Гарри Поттер и Святой Грааль

Артур не стал преследовать сестру, понимая, что этим ничего не добьется. Вместо этого он направил все свои силы на укрепление обороны Камелота и подготовку к грядущей войне, понимая, что Моргана не оставит его в покое. Он знал, что рано или поздно она вернется, чтобы нанести новый удар. И он должен быть готов к этому. Но, несмотря на все усилия, Артур не смог предотвратить раскол среди рыцарей Круглого Стола. Моргана, скрываясь в тени, продолжала плести интриги, настраивая рыцарей друг против друга. Слухи о мятеже, змеящиеся по Британии, отравляли душу короля. Артур чувствовал, как почва уходит из-под ног, как рушится все, что он с таким трудом создавал. И в этот самый темный час, когда надежда, казалось, покинула Камелот, а тени сгущались над Британией, готовые поглотить ее целиком, появилась Мордред. Не как луч света, не как спаситель, не как герой, а как порождение той самой тьмы, что отравила душу Морганы. Но в отличие от своей матери, Мордред не желала трона, не жаждала власти, не мечтала о мести. Она хотела лишь одного — признания. Признания от человека, которого она боготворила, которого считала своим отцом — от Артура. Их первая встреча произошла в тронном зале Камелота. Мордред, облаченная в тяжелые, глухие доспехи, скрывающие очертания фигуры, преклонила колено перед королем. Шлем был опущен, скрывая лицо, но даже сквозь сталь забрала чувствовалась исходящая от нее энергия, смесь преданности и едва сдерживаемого волнения. Из-под пластин доспеха доносился слегка приглушенный, но уверенный голос, в котором звучали неприкрытое восхищение и надежда. — Мой король, — произнесла Мордред, и в этом обращении не было ни капли лжи, лишь искренняя, почти детская вера, — я прибыла, чтобы служить вам и Британии. Я наслышана о вашей мудрости, справедливости и доблести. Я клянусь своей жизнью и честью, что буду верна вам до последнего вздоха. Артур, внимательно глядя на замершего перед ним рыцаря, почувствовал странное волнение. Что-то в этой фигуре, скрытой под доспехами, притягивало его внимание, манило, как магнит. Было в этом рыцаре что-то смутно знакомое, но неуловимое, словно отголосок давно забытой мелодии, которую он когда-то слышал во сне. — Встань, рыцарь, — сказал Артур, голос его звучал ровно, но в глубине души король чувствовал нарастающее тепло, какое-то необъяснимое чувство симпатии к этому странному, но, казалось, искреннему рыцарю. — Расскажи о себе. Кто ты и откуда? Мордред, с легким лязгом металла, поднялась с колена, принимая горделивую позу. В ее голосе слышалось едва сдерживаемое волнение и неподдельное благоговение. — Я Мордред, — ответил рыцарь, и в этом имени не было ничего, кроме надежды, надежды на то, что король примет ее, признает своей, — я прибыла из далеких земель, чтобы служить вам и защищать Британию. Я с детства мечтала стать одним из ваших рыцарей, сражаться под вашим знаменем, и вот я здесь, перед вами, готовая отдать свою жизнь за вас и за Британию. Артур был тронут искренностью в голосе Мордред. Он, уставший от предательств и интриг, так хотел верить, что в его окружении еще остались верные и преданные люди. И что-то внутри, какое-то смутное, необъяснимое чувство, подсказывало ему, что этот рыцарь, в отличие от многих других, говорит правду, что за маской воина скрывается чистая душа, жаждущая служить своему королю. — Ты хорошо владеешь мечом? — спросил Артур, его интерес к Мордред, смешанный с теплотой, рос с каждой минутой. — Я обучалась у лучших мастеров, — ответила Мордред, в ее голосе послышались стальные нотки, но при этом чувствовался и юношеский задор, и едва скрываемое нетерпение. — Я готова доказать свою преданность не словом, а делом, мой король. Я не подведу вас. Артур кивнул, не сводя глаз с фигуры в доспехах. Он чувствовал, что этот рыцарь, несмотря на свою юность, обладает огромным потенциалом, что из него выйдет толк. И он решил дать Мордред шанс. Возможно, это был шанс не только для нее, но и для него самого. Шанс поверить, что не все вокруг него погрязло во лжи и предательстве, что еще остались те, кто готов верой и правдой служить своему королю. — Хорошо, Мордред, — сказал он, принимая решение, которое, как он сам тогда не подозревал, станет судьбоносным. — Я принимаю твою клятву. Отныне ты будешь служить мне и Британии. Но помни, я ценю верность превыше всего. — Вы можете на меня положиться, мой король, — твердо ответила Мордред, и в ее голосе не было ни тени сомнения. — Я никогда вас не предам. Я буду верна вам до самого конца. «Как знать, как знать…» — подумал Артур, но вслух ничего не сказал. Он жестом пригласил Мордред присоединиться к его свите, и та, поклонившись, заняла свое место среди других рыцарей, стоявших поодаль. Так Мордред стала частью Круглого Стола, частью Камелота, частью жизни Артура. И никто, даже сам король, не подозревал, что это было началом конца. Что с появлением Мордред в Камелоте запустился обратный отсчет времени, неумолимо приближавший Британию к ее последней, самой страшной битве. Но пока что это было время надежд, время, когда Мордред боготворила своего короля, а король видел в ней верного соратника и, возможно, друга. Мордред быстро зарекомендовала себя как доблестный воин, искусный стратег и, что немаловажно, верный соратник. Она участвовала во