Гарри Поттер и Святой Грааль

Комната белая, стерильная, как операционная. Холодная, аж зубы сводит. Но не обычный холод, а какой-то вымораживающий, словно в склепе очутился. Рон разлепил веки, башка гудит, будто в колокол ударили кувалдой. «Приснилось, что ли?» — мелькнула шальная мысль. Переулок, туман, этот… Джек. Глупости, быть не может. Но стоило ему вдохнуть, как в глотке заскребло, словно наждачкой прошлись. Язык горечью обожгло, противной, металлической. И тут дошло — не сон это был. Ни черта не сон. Страх — вот он, здесь, рядом, дышит в затылок. И пахнет этот страх кровью и сталью. Руки ходуном ходят, как у алкаша со стажем. По спине пот градом, холодный, липкий. «Не может быть, — твердит себе Рон, — приснилось, точно приснилось. Туман, лезвие, девка эта… фантазии все, глюки после сливочного пива». Но сомнение, как змея подколодная, уже заползло в душу. И тут взгляд падает на руки. Вздох. Мать моя женщина! Их словно зверь какой драл, когтищи — не меньше, чем у медведя-оборотня. По коже рваные полосы, багровые, кровоточащие. Кровь — вот она, реальная, не во сне. И вонь этого проклятого тумана — в ноздрях стоит, не выветривается. Вот тогда-то и дошло до Рона: Джек-Потрошитель — не сказки на ночь. Он настоящий, живой и дышит тем же морозным туманом, что чуть легкие ему не разорвал. «Что это, пес подери, было?» — стучит в висках, как дятел по дереву. В груди ледяная дыра тревоги. «Сон? Может, все-таки сон? Но не бывает таких реальных снов, что на коже следы оставляют, и воняют как из могилы». Рон затрясся — мелко, судорожно, как щенок, брошенный на морозе. Он знал это чувство — животный, первобытный ужас. И это точно не сон. Царапины на руках — как приговор. Переулок — не конец кошмара, а только его начало, проклятый предбанник ада. Рон почувствовал — что-то не так. Не просто «не так», а катастрофически не так. Туман… Он снова здесь, в комнате. Густой, плотный, словно кисель мерзкий. Дышать невозможно — воздух, словно свинец, в легких. Рон дернулся, хотел вскочить с кровати, убежать из этой мерзости. Но ноги ватные, не слушаются, словно прибиты к полу. Руки перед лицом — пальцев не видно, только серая мгла. Туман обволок его со всех сторон, задушил, запер в своей липкой паутине. Рон разинул рот, пытаясь глотнуть воздуха — тщетно. Вместо воздуха только густая серая жижа, обжигающая горло и легкие. Тишина в доме, как в могиле. Площадь Гриммо, двенадцать. Старый, проклятый дом, полный теней и шепотов прошлого. Все спят. Гарри в комнате наверху, Сириус где-то в глубине дома, утонул в беспамятстве сна. И Рон один в этой белой комнате, один на один со своим ужасом. За стенами ночной Лондон, но здесь, внутри дома, другой мир. Мир тумана и страха. И вот звук. Тихий, почти неслышный. Скрип половицы внизу. Шаг. Еще шаг. Легкие, крадущиеся шаги. Но в этой тишине они звучат громом. Рон замер, сердце заколотилось как бешеное. Неужели… неужели она вернулась? Джек-Потрошитель. Пришла закончить начатое. Шаги приближаются. Медленно, неумолимо. Каждый шаг — гвоздь в крышку гроба. Рон понимает — бежать некуда. Дом — ловушка. Туман — стена. Он заперт здесь, как мышь в мышеловке. И ей нужно только время, чтобы добраться до него. Закончить свою кровавую работу. Забрать его душу в свой туманный мир. Мир боли и страданий. Мир, где никто не услышит его криков. Рон закрыл глаза. Сдался. Бесполезно бороться. Бесполезно звать на помощь. Никто не услышит. Никто не придет. Только туман и шаги. Шаги смерти. Он ждет. Ждет удара клинка. Ждет тьмы. Туман в углу зашевелился, забурлил, словно закипающая смола. И из этой серой мути вынырнула фигура. Девчонка. Совсем ребенок — лет четырнадцати, не больше. Хрупкая, тоненькая, как