Может быть наоборот, это мы чего-то не знаем? — Екатерина Юрьевна сложила руки на груди, чуть наклоняя голову вбок. Она всегда так делала, когда начинала раздражаться, этот жест уже давно выучили все студенты. На этом моменте Илария поняла, что больше ей не стоит ничего говорить в ответ, если она хочет дойти до конца. Глаза слепили солнечные блики отражавшиеся от окон, кожа раздражающе чесалась под нагретой кофтой, прядки волос выбились из хвоста и бесили, желудок сжимался от голода и нервов. Еще немного, и она выбежит отсюда, даже не попрощавшись. — Значит так, Илария, если вы не хотите испортить себе дипломную оценку, или лишиться допуска, то будьте так любезны исправить свои снимки, и мы сделаем вид, что нам нет никакого дела до ваших романов с преподавателями. Но имейте ввиду, за такое вы можете в принципе не получить образования спустя четыре-то года. А теперь зовите следующего. Она зажмуривается до глазной боли, вытесняя из головы этот гоняемый по кругу разговор, возвращаясь в майский теплый день. В её любимый и дорогой месяц, когда были самые нежные закаты, вкусный до головокружения запах цветений и подбрасывающие ветром лепестки яблонь, первый румянец на щеках от горячего солнца, когда хочется много ходить пешком и улыбаться. Старается переключиться с все еще неподавленной до конца злобы на благодарность к теплу и тому, что несмотря на все эти косые взгляды она влюблена до беспамятства, до самозабвения. Учеба не вечная, а её — их — чувства сохранятся гораздо дольше, и смогут подавить все эти слухи. — Ась, мне вот что интересно, а кто вообще сказал о нас с Владимиром? Ведь никто не знал кроме тех, кто был тогда на кухне. Марк с нами не учится, Софи тоже. Получается, это был Макс? — только теперь она смогла осознать этот ужасающий её факт, который она отрицала с момента выхода от комиссии. Где-то на задворках сознания она гоняла эту мысль, но так не хотела её озвучивать и к ней возвращаться. А теперь в грудной клетке было почти что физически больно. — Ну, а кто еще? — резко и сочувствующе подтвердила Ася, затягиваясь сигаретой. В голосе её Ила уловила плохо скрываемую горечь, ведь они с Максом были очень близки. — Я пыталась с ним поговорить по-нормальному, но он только отмахнулся и уверял, что сказал всего одному человеку, и уверен, что он ничего не расскажет. Но как мы знаем, если рассказал одному — знают все. Глядя на неё, Илария невольно залюбовалась ее чертами лица в момент, когда подруга злилась. Тонкокостная, искренняя, губы бордовые приоткрыты, в глазах много жизни. Она выдохнула дым в сторону, следила, как ветер разрывает его в клочья, и губы её пухлые дрогнули — то ли от гнева, то ли от жалости. — Знаешь, что самое мерзкое? — голос её стал тише, почти шёпотом, будто боялась, что кто-то подслушает. — Макс считает, что поступает правильно, что он весь из себя этичный, думает, что границы важнее чувств. Она отчетливо это осознавала, и даже принимала его позицию. Но немая боль внутри разливалась, сплеталась с ней, и не хотела растворяться. Ей было больно от того, как люди неспособны различать личное и творческое, как цеплялись к тому, что их не касается. И от того, как бы она ни старалась выжимать из себя эмоции, как бы ни выворачивалась наизнанку — этого, видимо, было недостаточно, чтобы её творчество приняли. А хотелось так, чтобы — очень! Чтобы глаза в удивлении стали больше, чтобы вздох восхищения вырвался изнутри. — Это ладно. — Илария отмахнулась, ведомая новыми мыслями. — А с серией недоделанной что делать-то? После этого всё вдохновение смыло. Ася задумчиво потянула сигарету, наблюдая, как дым сливается с пространством вокруг. С Иларией она всегда была более мягкой, чем с другими. Боялась спугнуть только-только зарождающуюся дружбу, она чувствовала нежность и хрупкость чувств подруги, и она так боялась оказать на неё дурное влияние, дурные советы. Но сейчас она решилась высказать исключительно то, что думает. — А ты не думаешь, что ты слишком закрыта? — выдохнула она наконец. — Автопортреты — это ты, глядящая на себя. Но где… он? Ася повернулась, чтобы лучше видеть её. Лепестки яблонь прилипли к её чёрному свитеру, который она носила даже летом. В её глазах вызов и проблеск