многих битвах, защищая Британию от набегов саксов и пиктов, и везде, где бы она ни появлялась, ее меч разил врагов без промаха, а ее присутствие вселяло уверенность в сердца союзников. Ее отвага и преданность, казалось, не знали границ, вызывая восхищение у всех, кто ее знал. Даже те рыцари, что поначалу с недоверием относились к выскочке, вынуждены были признать ее доблесть и мастерство. Артур же, видя рвение Мордред, ее искреннее желание служить Британии, все больше проникался к ней доверием и симпатией. Он ценил ее храбрость, ее прямолинейность, ее, как ему казалось, непоколебимую верность. Он стал доверять ей важные поручения, прислушиваться к ее советам, делиться с ней своими мыслями и планами. Мордред же, в присутствии Артура, буквально расцветала. Она ловила каждое его слово, каждый взгляд, каждый жест. Она жила ради этих мгновений близости, ради возможности быть рядом с человеком, которого она боготворила, которого считала идеалом короля и мужчины. Она старалась во всем походить на Артура, перенимала его манеры, его привычки, даже его стиль боя. Она хотела быть достойной его, хотела, чтобы он гордился ею, чтобы видел в ней не просто рыцаря, а равного, друга, наследника. И Артур, сам того не замечая, начал выделять Мордред среди других рыцарей. Он часто вызывал ее к себе, чтобы обсудить государственные дела, посоветоваться по поводу той или иной проблемы, просто поговорить по душам. Он видел в ней не только верного соратника, но и… родственную душу. Что-то в ее пылкой преданности, в ее жажде справедливости, в ее неуемной энергии напоминало ему самого себя в юности. Однажды, после особенно тяжелого дня, заполненного бесконечными совещаниями и встречами, Артур, уставший и измотанный, пригласил Мордред в свои покои, чтобы выпить вина и немного отдохнуть. — Ты сегодня прекрасно сражалась, Мордред, — сказал Артур, наполняя кубки. — Твоя храбрость спасла нам немало жизней. — Это мой долг, мой король, — ответила Мордред, принимая кубок из рук Артура. Она старалась говорить твердо, но в ее голосе все равно проскальзывало волнение, которое она никак не могла скрыть, находясь наедине с Артуром. — Долг, говоришь? — Артур усмехнулся. — А мне кажется, что дело не только в долге. Ты сражаешься так, словно от этого зависит твоя собственная жизнь. — Так и есть, — тихо сказала Мордред, опуская глаза. — Ваша жизнь, мой король, для меня дороже собственной. Артур пристально посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на… понимание? Сочувствие? — Почему, Мордред? — спросил он. — Почему ты так предана мне? Мордред подняла на него глаза, и Артур поразился тому, сколько боли и… любви было в этом взгляде. — Потому что вы — мой король, — ответила она. — Мой идеал. Мой… отец. Она произнесла последнее слово почти шепотом, но Артур услышал. Он замер, не зная, что сказать. Он не был готов к такому признанию, не был готов к той ответственности, которая ложилась на его плечи. — Мордред… — начал он, но не знал, как продолжить. — Я знаю, что вы не можете ответить мне тем же, — поспешно сказала Мордред, боясь, что король отвергнет ее. — Я знаю, что я для вас всего лишь рыцарь, один из многих. Но… позвольте мне хотя бы быть рядом с вами. Позвольте мне служить вам, защищать вас, быть вашей тенью. Это все, о чем я прошу. Артур молчал, пораженный ее словами. Он вдруг понял, что все это время заблуждался. Что Мордред видела в нем не просто короля, а нечто большее. Что ее преданность была не просто преданностью рыцаря своему сюзерену, а чем-то иным, более глубоким, более личным. — Ты не просто рыцарь для меня, Мордред, — наконец сказал он. — Ты мой друг. Мой верный соратник. И я ценю твою преданность. Мордред подняла на него глаза, полные слез. — Спасибо, мой король, — прошептала она. — Это больше, чем я смела надеяться. Они еще долго сидели в тот вечер, разговаривая обо всем на свете: о политике, о войне, о будущем Британии, о рыцарях Круглого Стола, о книгах, которые они читали, о мечтах, которые они лелеяли. И Артур, слушая Мордред, все больше проникался к ней уважением и… да, дружбой. Он видел, что под маской сурового рыцаря скрывается ранимая душа, жаждущая тепла и понимания. Но в ту ночь, когда Мордред, не в силах больше сдерживать рвущиеся наружу чувства, пришла в его покои, всё изменилось. Она проникла в покои Артура, не снимая шлема, словно боясь, что, увидев ее лицо, король прочтет в ее глазах правду. — Отец, — произнесла она, и ее голос, обычно такой звонкий и властный, сейчас дрожал от едва сдерживаемого волнения. Артур резко обернулся. Он только что сбросил с себя тяжелые доспехи, и на нем была лишь простая льняная рубаха. Усталость от долгой дороги и недавней битвы давила на плечи, но голос Мордред пронзил его насквозь, заставив сердце тревожно забиться. — Мордред? — удивился он, заметив ее у дверей. — Что тебе нужно в такой поздний час? — Я… Я хотела поговорить с тобой, — пробормотала Мордред, не решаясь подойти ближе. — Наедине. Артур нахмурился. В его глазах, обычно таких добрых и усталых, вспыхнул огонёк подозрения. Он чувствовал в голосе Мордред что-то необычное, что-то, что заставляло его напрячься. — О чём? — спросил он, и в его голосе послышались холодные, металлические нотки. — Говори, если уж пришла. Мордред сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. Она