стебелек. Волосы светлые, почти белые, рассыпались по плечам мягкими волнами. Лицо детское, невинное, щечки румянцем налились, губы бантиком. Куколка, а не девочка. И глаза… Вот тут уже становится не по себе. Глаза большие, ясные, словно озера небесные. Но в этой ясности что-то неправильное. Слишком уж они спокойные, слишком пустые. Словно отражают небо, а не видят мир. И в этой детской невинности жуткий холод. Холод безразличия. Холод бездушия. Одета, как с картинки из старинной книжки. Платьице белое, кружевное, как у фарфоровой куклы. Фартук чистый, накрахмаленный. И только в руке лезвие. Тонкое, блестящее, словно серебряная игла. Но в этой игле смерть. Смерть холодная, расчетливая, безжалостная. Смерть ребенка. Джек-Потрошитель. В обличье ангела. Вот это действительно поворот. Страшнее, чем можно было представить. Джек шагнула ближе, скользнула как тень. Улыбнулась. И вот эта улыбка… Рон почувствовал, как по спине побежали мурашки. Не милая улыбка ребенка, нет. Что-то в ней было... неправильное. Слишком широкая, слишком натянутая. Словно маска, приклеенная к детскому лицу. А за маской пустота. И холод. — Ну, Гарри, — пропела Джек, голос как звон разбитого стекла. Сладкий, но режущий. — Испугался? А чего ты ждал? Думал, я просто так уйду? Оставлю тебя дышать моим туманом бесплатно? Не дождешься, милый. Она наклонилась ближе, так близко, что Рон почувствовал ее ледяное дыхание на щеке. Запах как из могилы — сырая земля и гнилые цветы. И еще... что-то сладкое, приторное, тошнотворное. Как перезревшие фрукты, начавшие гнить изнутри. — Знаешь, Гарри, — продолжала Джек шептать, голос почти ласковый, но от этой ласковости становилось только страшнее. — Ты мне... почти нравишься. Ну, для мальчишки, которого надо убить. Глазки у тебя зеленые, как травка весенняя. Жалко портить такую красоту. Она провела лезвием по его щеке — легко, почти нежно. Но Рон почувствовал холод стали — ледяной, проникающий до костей. Кожа покрылась гусиной кожей, не от прикосновения — от ужаса. — Может, передумаешь? — продолжала Джек, словно не замечая его оцепенения. Голос стал почти мечтательным. — Может, сам ко мне пойдешь? В мой туманный мир. Там хорошо. Там тихо. Там нет боли. Только вечный сон. И... я буду рядом. Всегда. Как мама и ребенок. Вместе. Навсегда. Она прижалась щекой к его щеке, еще ближе. Холод ее тела проникал сквозь одежду, пробирал до самой души. Рон замер, не дышал, боясь шевельнуться, боясь спугнуть эту жуткую куклу, притворяющуюся человеком. — Только если не хочешь по-хорошему, — голос Джека вдруг изменился, стал жестким, стальным. Улыбка исчезла, как дым от ветра. Глаза похолодели, стали пустыми, как колодцы заброшенные. — Будет по-плохому. Я не люблю, когда со мной спорят. Я не люблю, когда меня заставляют ждать. Я хочу свое сейчас. И я это получу. Понял, Гарри? Или мне тебе объяснить понятнее? Вот так, например? Лезвие снова блеснуло — теперь у самого горла Рона. Тонкое, острое, как жало скорпиона. Рон увидел отражение своего ужаса в его блестящей поверхности. И понял — она не шутит. Она убьет его. Сейчас. Здесь. В этой белой комнате, полной тумана и холода. И никто не услышит его последнего крика. Рон не шевелился. Замер как кролик перед змеей. Слова застряли в горле, словно ком камней. Мысли разбежались врассыпную, оставив только пустоту и животный ужас. «Гарри? Она думает, что я — Гарри? Какого...?» Но даже эта странная мысль не могла пробиться сквозь стену страха. Главное сейчас — не дышать. Не шевелиться. Не спровоцировать ее. Может, тогда… может, она передумает? Может, отпустит? Глупости. Не отпустит. Она — смерть. Смерть в обличье ребенка. И смерть пришла за ним. Холод лезвия у горла — как поцелуй смерти. Рон чувствовал, как металл врезается в кожу, царапает, оставляет тонкую полоску боли. Скоро кровь потечет. Скоро… конец. Он закрыл глаза. Принял свою судьбу. Пусть будет, что будет. Бесполезно бороться. Бесполезно звать на помощь. Никто не спасет. Никто не услышит. Только туман. И лезвие. И холод бездушных глаз над ним. Это — последнее, что он увидит в этом мире. Тьма. И детское лицо смерти. И вот — вспышка. Ослепительно-красная, словно раскаленное железо. Тьма отступила, туман разорвало в клочья вихрем огня. Лезвие Джека замерло в дюйме от горла Рона. Удара не последовало. Перед Роном стена черного металла, отражающая красный свет. Меч. Меч Жанны д’Арк Альтер. Она возникла словно из ниоткуда, вихрем черного плаща и алой ярости. Жанна. Она была здесь, рядом, в соседней комнате. Спала? Нет, не спала. Чувствовала. Знала. Инстинкт Слуги — острее любых чувств. Опасность — как удар током, разбудила, подняла на ноги, бросила в бой. И вот она здесь, стеной между Роном и смертью. Красная фурия, воплощение гнева и мести. — Руки прочь, Потрошитель, — прорычала Жанна, голос как скрежет металла по камню. Злой, жесткий, без тени сомнения. — Этот — мой. Тронь его — пожалеешь. И начался бой. Не танец — схватка зверей. Яростная, бешеная, без правил и пощады. Меч Жанны и лезвие Джека схлестнулись в вихре стали и огня. Звон металла — оглушительный, режущий уши, словно раскаты грома в замкнутом пространстве. Искры — фонтаном во все стороны, озаряя комнату жутким, пляшущим светом. Тени метались по стенам, искажая фигуры бойцов, превращая их в демонов из ночных кошмаров. Джек — молния. Движения стремительные, неуловимые, как тень в лунном свете. Лезвие змеей скользит, пытаясь прорвать защиту Жанны, ужалить, отравить. Удары частые, как капли дождя в бурю, каждый смертельно опасен. Жанна — скала. Непоколебимая, непробиваемая. Меч — стена черного металла, отражает удар за ударом, не дрогнув, не отступив. Движения мощные, размашистые, как удары молота. Сила грубая, необузданная, сокрушительная. Она не танцует, она крушит. Она не ускользает, она давит. Она — стена ярости, и эта стена надвигается на Джека. Рон задыхался. Туман густой, едкий, обжигает легкие изнутри, словно кислота. Вонь удушливая, тошнотворная, забивает нос и рот, не дает дышать. Сквозь эту мглу только мелькание красного и белого. Жанна и Джек. Бойцы словно призраки в тумане. Фигуры расплываются, теряются, снова возникают из ниоткуда. Рон едва может различить — где свой, где чужой. Только звуки — звон металла, рычание Жанны, тихое шипение Джек — пробиваются сквозь туманную пелену. Но даже в этой мгле он чувствует ее. Джек. Ее присутствие как холодный ветер, пронизывающий до костей. Злоба густая, осязаемая, словно яд в воздухе. И взгляд... даже не видя глаз — Рон чувствует этот взгляд. Холодный, расчетливый, голодный. Взгляд хищника, выбравшего жертву. И жертва — он. Рон. Даже если она сражается с Жанной — это не значит, что она забыла о нем. Нет. Она помнит. Она ждет. И как только Жанна отвлечется — она вернется за ним. Обязательно вернется. Бой — вихрь красного и белого в серой мгле. Рон щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь туманную пелену. Вспышки — вот и все, что видно. Красный плащ Жанны мелькает словно язык пламени, черное лезвие ее меча рассекает туман чертой тени. Белое платье Джека призрачным пятном скользит между клубами мглы, серебряное лезвие словно игла блестит в полумраке. Звуки — вот что реально. Звон металла резкий, пронзительный, словно кто-то бьет молотом по наковальне прямо в ухе. Удары частые, глухие, словно тяжелые кулаки стучат по дереву. Шипение Джека тихое, змеиное, словно шепот смерти. Рычание