идей. — Ты о чем? — Ила непонимающе свела брови, щурясь от ярких лучей. — О Владимире. Ты так изменилась с тех пор, как я видела тебя раньше и твое творчество. Раньше оно было одиноким, а сейчас в нем есть жажда. — девчонка сделала небольшую паузу, подбирая слова. — Честно, Ил, я бы на твоем месте сделала такие кадры, чтобы у всей этой комиссии челюсть вылетела. Спровоцировала бы назло прямо на защите, когда они увидели бы, как ты снимаешь себя через него. От этих слов у неё внутри разливается сладостный сироп предвкушения и азарта. Эта мысль была такой до банальности очевидной, но такой новой, до которой она не осмеливалась добраться сама. Увидеть себя через него. И позволить увидеть комиссии не просто «студентку, встречающуюся с преподом», а женщину, которая нашла зеркало, которое отражает её душу. Ей вдруг захотелось резко сорваться, поцеловав звонку Асю в щеку и предложить эту идею Владимиру. Они не виделись три дня, а она уже истосковалась. — Ась, ты гений, браво тебе! — подруга издала смешок, уловив отсылку на фразочки Симанова. — Сегодня же ему предложу. Сделаю это даже не ради них, а ради себя. А если не выйдет, укатим в Прагу, по которой он так скучает. *** Когда она пришла к нему, он сразу чутко заметил, что ей пришлось сегодня нелегко. Она обняла его крепко-крепко, и он чуть приподнял её над полом, обнимая в ответ. За время их небольшой разлуки он успел перекрасить стену в большой комнате в красный, такой ядреный и приторный, от которого у него у самого дергался глаз. Очередная мизансцена возникла в фантазии — любимый Асин черный цвет одежды на фоне, светом отрезана половина лица, и губы её красные, сочные. Как только придет, так сразу к стене её! Владимир знал, какой сегодня для неё волнительный должен был быть день в их богадельне, и мысленно он был там рядом с ней. Возможно, это и помогло ей фантомно не молчать смиренно, а что-то сказать. Он видел её готовые кадры самый первый, и видел же как она их создает у него прямо под боком. Он наставлял, правил и воодушевлял, а если и критиковал — то как можно этичнее. Прекрасно же знал как для неё важна мягкость в смеси со строгостью, и у него отлично получалось ходить по этой грани чувств. И он так же прекрасно знал своих бывших коллег, которые за словом в карман не лезут. Сам сидел когда-то рядом с ними за одним столом и был одним из тех, кто успокаивал и выжимал все самое хорошее, искал любую деталь, за которую можно художественно зацепиться. В какой-то момент его даже перестали воспринимать всерьез, пока он не высказал все, что думает истинно. Студенты всегда звали его в качестве поддержки на защиту дипломов, даже если он не был включен в комиссию, и он сидел на заднем ряду и одобрительно кивал в ответ. Поэтому он был даже не удивлен, когда Ила вывалила ему все как на духу, волнующаяся и загибающая пальцы, она всегда так делала, когда волнуется. Он лишь многозначительно тяжело вздохнул, желая отрезвить их всех снова в аудитории. Они сидели на старом открытом балкончике, куда он традиционно для весны поставил два небольших стула. Владимир расслабленно сидел, закинув ногу на ногу, и ветер колыхал его любимую льняную рубашку. Солнце начинало садиться и мягкий свет касался глаз, губ, рук. И касалось медных волос Иларии, которые сейчас были забраны найденным у него на столе крабиком. Ему бесконечно нравился вид её лица с собранными прядями, хоть она его и стеснялась. И еще это значило, что она доверяет. И не пытается казаться во всем идеальной. — Не знаю имеет ли смысл прислушиваться к критике вообще. — она стояла, опираясь на перила, и он разглядывал её открытые предплечья. — Имеет, конечно. Но прислушиваться к людям, которым ты веришь и доверяешь. Но вопрос до такта. — он втянул сигаретный дым, неспешно размышляя. — Я давно для себя сформулировал важный подход: «Надо не по рукам дать, а крылья вырастить», пусть даже с ошибками и неточностями. Она обернулась к нему через плечо и в глазах застыла теплота. За это она его и выбирала каждый раз как наставника, как мужчину. За то, что знала и видела, как он необъятно умен. На улице пахло цветением и вечером, и отдаленно слышался стук закрывающейся калитки. Она любила этот дом старой