так долго ждала этого момента, так долго готовилась к нему… Но сейчас, стоя перед Артуром, она растерялась, словно бы внезапно поняла, что не знает, с чего начать. Слушая ее, Артур и сам чувствовал, как ее слова застревали в горле, а мысли путались, словно клубки шерсти. — Я… Я… — она запнулась, не в силах произнести вслух то, что так долго хранила в своём сердце. — Мордред, — Артур сделал шаг вперёд, и от него повеяло холодом, словно он был не человеком, а статуей, высеченной из льда. — Сними шлем. Мордред вздрогнула. Её рука, закованная в стальную перчатку, инстинктивно потянулась к застёжке шлема, но… она не могла заставить себя это сделать. Не сейчас. Не так. Она боялась увидеть в глазах Артура недоумение, разочарование, отвращение… — Отец… — прошептала она, и в её голосе послышались мольба и… отчаяние. — Сними. Шлем, — повторил Артур, и на этот раз в его голосе не было ни тени тепла или участия. Лишь холодная, непоколебимая воля. Мордред зажмурилась, чувствуя, как по её щекам катятся горячие слезы. Она медленно сняла шлем, и её волосы, золотистые, как у самого Артура, рассыпались по плечам. Тишина, словно плотная пелена, опустилась на комнату. Артур молча смотрел на Мордред, и его сердце сжалось от боли. Перед ним стояла девушка, юная, красивая, с золотыми волосами и пронзительными зелеными глазами, напоминающими ему… его самого. Но не своей красотой, не изяществом фигуры, не горделивой осанкой, а чем-то иным, неуловимым, что таилось в самой глубине ее глаз. Что-то, что заставило сердце Артура болезненно сжаться. В одно мгновение в его голове, словно молния в ночи, вспыхнула догадка, ужасная и невозможная: Моргана, его сестра, создала Мордред из его крови, пролитой на полях сражений. Это было орудие мести, созданное, чтобы разрушить его, уничтожить все, что ему дорого, но при этом… в ней была частица его самого. — Отец? — Мордред с надеждой протянула руку, словно боялась, что, если она нарушит эту хрупкую тишину, то всё исчезнет, словно утренний туман. Ее голос дрожал, выдавая отчаянную решимость. Но Артур не сделал ни шагу навстречу. Он отступил назад, словно защищаясь от удара, отшатываясь от порождения черной магии, которое, тем не менее, было связано с ним незримыми узами. Его собственное отражение, искаженное темной магией Морганы, стояло перед ним, полное любви и преданности, сотканное из боли, которую он не мог принять, не мог разделить, не мог понять. — Не произноси этого слова, — холодно произнес Артур, и Мордред вздрогнула, словно от удара хлыстом. — У меня нет дочери. И никогда не было. — Но… — Мордред не хотела верить своим ушам. Неужели всё, о чём она мечтала, всё, ради чего она жила, оказалось ложью? Неужели король, которого она боготворила, которому поклонялась, которого желала больше всего на свете, сейчас отвергает ее? — Но… Моргана… она… — Моргана лгала, — перебил её Артур, и его голос прозвучал жёстко, не терпя возражений. — Она обманула тебя. Использовала тебя в своих гнусных целях. — Нет! — выкрикнула Мордред, и её кулак, закованный в стальную перчатку, с грохотом опустился на стол. Ярость, обида и отчаяние боролись в ее душе, разрывая ее на части. — Это неправда! Ты мой отец! Я чувствую это! Я знаю это! — Чувства… — Артур горько усмехнулся. Он слишком хорошо знал, как обманчивы бывают чувства, как легко они могут затуманить разум, толкнуть на необдуманные поступки. — Чувства лгут, Мордред. А факты — упрямая вещь. Ты — порождение темной магии, оружие, созданное Морганой, чтобы уничтожить меня, уничтожить Камелот! — Нет! — Мордред сделала шаг вперёд, и на её щеках, обычно таких бледных, проступил яркий, болезненный румянец. Глаза метали молнии, но за этой яростью скрывалась лишь отчаянная мольба о понимании, о принятии, о любви. — Это не так! Я никогда не желала тебе зла! Я… Я люблю тебя! Я… Я… Она осеклась, задыхаясь от слёз и гнева. Она хотела броситься к Артуру, обнять его, доказать ему, что он ошибается, что она не желает ему зла, что она готова отдать за него жизнь… Но не могла. Не после его слов. Не после того, как он отверг ее. Его слова, словно ледяные осколки, пронзили её сердце, оставив после себя лишь пустоту и невыносимую боль. — Уйди, — холодно произнес Артур, отворачиваясь. Его голос дрожал от невысказанной боли. Ему хотелось кричать, хотелось обнять Мордред и утереть слёзы с её глаз, хотелось сказать ей правду, но он не мог. Не сейчас. Не так. Он не имел права разрушить ее веру, ее надежду, пусть даже и основанные на лжи. Он не мог причинить ей еще большую боль, чем та, которую она уже испытывала. — И больше никогда не появляйся передо мной. Мордред застыла на месте, словно пораженная громом. Её лицо, ещё недавно искаженное отчаянием, теперь застыло непроницаемой маской. Только в глубине глаз, там, где ещё недавно пылал огонь любви и преданности, теперь вспыхнула холодная, всепоглощающая ненависть. — Ты… Ты ещё пожалеешь об этом, — прошипела она, и её голос, искаженный гневом, прозвучал как проклятие, как приговор, от которого даже у Артура по спине пробежал холодок. — Клянусь, ты заплатишь за всё! Ты, кто отрёкся от собственной крови! Ты, кто предпочёл мне лживые идеалы и фальшивую славу! Она с грохотом отбросила шлем, и тот, звеня, покатился по полу, словно предвещая грядущую бурю. — Я верила тебе! — голос Мордред, обычно