Жанны глухое, звериное, полное ярости и боли. Рон видит обрывки движений. Жанна рубит сверху вниз, размашисто, мощно, словно пытается расколоть землю ударом меча. Ее плащ развевается вихрем, волосы черной волной хлещут по спине. Сила в каждом движении, грубая, необузданная, сокрушительная. Она бьет как таран, как молот, как ураган. Джек ускользает из-под ударов, словно тень, словно дым. Движения быстрые, резкие, как удары птичьего крыла. Лезвие мелькает вокруг меча Жанны, словно оса вьется вокруг головы медведя. Удары точечные, точные, словно уколы иглой. Она не борется — она жалит. Она не крушит — она режет. Она быстрая, как ветер, ловкая, как кошка, смертоносная, как яд. Рон видит искры — яркие вспышки между фигурами бойцов. Металл трется о металл, рождая огненные брызги. Запах озона, жженого металла, и еще… крови? Нет, пока нет крови. Только сталь и ярость. Две силы столкнулись в неравном бою. Сила против ловкости. Ярость против хитрости. И туман — свидетель этой битвы, скрывающий детали, оставляющий только вспышки и звуки. И вдруг — перелом. Мощь Жанны начинает брать верх. Удары меча все тяжелее, все неотвратимее. Джек уже не молния, а искра, ускользающая от надвигающейся грозы. Ее движения мельче, суетливее, в них появляется оттенок паники. Лезвие все чаще отскакивает от черного металла меча Жанны, не пробивая защиту и не нанося вреда. Жанна наступает. Шаг за шагом, неумолимо, как рок. Меч рубит и рубит, с каждым ударом оттесняя Джека назад, загоняя в угол. Ярость захлестывает ее, делает неуязвимой, непобедимой. Она — стена гнева, и эта стена рушится на Джека, готовая раздавить, стереть в порошок. Удар. Еще удар. Лезвие Джека дрогнуло, отклонилось в сторону. Меч Жанны прошел мимо, но вихрь воздуха от его движения сбил Джека с ног. Она отлетела назад, споткнулась, упала на пол среди тумана. Белое платье раскинулось пятном на сером ковре. Жанна стоит над ней, меч поднят для последнего удара. Тень от ее фигуры падает на Джека, закрывая ее от света. Тишина на мгновение зависла в комнате, только тяжелое дыхание Жанны нарушает ее. И вдруг... Джек засмеялась. Тихо, слабо, но смех прозвучал в тишине, как треск льда. Жуткий, недетский смех. — Ладно, — прошептала Джек, голос слабый, но все еще полный злобы. — Хватит на сегодня. Ты... сильная, кем бы ты ни была. Сильнее, чем я думала. Но... это еще не конец. Я вернусь, Гарри. Обязательно вернусь. И тогда... тогда ты будешь моим. Весь. Целиком. И твоя душа... тоже. Она поднялась — медленно, шатаясь, словно кукла сломанная. Платье в пыли, волосы растрепаны, личико бледнее мела. Но глаза все так же холодны, пусты, полны злобы и голода. Джек посмотрела на Рона — взгляд долгий, пристальный, словно пытается запомнить каждую черту его лица. Потом улыбнулась снова, криво, зловеще. И... подняла руку. Губы сложила бантиком, изображая поцелуй. Воздушный поцелуй. Детский, невинный жест. Но в ее исполнении он стал жутким, пугающим, как проклятие. — Пока, Гарри, — прошептала Джек, губы почти не шевелятся. — До скорой встречи. В тумане. И растворилась в тумане. Исчезла так же внезапно, как и появилась. Только легкая дымка осталась кружиться в воздухе, да запах озона и страха висел в комнате. Рон стоял. Не шевелился. Смотрел в пустоту, где только что была Джек. Туман рассеялся, но в голове все еще туман. Глухой, тяжелый, словно вата забила мозг. Звуки вокруг словно издалека, приглушенные, неразборчивые. Комната белая, спокойная, словно ничего и не было. Но... было. Было только что. Здесь. Рядом. Смерть. Дышала в лицо. Улыбалась. Обещала вернуться. Тело не слушается. Ноги ватные, не держат. Руки дрожат мелко, судорожно. Сердце колотится бешено, словно птица