постройки, в нем словно была неуловимая тайна. Илария последнее время стала называть его квартиру «домом», а не свое жилье. Скоро кончалась аренда, и она не была уверена, что там стоит оставаться. Но не рано ли?.. — Индивидуальность человека, все-таки, для меня является одной из оберегаемых зон, а поправить детали с визуальной точки зрения всегда можно. — он вырвал её из крутящихся мыслей, и она согласно кивнула. — Меня больше разозлило их вот это: «А про что это?». — Ила передразнила интонацию, поворачиваясь к мужчине лицом, и спина её коснулась ржавых перил. — А ты в следующий раз ответь им: «А вот про что видите, про то и есть». На этих словах она подумала, что это был лучший момент предложить ему соавторство в её серии, а может и в дальнейшем. Отчего-то ей было волнительно и страшно, словно сейчас он откажет ей в том, в чем она остро нуждалась. Словно знала его всего день, и не знала что он поддерживает любые идеи. И несмотря на это, Илария переживала за его реакцию, впервые не могла предугадать. И не могла быть уверенной, что он захочет мелькать в её снимках на публику, особенно в кругу коллег. Она глубоко вдыхает и решает. — Владимир, я бы хотела, чтобы вы стали моим контекстом. — на этих словах он заинтересованно приподнимает бровь, наклоняя корпус тела вперед, ближе к ней. — Сегодня Ася мне сказала очень точную мысль о том, что раньше в моих снимках было одиночество. А сейчас скрывается за этим жажда и смелость, которую дарите вы. Я бы хотела увидеть себя по-новому, с помощью вас и вашего присутствия. Симанов потрясенно выдыхает воздух, глядя ей прямо в глаза. Его сейчас красиво подсвечивал закат, тонкая чистая синева. Ему даже не обязательно было ей отвечать, она поняла его ответ сразу. — Потрясающе, девочка. — он аккуратно обхватил её запястье, поднося к губам и оставляя на нем эфирное касание. Робкая нежность губ. — Не знаю, что из этого получится, и получится ли вообще. Но я чувствую, что это именно то, что сейчас нужно. — её рука по-прежнему была в его ладони, и тепло его кожи грело сердце. — А я тебе скажу, что это даже хорошо. В несовершенстве и неопределенности есть тайна фотографического слепка необратимости. *** Квартира тонула в сизом сумраке, сигаретный дым прятался в темноте. Прямо сегодня, когда наконец зашло долгое солнце, она решила снять первый кадр с ним. Внутри — тянущее предвкушение неизвестности, а снаружи — сдержанное выражение лица. Они выстроили лишь два источника света, создавая игру теней. Илария сидела на краю резного стула, поджав под себя босые стопы, винтажная легкая ночнушка скользила по плечам, вечно спадала, бесстыжая. Перед ней стояло переносное зеркало, в которое она не смотрела, застыла в профиль. Владимир стоял за её спиной чуть левее, и его силуэт растворялся в тени. Призрачный, ускользающий. Её очаровывала красота этого таинства, и ради такого они даже выгнали бессовестного кота на кухню. — Не двигайся, — прошептал Владимир, поправляя угол лампы. Свет упал на её скулу, превратив кожу в мрамор. — Ну ты сейчас прямо героиня из немого кино, причем которая знает, что любовник не придет. Она подавила в себе смешок, боясь выйти из образа. Лишь боковым зрением видела, как Симанов прокручивает новую катушку черно-белой пленки. Они сошлись во мнении, что цифра убила всю душу, и для идеально-точной передачи их двоих нужна исключительно пленка, некачественная, нечеткая, зернистая. И пусть весь мир отдохнет. Илария закрыла глаза. В зеркале, за её спиной, мелькнуло его отражение — рука с фотоаппаратом, прядь едва седеющих волос, падающих на лоб. Лица его не было видно, подсвечивалось лишь очертание узнаваемого силуэта. Он сделал пробный кадр, характерный вкусный щелчок. А затем передал «Зенит» ей в руки, и она растерянно его приняла. — Давай попробуем иначе, милая. — он коснулся лишь спинки стула, а чувство, словно её плеч. — Снимай себя, но зная, что я здесь. Подрагивающими пальцами она выкрутила выдержку и фокус, а затем опустила камеру на уровень грудной клетки, её лицо было разрезано пополам — левая сторона в свете лампы, правая в тени. А за спиной слышалось дыхание Владимира, он витал нечеткий и готовый испариться в любой момент. — Я не знаю, как это лучше