такой звонкий и властный, теперь дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Я жила ради тебя! Я была готова отдать жизнь за тебя! А ты… ты… ты даже не признал меня! Она засмеялась — резко, истерично, и от этого смеха у Артура по спине пробежал холодок. В этом смехе не было ни капли веселья, только боль, отчаяние и… зарождающаяся тьма, готовая поглотить все вокруг. — Ты говоришь о Моргане? — продолжала Мордред, и её слова звучали как удары меча, разящие без промаха. — Да, она моя мать! Она вырастила меня, обучила меня, дала мне всё! А что дал мне ты? Предательство? Ложь? Отречение? Она сделала шаг вперёд, и Артур инстинктивно потянулся к мечу, но тут же остановился, устыдившись своего порыва. Мордред была безоружна, беззащитна… Но в её глазах, в её позе, в каждом её движении было столько ярости и боли, что она казалась ему страшнее самого грозного воина. — Ты жалеешь, что не убил меня в колыбели? — прошептала она, вглядываясь в лицо Артура с таким выражением, словно видела его впервые. — Не бойся, я дам тебе ещё один шанс. Ты ещё узнаешь, кто такая Мордред! И пожалеешь, что не узнал её раньше! Мордред ушла, хлопнув дверью с такой силой, что стены дрогнули. Артур остался стоять посреди комнаты, ощущая, как холод пустоты сжимает его сердце. Он пытался обмануть себя, пытался убедить, что поступил правильно, что долг и честь превыше личных чувств. Но слова Мордред, полные боли и отчаяния, словно занозы, впились в его душу, не давая покоя. Он видел в ней себя, свою юность, свою жажду признания и любви. Он видел в ней жертву обстоятельств, жертву лжи и интриг. Он хотел помочь ей, хотел защитить ее, но не знал как. Он был королем, связанным долгом и обязанностями, и не мог позволить себе проявить слабость. Он оттолкнул от себя мысли о дочери, которой у него никогда не было. Сейчас не время для сомнений. Мордред стала угрозой — не только для него, но и для всего Камелота. И он, как король, был обязан защитить своё королевство. Но где-то глубоко внутри, под слоем холодной невозмутимости, скрывалась боль. Боль от потери того, кого он мог бы любить, кого мог бы назвать дочерью. Боль от невозможности исправить прошлое, изменить судьбу. Боль, которая будет преследовать его до конца его дней… Слухи о мятеже Мордред расползались по Камелоту, словно ядовитый плющ, опутывая своими темными побегами все уголки королевства. Артур чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Воины, еще недавно готовые идти за ним в огонь и воду, теперь с подозрением косились на него, перешептываясь за спиной. Их лица, когда-то полные уважения и преданности, теперь выражали сомнение и страх. Артур, сидя в своем тронном зале, слушал доклады гонцов, приносящих все более тревожные вести. Мордред собирала под своими знаменами всех, кто был недоволен его правлением, всех, кто жаждал власти и перемен. Ее гнев, разжигаемый обидой и ложью Морганы, превращался в пламя мятежа, угрожающего поглотить всю Британию. И в довершение ко всем бедам, ножны Экскалибура, Авалон, исчезли. Артур обнаружил их пропажу случайно, когда хотел прикоснуться к священному артефакту, чтобы обрести силы перед грядущей битвой. Но вместо ножен он нащупал лишь пустоту. Холодная пустота, которая отражала пустоту в его собственном сердце. — Предательство, — прошептал Артур, его голос был полон горечи. Он знал, кто стоит за этим. Моргана, его сестра, не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить его. Внезапно он почувствовал себя усталым и старым. Без Авалона он был лишен бессмертия, лишен вечной молодости. Он был просто человеком, обреченным на старость и смерть. И теперь его жизнь висела на волоске. Но Артур не мог позволить себе поддаться отчаянию. Он был королем, и его долг — защищать свою землю и свой народ. Он должен был остановить Мордред, даже если это означало встретиться с ней в последней битве. — Соберите рыцарей Круглого Стола, — приказал он своим верным слугам. — Мы выступим навстречу Мордред. Мы защитим Камелот. Мы защитим Британию. Артур знал, что эта битва будет самой трудной в его жизни. Ему придется сражаться не только с Мордред и ее войском, но и с собственными демонами, с болью и сожалением, которые разрывали его изнутри. Но он был готов к этому. Он был королем Артуром, и он будет сражаться до конца. Он посмотрел на свое отражение в полированном металле доспехов. Его лицо было бледным и усталым, но в его глазах горел огонь решимости. Он знал, что его жизнь подходит к концу, но он хотел умереть с честью, защищая все, что ему дорого. Он вспомнил стихи, которые народ складывал о нем, о его силе и мудрости, о его справедливости и благородстве. Их слова звучали в его голове, словно реквием по ушедшей эпохе. Он понял, что эти стихи были ложью. Он не был всесильным, он не был бесстрашным. Он был просто человеком, обреченным на ошибки и страдания. Но он старался быть хорошим королем, старался служить своему народу и защищать его. И теперь ему предстояло сразиться в последней битве, которая решит не только его судьбу, но и судьбу всей Британии. Тяжелая тишина опустилась на Камелот после ухода Мордред. Артур, оставшись в одиночестве, прислонился к холодному камню стены, словно ища в нем опоры. Слова Мордред, полные боли и отчаяния, эхом отдавались в его голове, разрывая сердце на части. Он видел