в клетке бьется о прутья. Дыхание прерывистое, неровное, словно после долгого бега. По спине холодный пот струится, липкий, противный. Во рту вкус железа и страха. Рон опустил глаза. Увидел свои руки. Царапины красные, рваные, кровоточат. Кожа бледная, словно мел. Понял — это не сон. Реальность. Жестокая, беспощадная реальность. Джек-Потрошитель существует. Она была здесь. Она хотела его убить. И она вернется. Обязательно вернется. Страх не отпускает. Застыл в крови, в костях, в самой душе. Рон словно парализованный. Не может двинуться, не может говорить, не может даже думать толком. Только одно слово пульсирует в голове. «Джек. Джек. Джек.» И образ — детское лицо смерти, улыбка кривая, глаза пустые, лезвие блестящее. Рон в оцепенении. В шоке. Словно вынырнул из глубокой воды, пытаясь глотнуть воздуха, но вместо воздуха только холодная вода заливает легкие. Он жив, Жанна спасла его. Но... надолго ли? Что будет дальше? Как жить теперь, зная, что смерть дышит в затылок, что в любой момент туман может вернуться, и вместе с ним — она. Джек. И вот — снова движение. Тень в дверном проеме. Жанна. Вернулась. Стоит неподвижно, словно статуя черного ангела. Плащ развевается легким вихрем, меч опущен вниз, но все еще готов к бою. Взгляд спокойный, невозмутимый, словно только что вышла прогуляться в парке, а не сражалась насмерть с демоном из тумана. Она посмотрела на Рона. В глазах ни сочувствия, ни жалости. Только... что-то похожее на оценку. Словно осматривает поле битвы после сражения, подсчитывает потери, оценивает ущерб. Кивнула коротко, едва заметно. Словно ставит галочку в невидимом списке. «Жив. Уцелел. Пока годится.» И ушла. Так же тихо, как и пришла. Растворилась в тени коридора, оставив Рона одного в белой комнате. Одного, с его страхом, с его воспоминаниями, с его кошмарами. Но... туман. Он не исчез окончательно. Легкая дымка все еще клубится по углам, шепчет что-то неразборчивое, словно зловещее заклинание. И Рон чувствует. Чувствует нечто чужое, незримое присутствие в комнате. Словно тень Джек все еще здесь, прячется в углах, дышит в затылок, ждет своего часа. Безопасность? Нет. Нет безопасности. Нет покоя. Только ожидание. Ожидание новой атаки, нового кошмара, новой встречи с Джек-Потрошителем. Тьма настигла его. И теперь она не отпустит. Никогда. Он — на грани. На грани света и тьмы, реальности и кошмара, разума и безумия. И обратного пути нет. Решение принято. Битва началась. И чем она закончится — неизвестно. Только туман знает. И молча шепчет свой зловещий прогноз. Рон смотрел туда, где только что стояла Жанна. Благодарность? Признательность? Да, наверное. Где-то там, глубоко внутри, слабым огоньком мерцало чувство облегчения. Но поверх — толстый слой страха. Липкий, удушливый страх, не дающий дышать, не дающий думать. Жанна кивнула — как королева своему верному псу, выполнившему приказ. И ушла. Оставила его здесь. Одного. В этой белой комнате, словно в клетке для психов. Дрожащего, как лист на ветру. Преследуемого кошмарами, которые уже не кажутся кошмарами. Реальность хуже любого кошмара. Безопасность? Ха! Какая еще безопасность? Жанна ушла — и вместе с ней ушла иллюзия защиты. Туман все еще здесь. Не такой густой, не такой удушливый, но... здесь. Клубится по углам, шепчет что-то непонятное, словно злобные насмешки. И Рон чувствует. Чувствует, что он не один. Что-то есть здесь, в комнате, кроме него. Нечто невидимое, неосязаемое, но... опасное. Словно кто-то подкрадывается к двери, тихо, неслышно, ждет момента, чтобы ворваться внутрь и разорвать его на части. Джек? Может, Джек не ушла вовсе? Может, прячется где-то в тени, играет с ним в кошки-мышки, наслаждается его страхом? Или... это