des roses pour un petit psychopathe

Размыкая сонные глаза, Натаниэль плелся к зоне встречи прилетевших. Издалека заметная фигура Жана маячила у края. Нужно было сразу же выезжать к гнезду, не отвлекаясь на какие-то попутные разговоры, но с каждым метром кровь внутри в страхе закипала. — Ты как? Живой? — заметив на лице товарища следы от побоев, Нат взволновано выпалил вообще не то, что обдумывал до этого. — Как видишь. — больше не выпало ни слова до самого подъезда к Эвермору, потому голова была свободна к мыслям. Вспоминались какие-то рваные моменты из детства, хотя вспомнить его обычно было трудно. Оно представлялось мыльной лужей бензина — спутанное, отдающее резкими запахами и болью, и лишь иногда в нем проскакивали какие-то четкие моменты. Как прошла его первая игра с Рико и Кевином, когда его только принимали, мертвое тело и кровь, к которому со спокойствием отнеслись оба его юных «друга», их слова о том, что и ему не стоит удивляться, разве он не видел ничего подобного раньше? Что за глупость, сын Балтиморского Мясника испугался крови? Тогда Рико заставлял его слушать о подобных случаях десятки раз, пока слышал в ответ всхлипывающее «прекрати, прекрати, прекрати». Натаниэлю помнилась мама, тоже до ужаса смутно, образ лица все дальше уходил от него. Следующие события вспоминались только с 13 лет, а до этого пропасть. Там не могло быть ничего особо интересного, думалось Веснински, в раннем детсве было одно насилие, которое не запомнилось так явно, и, сменившись другим насилием, оно все равно не заложилось в памяти. Какой смысл запоминать каждую из сотни пыток, если он просто знает, что в целом их было много? Большей моральной пыткой для него было наблюдать, как с каждым годом ломается Жан. Наблюдать, как часто Жан летал раньше с лестниц, как голодал неделями, как тренировался с поломанными пальцами и как жалобно умолял Рико из раза в раз, как кричал и плакал, когда его впервые изнасиловали, а Натаниэль, деливший с ним комнату, мог лишь лежать на верхней полке в другом углу и молча это слушать. Не больше. И все это было только по участи самого Жана, порой на него падала тень наказаний за напарника, порой — наоборот. Только Моро сломался, а Натаниэль все ещё по-детски делает все из чувства гордости и ненависти ко всему, что его окружает. Дверь в комнату открылась, ничего в подземной части корпусов так и не изменилось за это время. Все сейчас на тренировке, эхо шагов отражалось от стен и, казалось, разносилось по всему этажу. — Ах, родной... — восторженно начал рыжий. — дом. — Хозяин тебя ищет. — В проеме показался ворон из запасного состава. Взглянув с некоторым принебрежением, он испугался, что это бросилось в глаза, и спешно ушел, максимально глубоко засунув руки в карманы черных шорт. Пусть тот и был старше него на несколько лет, но все же по придуманной иерархии Рико Натаниэль был выше любого запасного ворона. Он, вообще-то, его личный, один из образовавшейся «свиты короля» — двух ручных игрушек, одного вечного заложника и, разумеется, лидера. Глупая улыбка тянулась на щеки, что начинали болеть самые уголки губ. Во рту появился знакомый кровавый привкус — случайно прокусил губу, не заметив, насколько сильно стиснул зубы. Знакомый кровавый привкус заполонил весь рот, смешавшись со слюной, когда металлическая рукоять трости увесисто прилетела в лицо. Сначала указывающе ткнула в грудь, затем, подсекая под колени, заставляя валиться с ног, несколько ударов в живот и по бокам — за неповиновение, и контрольный по лицу, потому что стоя на коленях следует смотреть на Хозяина, а не на испачканый кровью пол. — Ты, стало быть, совсем забыл, кто ты и где ты находишься, щенок. Привлечь столько шума, навлечь кучу СМИ, чтобы выставить нас дураками? — аккуратный резной конец трости упирается под подбородок, поднимая голову одним легким движением. Нату казалось, что острый завиток сейчас проткнет ему горло насквозь, а стекающая по шее кровь тому подтверждение. На секунду земля ушла из-под ног, муть в глазах заполонила весь обзор, в животе представлялись копошащищеся метровые черви. Да, точно, его горло уже точно проткнули, да, уже чувствуется, еще и столько крови, столько крови! В висок прилетело еще раз — Натаниэль несколько минут игнорировал Тэцуи, невидяще смотря куда-то за спину, так, что Рико сам невольно посмел обернуться на стену. Муть отошла от глаз, голова снова встала на место. Он — Натаниэль Веснински, 3-ий номер команды «Воронов» университета Эдгара Алана, и он жив, может встать и идти дальше. Его шея полностью цела, обжигающие капли текли из разбитых брови, губ и виска, но никаких других ранений на себе он не ощущал. Ноющие участки ниже плеч не кровоточили, потому что никакой влаги он не ощущал, но должны остаться синяки. — Если ты, жалкая трата, не оправдаешь себя в этом сезоне, ты вылетишь отсюда, как