в ее глазах отражение собственной боли, собственного одиночества, собственной жертвы, принесенной на алтарь долга. «Порождение темной магии… Оружие, созданное, чтобы уничтожить меня», — прозвучали в его голове слова, сказанные им самим. Но даже сейчас, зная правду о происхождении Мордред, он не мог поверить в то, что она способна на предательство. Он видел в ней искреннюю любовь, непоколебимую верность, готовность отдать жизнь за него… и это пугало его больше всего. «Ты еще пожалеешь об этом… Ты заплатишь за все», — ее угроза прозвучала в его ушах словно приговор. Артур знал, что Мордред не бросает слов на ветер. Ее боль и обида были слишком сильны, слишком глубоки, чтобы просто исчезнуть. И он понимал, что должен готовиться к худшему. Дни превратились в недели, недели — в месяцы. Слухи о мятеже Мордред распространялись по Камелоту, словно лесной пожар. Воины, еще недавно готовые идти за ней в огонь и воду, теперь с подозрением косились на нее, перешептываясь за спиной. Ее имя, когда-то символ доблести и преданности, теперь произносили с опаской и презрением. Но Артура волновало не это. Он знал, что Мордред способна на многое. Ее ярость была страшной силой, которую она могла направить как на врагов, так и на друзей. Он боялся не за себя, а за нее, за ее душу, отравленную ложью и ненавистью. И его страхи оправдались. Однажды утром в Камелот примчался гонец, принесший страшные вести: Мордред подняла мятеж. Она объединила под своими знаменами всех, кто по какой-то причине был недоволен правлением Артура — обиженных, лишенных наследства, жаждущих власти. Ее армия росла с каждым днем, и уже вскоре она стояла у стен Камелота, готовая к штурму. Но самым страшным ударом стала весть об исчезновении ножен Экскалибура, Авалона. Артур понимал, что это не случайность. Это была работа Морганы, которая решила лишить его бессмертия, сделать уязвимым для смерти. Теперь его жизнь висела на волоске. «Она зашла слишком далеко», — подумал Артур, сжимая кулаки. Он знал, что войны не избежать. Мордред, ослепленная жаждой мести, не остановится ни перед чем. И он должен был защитить свое королевство, свой народ, даже если это означало сражаться с той, которую он мог бы назвать дочерью… Он принял решение. И он, как король, был обязан защитить своё королевство. Но в эту ночь, когда Камелот погрузился в тишину, а луна освещала пустые улицы, он не мог забыть лицо Мордред, полное боли и отчаяния. И лицо Морганы, искаженное злорадством и жаждой мести. Он был одинок в своем горе, одинок в своей борьбе. «Так и остался король с собой наедине, даже когда пребывал на смертном одре. Никто его не понимал, и никто его не знал…» — эти строки из старинного предания всплыли в его памяти, словно эпитафия его собственной жизни. Теперь, стоя на пороге решающей битвы, он чувствовал, как цепи долга и ответственности сжимают его сердце. Но где-то в глубине души еще теплилась надежда. Надежда на то, что он сможет защитить свой народ, свою землю, свою мечту. Надежда на то, что он сможет искупить свои ошибки и найти покой. «Но перед смертью цепи он свои порвал…» — вспомнил он продолжение предания. И в его сердце вспыхнула решимость. Он будет сражаться до конца. Он будет защищать свой народ, даже если это будет стоить ему жизни. Он выйдет навстречу Мордред со своей армией и даст ей бой. Он попытается вразумить ее, остановить это безумие, но если это будет невозможно, он будет сражаться до последнего вздоха. Он был королем Артуром, и не мог позволить тьме поглотить его королевство. Его сердце было тяжелым, полным боли и сомнений. Но его воля была непоколебима. Он должен был выполнить свой долг, даже если это означало противостоять собственной судьбе… Рокот боевых барабанов отдавался глухим гулом в груди Артура. Он видел, как его армия, словно волна, сталкивается с мятежниками Мордред. Сталь звенела о сталь, крики раненых смешивались с боевыми кличами. Земля под ногами дрожала от топота тысяч ног. Сражение развернулось во всю свою мощь, окрасив зеленые поля Камелота в багровые тона. Но в сердце Артура не было воинственного азарта, только тяжесть и горечь. Он видел, как Мордред, словно буря, несется в гуще битвы, ее меч, подобно молнии, рассекает ряды его воинов. Ее ярость была страшна и великолепна, но в то же время вызывала в нем острую боль. Он знал, что эта ярость направлена на него, на того, кого она когда-то любила и кому верила больше всего. «Остановись, Мордред», — мысленно молил он, — «Остановись, пока не стало слишком поздно». Но его слова тонули в грохоте битвы, не достигая ее сердца, отравленного болью и ненавистью. Артур видел, как ее взгляд, полный холодной ярости, ищет его среди сражающихся. Он знал, что она жаждет схватки с ним, жаждет поквитаться за свою разбитую любовь, за свои разрушенные мечты. И он не мог отказать ей в этом. С тяжелым сердцем Артур повел своего коня навстречу Мордред. Его меч, Экскалибур, сиял в его руке, но он не хотел использовать его против нее. Он все еще верил, что может достучаться до нее, что может вразумить ее, вернуть на путь света. — Мордред, послушай меня, — крикнул он, подъезжая к ней, — Это безумие! Мы можем все исправить, мы можем вернуть все назад! Не проливай больше крови, не губи свою душу! Но Мордред только засмеялась в ответ, ее смех был полон злости и