передать. — прошептала она, чувствуя, как его взгляд жжёт кожу между лопатками. Ей хотелось проявить больше чувств, казалось, что их недостаточно видно. Ими хотелось делиться на весь мир, и одновременно тщательно скрывать. — Просто перестань много думать. Дыши. И жди, пока боль в груди не станет невыносимой. Тогда нажимай. Она затаила дыхание. В тишине услышала, как он закуривает — знакомый звук, ставший их общей частью. Дым растворимо пополз в кадр, окутывая её шею прозрачным ореолом. Крошечная дымка, но вобрав внутрь горький запах, её лицо стало по-особенному тихим и трогательным. А затем — щелчок. Квартира дышала тишиной еще какое-то время после. Свет от лампы рисовал на стенах узоры, похожие на ветви зимних деревьев. Она стояла у открытого старого окна, ночной ветер колыхал выбившиеся из пучка прядки. Ночнушку снимать категорически не хотелось, в ней был неповторимый уют и мягкость, она стала её. Владимир сидел в кресле с облупившейся кожей, закинув ноги на табурет, его любимая позиция. Он наблюдал за ней, как когда-то наблюдал за игрой актёров на репетициях: оценивающе, но с едва уловимой нежностью. — Вы сегодня… были другим, — сказала Илария, не оборачиваясь. Голос её зазвучал громче, чем она планировала. — Ты имеешь в виду, что не кричал «стоп» и не требовал переделать кадр? — он усмехнулся, и сиповатый смех наполнил комнату. — Мне просто нравится, что ты перестала бояться собственного взгляда. Она повернулась, встретив его глаза, в них она видела, что он точно знает, о чем говорит. И пускай она сама еще этого в себе не поняла, но зато понял он. Возможно, он действительно повлиял на неё больше, чем она замечала. Помогал становится смелее и откровеннее, и искать эту откровенность во всем — в разлитом вине, в отпечатке помады на чашке, в не заправленной постели, в следах случайно капнувшего проявителя на фотографии. Сейчас она босыми ступнями ощущала шероховатость старого паркета, каждый треск которого был знакомым шепотом, и в этом ей тоже было откровение. Она вглядывалась в свое отражение на стекле, рука скользнула по раме — старой, потёртой, хранившей отпечатки чужих пальцев, — и она внезапно осознала: эти стены помнят её смех чаще, чем стены её собственной квартиры. А он смотрел на неё, не мигая, как будто боялся, что она испарится, если он опустит веки. Ила повернулась, поймав его взгляд. Молчание между ними стало густым, осязаемым. Она сделала шаг — паркет застонал. Ещё шаг — и его рука уже тянулась к ней, она вплыла в его руки. — Здесь даже воздух другой. Он не давит. — губы её волнительно дрогнули, не успевая угнаться за мыслями. Пальцы его коснулись её запястья, провели линию до локтя — медленно, словно проявляя скрытый рисунок. Владимир снова чувствует каждое слово, каждую букву. Разве так бывает? — Ты давно стала его частью, милая. — его полушепот показался ей до боли интимным. — Стены узнают твой шаг. Васька, этот сукин сын, спит только на твоей подушке. Даже пыль ложится иначе, когда тебя нет. Она рассмеялась, и смех её разлился по комнате, оживив тени. Васька, свернувшийся на кровати, символично приподнял голову, будто одобряя звук. Владимир тихо бросил ему в ответ: «Да-да, о тебе говорим». — Я хочу… — начала она, но он перекрыл её фразу движением: потянул легонько за руку, так, чтобы она присела на его колени. — Ты уже здесь, девочка. С первого дня. — его губы коснулись её виска, обдавая приятным запахом табака. С сердца словно падает груз, который тяготил её последний месяц. Илария начинала ненавидеть квартирку, в которой прожила несколько лет, все в ней напоминало ей о старой жизни, которая была не с ним. Словно она хочет сделать шаг вперед, но не может, словно она заключена в этих стенах и никак не выберется. В его доме она делала этот вздох свободы, а затем вновь забывала как дышать. Но сейчас она делает его снова и снова, никак не может напиться, впитать в себя эту радость. Она — словно эссенция счастья. — Значит, я могу… — Она обводит взглядом привычные шершавые стены. — Добавить сюда свои трещины? — Они давно тут. — Он провёл пальцем по её щеке, чувствуя легкую сухость кожи. Вслух он об этом не сказал, но он давно заметил, что её трещинки стали частью его узоров.