что-то еще? Что-то хуже Джека? Что-то из самого тумана? Из той тьмы, что за гранью реальности? Безумие — вот что это. Безумие подкрадывается к нему, тихо, неслышно, готовое поглотить его целиком. Тьма — вот она. Не где-то там, за дверью, не в переулке темном. Здесь. Внутри него. Она настигла его, накрыла с головой, словно волна черная, удушливая. И теперь — все. Обратного пути нет. Тьма не отпустит. Никогда. Ее объятия холодные, липкие, словно руки мертвеца. И Рон почувствовал. Почувствовал, что он пленник. Пленник тьмы. И единственное, что ему осталось — ждать. Ждать... кого? Смельчака? Героя? Спасителя? Глупости. Никто не придет. Никто не спасет. Он один в этом мире ужаса. Один на один с тьмой. Границы стерты. Реальность рассыпалась в прах. Кошмары стали явью. Безумцы пляшут вальс с богами. Мир перевернулся, сломался, раскололся на куски. И Рон оказался на обломках этого мира. В безвыходной ситуации. Запертый в ловушке между светом и тьмой. И понял — слишком поздно отступать. Слишком поздно бежать. Шаг сделан. Рубикон перейден. Тонкая грань перейдена. И обратно уже не вернуться. Никогда. Безумие ждет его на этой грани. Голодное, ненасытное, готовое поглотить его разум, его душу, его саму суть. И решение уже принято. Не им. Судьбой. Тьмой. Безумием. Неважно — кем. Важно, что путь выбран. И путь этот — во тьму. В безумие. В неизвестность. Вдруг чистая ночь окутала комнату Рона; легким дуновением ветерка смела густой, непроглядный туман. Комната снова белая, спокойная, но... уже другая. Не такая, как раньше. Холодная пустота осталась в ней, словно отпечаток прикосновения смерти. Рон осторожно огляделся. Выдохнул с облегчением. Туман ушел. Джек исчезла. Но... страх остался. Сидит где-то внутри, не отпускает. Рон окликнул ее имя — тихо, шепотом, словно испытывая судьбу. Джек… Потрошитель… Тишина вместо ответа. Только ночь глядит в окно миллионами звезд. Но в этой тишине кроется что-то зловещее. Темное бесконечное пространство комнаты словно молчаливое предупреждение. Нависает над Роном, как безудержный крик чужой боли, принадлежащий кому-то, кому Рон не в силах помочь. Рон медленно поднялся с кровати. Ноги всё ещё ватные, но держат. Он подошёл к окну. Над головой раскинулся небосвод. Но не красота звёздного неба привлекает его взгляд. Безумие — вот что он видит в этой ночи. Море безумия: безбрежное, беспощадное, готовое поглотить его целиком. Борьба — вот что его ждёт. Борьба за выживание на рубеже света и тьмы, на грани разума и безумия. Битва началась, и он должен её завершить. Победить тьму в себе, вокруг себя, в этом проклятом мире. Рон поднял голову и устремил взгляд в высокое небо. Решимость зажглась в его глазах слабым, но упрямым огоньком. Свет загорелся в его сердце. Не яркий, слепящий свет героя, а слабый, дрожащий, как огонёк свечи в бурю. Но это был свет. И он не один. Жанна была рядом. Она спасла его, заверила, что он не один, что есть люди, готовые пойти на всё ради него, верящие, что он может выжить и победить. Рон сделал глубокий вдох. Чистый, свежий воздух наполнил лёгкие силой. В его сердце прозвучало обещание — обещание самому себе. Победить страхи, победить слабости, стать сильнее, выжить. Уверенность зародилась в его душе слабым ростком. Небо было ясным, звёздным, словно само небо подтверждало его решение. Рон посмотрел на звёзды и прошептал тихо, но твёрдо: — Я не один… Я не слаб… Если потребуется, я выступлю в этой войне за Грааль… И я… принесу нам победу. Он закрыл глаза и положил руку на сердце. Его голос зазвучал уже твёрже, увереннее: — Я готов. И я не боюсь. Если это необходимо, я научусь всему, чему нужно у Фуджимару… И я... стану Мастером в этой войне за Грааль.