презрения. — Исправить? Вернуть назад? — перекричала она грохот битвы, — Ты думаешь, что можно так просто забыть о предательстве? Ты думаешь, что можно стереть боль и обиду, словно пыль с доспехов? Я показала тебе свое сердце, а ты растоптал его! Я предложила тебе свою любовь, а ты отверг ее! Теперь ты познаешь мою ненависть! Она бросилась на него, ее меч свистел в воздухе, целясь ему в сердце. Артур парировал ее удар, стараясь не нанести ей вреда. — Мордред, остановись! — вновь крикнул он, — Я не хочу сражаться с тобой! Ты мне как дочь! Эти слова словно остановили ее. Мордред замерла, ее меч дрожал в ее руке. В ее глазах на мгновение мелькнула нерешительность, словно она впервые усомнилась в правильности своих действий. Но это мгновение было слишком коротким. Моргана, наблюдавшая за их схваткой издалека, послала Мордред волну темной энергии, которая разбила ее сомнения и усилила ее ярость. — Дочь?! — закричала она, ее голос исказился от гнева, — Ты отрицаешь меня даже сейчас?! Ты предпочитаешь эту гнилую корону своей собственной крови?! Тогда умри! И она снова атаковала его, на этот раз с еще большей яростью и отчаянием… Артур отшатнулся от яростного удара Мордред, его сердце сжималось от боли при каждом лязге их мечей. Каждая ее атака была пропитана ненавистью и отчаянием, каждая ее фраза — словно острый нож, вонзающийся ему в душу. — Мордред, остановись! — в очередной раз вскрикнул он, парируя ее удар. — Это безумие! Мы губим друг друга! Но его слова пролетали мимо ушей, не достигая ее сердца. Мордред была ослеплена яростью, она видела перед собой только врага, предателя, разрушившего ее жизнь. И вот, наконец, она прорвалась сквозь строй врагов, оказавшись лицом к лицу с Артуром. Их взгляды встретились — в глазах короля плескались боль и горечь, но не было ни тени сомнения или страха. Он видел в ней не врага, а заблудшую душу, жертву коварных интриг. — Мордред, — тихо произнёс он, и в его голосе, уставшем, но твёрдом, не было ни упрёка, ни гнева. — Остановись. Всё зашло слишком далеко. — Слишком далеко? — хрипло рассмеялась Мордред, и в этом смехе не было ни капли веселья, только боль и холодная, безучастная ярость. — Ты ещё смеешь говорить об этом? После того, что ты сделал? — Я знаю, что причинил тебе боль, — тихо продолжал Артур, не спуская с неё глаз. — Но ты должна понять… — Понять? — перебила его Мордред, и её голос дрогнул от гнева. — Что я должна понять? Что ты никогда не любил меня? Что я была для тебя лишь оружием? Пешкой в твоих играх? Она сделала шаг вперёд, и между ними, словно молния, проскочила искра ненависти. Воздух зарядился электричеством, предвещая грозу. — Сегодня всё кончится, Артур, — прошептала она, сжимая в руке меч. — Один из нас умрёт. И клянусь, это буду не я. Артур молча выслушал ее, его лицо, обычно такое открытое и приветливое, теперь напоминало непроницаемую маску. В его глазах плескалась печаль, но не было ни тени сомнения или страха. Он знал, что этот момент неизбежен, что судьба сводит их в последнем, роковом поединке. — Не заставляй меня делать это, Мордред, — тихо произнес он, поднимая Экскалибур. — Уйди. Оставь Камелот и живи своей жизнью. Я не подниму на тебя меч. — Ложь! — прошипела Мордред, и ее лицо исказила гримаса ярости. — Ты никогда не щадил меня! Ни на поле боя, ни… нигде! Ты всегда был холоден как лед! Ты — не мой отец! Она бросилась на Артура, и их мечи скрестились в ослепительном вихре стали. Битва разгорелась с новой силой, но это была уже не битва короля и мятежного рыцаря. Это была дуэль двух одиноких, истерзанных болью сердец. Это была трагедия, которая развернулась на фоне кровоточащего заката над Камелотом. Экскалибур, словно язык пламени, плясал в руках Артура, отражая каждый удар Мордред. Но даже его легендарное мастерство, отточенное годами сражений, не могло противостоять безумной ярости, что кипела в сердце его дочери. Каждый удар Мордред был пропитан отчаянием, каждый выпад — криком души, разрываемой противоречиями. Мордред дралась, как раненый зверь, не обращая внимания ни на боль, ни на усталость. В ее глазах пылал огонь, но это был не огонь боевого азарта, а огонь безумия, подпитываемого предательством и неразделенной любовью. Ее меч, Кларент, кованый в пламени ее гнева, пробил блок Артура, оставив на его руке глубокую, кровоточащую рану. Боль пронзила его тело, но еще сильнее боль сжимала его сердце. Артур пошатнулся, но не упал. Он успел увернуться от второго удара, но Мордред продолжала атаковать, загоняя его в угол. Силы покидали его. Рана на руке кровоточила, каждый удар меча отдавался тупой болью в голове. Он понимал, что проигрывает. Что не может сражаться с ней в полную силу, не может нанести ей вред. И это делало его беспомощным перед ее яростью. И тогда, ощутив приближение смерти, Артур инстинктивно протянул руку в сторону… не к мечу, а к копью, которое всегда был рядом, но которым он клялся никогда не пользоваться в бою. Экскалибур, символ его власти и могущества, лежал слишком далеко, а опасность грозила ему сию же секунду. Он должен был действовать быстро, решительно, не раздумывая. Его пальцы сжались вокруг древка копья. Оно было холодным и тяжелым, но в то же время от него исходила странная сила, которая наполняла его тело энергией. Артур почувствовал, как темная энергия копья проникает в