мертвый птенец. Надеюсь, на этот раз Рико проведет с тобой вразумительную беседу. Иначе это придется сделать мне. Дверь в раздевалку громко хлопнула, оставив в тишине стоявших на коленях Жана и Натаниэля. Один озадаченно рассматривал напарника, сплюнувшего красную пену изо рта, улыбавшегося и трясущегося. Похоже, у парня бред. — О, Веснински! — Рико разразился смехом, отражавшимся от шкафчиков и стен. — Боже мой, как ты глуп. Как ты, блять, глуп! У тебя была одна главная задача и ты ничего не сделал за все время. Бездарность. Просто бездарность. Что на поле, что в жизни. — отвернувшись, он отошел на расстояние, и умылся воздухом, стирая улыбку ладонью. — Умойся и переоденься. Ты возвращаешься в строй. — Уже совсем уходя, резко вспоминает. — О, и, Жан, поздравляю, вы теперь опять одно целое. — Нам конец. — Моро перешел на французкий, оруская голову и скрывая шопот. Карусель начала свою игру: ранний подъем, стакан воды на ходу и утренняя тренировка, перерыв в час на быстрый обед, а потом опять тренировка, тренировка и трениовка. Все летело из рук вон, когда в голове всплывал образ беловолосого вратаря соперников. Вскоре не осталось и перерыва на обед. Только тренировки. 16 часов в сутки без особых перерывов. Приползая в комнату, переодевшись и еле стоя на ногах, он заставал в ней Рико, крутившего в руке тонкое лезвие выкидного ножа. Новые раны проходились по тем, что он получал пару часов назад. Требование было простым — нормально играть. Но что конкретно делать Натаниэль не мог понять, потому как и не понимал даже происходящего, ему казалось, что он делает все так, как делал всегда. Разве что на саркастичные выходки теперь не было сил и смелости, Жан тоже стоял поколоченный у изголовья кровати, трусливо вжимая в него бедро, и только одно вещение спасало — младший Морияма рассматривал этот жест как повиновение, а не трепещение перд ним. Если бы он разглядел страх, то решил бы переключить представление на другого клоуна. А пока его полностью устраивал его рыжий клоун, что никак не хотел ломаться. Мысли об Эндрю не хотели уходить все равно. Он стоял в голове во время разминки, во время кардио и питья воды, во время скрежета наручников об железное изголовье и обжигающей крови на свежих ранах, во время ощущения твердой иглы у себя под кожей, во время спутанного борматания на французком, и даже ответов на нем с нередким опозданием, они уходили, когда голова была готова отключиться и возвращались обратно сразу, как она включалась вновь. Сны ему не снились. Оно и к лучшему. В какой-то момент голова опустела. В ней не стало ничего. Не то чтобы мысли об Эндрю были чем-то. Просто тепепь осталась лишь покорность. Покорность, боль, два сломаных пальца, с которыми Веснински продолжал играть, швы от порезов и гора синяков. Разговаривать он тоже перестал, лишь бездумно пялился в пространство. Лед ледяных глаз туснел с каждым днем, пока в один из них Моро не напугался, заглядывая в омуты. Это не глаза Балтиморского Мясника, это глаза человека, который легко бы положил свою голову ему под тесак. «Какая же это глупость.» — впервые за полтора месяца полумал Веснински, когда открыл телефон и увидел там свои же сообщения. Да, правильно, у него нет и не могло быть никаких чувств. Зачем они ему? Думать он больше никогда не будет, телефон ему также не нужен. Остается только выключить и снова убрать как можно дальше. — Жан. — Что? — перепуганый шепот на французкий с койки снизу. — Швы все-таки разошлись? — Не знаю. Опять. «Не знаю» — постоянный ответ. Либо молчание, либо не знаю. Не знает, как он себя ощущает морально или физически, хочет ли он есть или пить, хочет ли он спать или лежать, ходить или стоять.Он не знает, ему все равно. Он ничего не хочет и не захочет в ближайшее время точно. Хотя думалось, что никогда. — Разошлись немного. Это ты виноват. Ерзал. — осматривая зашитое плечо, Моро положил одну руку на рыжую макушку со спутанными отросшими волосами, а второй собирал кровь с кожи. — Жан, у тебя есть чувства? — К тебе? — Вообще. Грохот за стеной заставил замолчать. Если Рико услышит французкую речь, ему это сильно не понравится. Навряд ли он будет делать что-то сейчас в этой части этажа, но страх сковывал язык при каждом шорохе. — Глупость. — А если бы ты умирал, ты бы это почувствовал? — Думаю, нет. — Я тоже. — Ты резко стал понимать цену жизни? — У жизни нет цены, ты прекрасно знаешь. Или больно дорого ты стоил своей семье? — А ты? Натаниэль, заканчивай это. Играй, иначе мы оба останемся без пальцев. Муть затопила глаза. Кто он? Где он? Почему больно? Тревога окутала с ног до головы, добавляя к неспособным двигаться конечностям дрожь. Не сводя ее, он попытался успокоить все прежним методом. Натаниэль Веснински, 3-ий номер команды «Воронов» университета Эдгара Алана, — крутилось на языке. — И он жив, хотя не уверен в этом.