его жилы, словно отравленный яд, но в то же время дарит ему невиданную мощь. Ронгоминиад. Священное копье, хранимое веками в сокровищнице Камелота. Легенда гласила, что оно было даровано королю богами, и что оно способно поразить любого врага, но ценой собственной жизни владельца. Артур всегда отказывался использовать его, считая его слишком опасным и непредсказуемым. Но сейчас, перед лицом неминуемой гибели, у него не было выбора. Сияние Ронгоминиада на мгновение озарило поле брани, окрасив все вокруг в призрачный, мерцающий свет. Мордред застыла, ее глаза широко распахнулись от удивления и боли. Удар копья, пронзивший ее насквозь, был словно удар молнии, остановивший ее сердце, ее дыхание, ее жизнь. Но даже в последние мгновения ее существования в ее глазах не было ни страха, ни злости, только невыносимая печаль и безответная любовь. — Отец… — прошептала она, ее голос был едва слышен, словно шепот ветра, умирающий в траве. Она посмотрела на Артура с немым укором, с невысказанным прощением, с бесконечной любовью, которая так и осталась неразделенной. В этот момент Артур почувствовал жгучую боль в боку. Он не заметил ее раньше, слишком сосредоточен был на Мордред, слишком поглощен своей собственной болью. Теперь же он понял, что ее последний удар, нанесенный в момент ее гибели, достиг цели. Кларент, меч предательства, оставил на его теле глубокую, кровоточащую рану, словно символ их разбитой связи, их трагической судьбы. Мордред медленно опустилась на колени, ее тело обмякло, а голова бессильно упала на грудь. Ее доспехи, некогда сверкающие и грозные, теперь казались тусклыми и безжизненными. Из-под них медленно растекалась кровь, окрашивая траву в ярко-красный цвет. Артур хотел броситься к ней, хотел обнять ее, хотел сказать ей, как сильно он сожалеет о том, что произошло, но силы покидали его. Темная энергия Ронгоминиада, словно яд, разъедала его тело изнутри, лишая его сил. Он рухнул на колени рядом с Мордред, его руки беспомощно потянулись к ней, но не успели коснуться ее холодного лица. Его рыцари, видевшие падение своего короля, бросились к нему на помощь. Они подняли его на руки и унесли с поля боя, оставляя позади тело Мордред, одиноко лежащее на остывающей земле. Раненого Артура вынесли с поля битвы и положили его под старым, разветвленным деревом, чьи ветви, казалось, простирались до самого неба. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, словно символизируя трагедию, которая развернулась на этих землях. — Бэдивер, — тихо позвал Артур, его голос был слабым, едва слышным. — Ты рядом? — Да, мой король, — верный рыцарь склонился над ним, скрывая слезы боли и отчаяния. — Возьми Экскалибур… — Артур с трудом протянул ему меч. — Отнеси его обратно… к озеру… к Владычице Озера… — Но… мой король… — Бэдивер не понимал, о чём говорит Артур. Он видел, что его король умирает, и не хотел оставлять его одного. — Просто сделай это, — прошептал Артур, его глаза закрылись. — Это… мой последний… приказ… Бэдивер взял меч и, с тяжелым сердцем, отправился к озеру, расположенному за холмом. Он знал, что это была воля его короля, и что он должен выполнить ее, даже если это означало попрощаться с ним навсегда. Он трижды приходил к берегу озера, но не мог заставить себя расстаться с мечом. Отдать Экскалибур Владычице Озера означало попрощаться с Артуром навсегда. Означало признать, что золотой век Камелота закончился. Означало оставить в прошлом все мечты и надежды, которые были связаны с его королем. Но в конце концов, собрав всю свою волю, Бэдивер швырнул меч в воду. Лезвие вспыхнуло в воздухе, словно падающая звезда, и с тихим плеском скрылось в глубине. Из воды появилась рука, бледная и холодная, и помахала мечом. А затем вода сомкнулась над ним, словно закрывая портал в иной мир. Бэдивер вернулся к Артуру, но его король уже не дышал. Его лицо было спокойным, словно он наконец обрел покой после долгих лет борьбы и страданий. Битва за Камелот была окончена, но цена победы оказалась слишком высока. Бэдивер, спотыкаясь, вернулся к месту, где под сенью древнего дерева покоился его король. Слезы застилали глаза, грудь сдавливала боль потери, но где-то в глубине души теплилось горькое удовлетворение от выполненного долга. Он сделал то, что должен был сделать, выполнил последнюю волю своего короля, пусть и ценой невыносимой боли. Артур лежал неподвижно, его лицо, бледное и измученное, казалось умиротворенным. Раны, нанесенные в битве, уже не кровоточили, но их следы были видны на его теле, словно шрамы на душе Британии. — Мой король… — Бэдивер опустился на колени, не в силах отвести взгляда от Артура. — Я… Я выполнил твой приказ. Экскалибур… Он обрел покой. Артур слабо улыбнулся, словно услышав его слова. Его губы едва шевелились, но в его глазах, которые уже начинали затуманиваться пеленой смерти, Бэдивер увидел благодарность и… грусть. — Хорошо… — прошептал он, и его голос прозвучал уже совсем тихо, словно шелест падающих листьев. — Спасибо тебе, мой друг… Мой верный… Бэдивер… Он сделал глубокий вдох, словно пытаясь надышаться в последний раз, а затем его голова безвольно откинулась назад. Корона, символ его власти и величия, съехала с его головы и покатилась по земле, пока не легла рядом, сверкая в лучах заходящего солнца. И в этот момент произошло нечто необычное. Словно чары были разрушены, словно маска была сброшена. Черты лица Артура изменились, стали более мягкими, более женственными. Его тело, скрытое под доспехами, стало изящнее, худощавее. Короткие, русые волосы удлинились, превратившись в волнистые, золотистые локоны, которые рассыпались по плечам. Его грудь, скрытая под латами, округлилась, приобретая женственные формы. Перед Бэдивером лежал не король Артур, а юная девушка неземной красоты. Ее лицо было прекрасным, словно выточенным из мрамора, с тонкими, аристократическими чертами. Ее кожа была белой, словно снег, а щеки слегка розоватые, словно лепестки розы. Ее глаза, которые были закрыты в вечном сне, были цвета изумрудов, глубокие и таинственные. Ее губы, слегка приоткрытые, словно в последнем вздохе, алели, словно рубины. Она была прекрасна, будто бы ангел, сошедший с небес. Бэдивер смотрел на нее с немым ужасом и восхищением. Он не мог поверить, что все эти годы он служил не королю, а королеве. Что под маской мужественности и силы скрывалась такая хрупкая и прекрасная девушка. Он понял, что легенда об Артуре была лишь частью правды. Что настоящая история была гораздо глубже, гораздо трагичнее, гораздо прекраснее. Он понял, какую жертву принесла эта девушка ради своего народа, ради своей земли. Он понял, какой грустный и одинокий путь она прошла. Бэдивер сидел рядом с телом Артурии, не в силах сдержать рыданий. Он знал, что должен сообщить о смерти короля, что нужно вернуться в Камелот, что жизнь продолжается… Но сейчас ему не хотелось ничего, кроме как оставаться здесь, рядом с той, кто был для него не только королём, но и другом, и… сестрой. — Кругом трусость, обман, и предательство… — сквозь слёзы прошептал он, в отчаянии сжимая рукоять меча, единственное, что осталось от великого короля… от прекрасной королевы. — Как ты могла, Артурия? Как ты могла скрывать правду ото всех нас? Он вспоминал её улыбку, её смех, её мудрые речи, её храбрость на поле боя… И всё это теперь казалось ему ложью, обманом, искусной игрой. Но в то же время он понимал, что это не так. Что Артурия была настоящей. Настоящей в своей жертве, в своей любви к Британии, в своей боли, которую она прятала ото всех. — Ты спасла нас, — прошептал Бэдивер, гладя её по золотым волосам, таким мягким и шелковистым, не похожим на грубые мужские пряди. — Ты спасла Британию… Но какой ценой… Солнце скрылось за горизонтом, окрасив небо в багровые и золотые тона, словно прощальный салют в честь павшей королевы. Наступила ночь — ночь печали, ночь скорби, ночь конца эпохи. Эпохи Артура. Эпохи легенд. Но где-то глубоко в сердце Бэдивера теплилась надежда. Надежда на то, что легенда об Артуре не умрет. Что она будет жить в веках, передаваясь из уст в уста, обрастая новыми подробностями, превращаясь в прекрасную сказку о короле, который любил свой народ больше собственной жизни. И, может быть, когда-нибудь, в самый темный час, когда Британия снова будет нуждаться в спасителе, Артур вернется. Вернется, чтобы снова объединить страну, чтобы снова повести свой народ к свету, к надежде, к новой заре. Ведь, как гласит древнее предание, легендарный король не умер, но лишь погрузился в сон, подобный зимней спячке. И когда тени падут на земли Британии, когда надежда покажется утраченной навеки — он пробудится. Его взор, острый как клинок Экскалибура, вновь обратится к родным берегам. И в этой жажде возрождения, в пламени его воли, расцветёт для страны новая весна… весна, что сметёт пепел поражений и вернёт миру его свет. А пока… пока Бэдивер оставался один на один с ночью, с тишиной, с телом Артурии, с болью утраты и… с тайной, которую он теперь должен был хранить. Тайной, которая могла изменить всё. Он поднялся на ноги, с трудом отрывая взгляд от лица Артурии, такого умиротворенного и прекрасного в смерти. Поправил корону, лежавшую на земле, словно игрушку, потерявшую своего хозяина, и в последний раз поклонился своей королеве. — Прощай, Артурия, — прошептал он. — Спи спокойно. Ты сделала всё, что могла. И даже больше. Он вышел из-под раскидистого дерева. Он не решился оставить Артурию наедине с ночью и звездами, которые, казалось, зажглись ярче, приветствуя ее возвращение в вечность. Он взял ее на руки, накрыв лицо плащом и понес во дворец, чтобы проводить в последний путь своего короля. Ему предстоял долгий путь обратно в Камелот. Путь, полный боли, отчаяния и… надежды. Надежды на то, что жертва Артурии не была напрасной. Что Британия выстоит. Что легенда о короле Артуре будет жить вечно. Он шел, сжимая в руке корону, единственное, что осталось от его короля… от его королевы. И в каждом ударе его сердца звучали слова, которые он когда-то услышал от Мерлина: — …всегда найдется тот, кто зажжет новый огонь. И поведет за собой остальных. К свету. К надежде. К новой заре… Бэдивер не знал, кто зажжет этот огонь, и когда это произойдет. Но он верил, что это случится. Потому что так говорила легенда. А легенды, как известно, не умирают. Они лишь засыпают на время, чтобы однажды проснуться вновь.

***

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Гарри снова оказался в комнате Элен в Колдовстворце. Он все еще стоял на коленях рядом с ней, но теперь она лежала неподвижно. Ее глаза были закрыты, дыхание ровное, как будто она просто спала. Гарри облегченно вздохнул. Он не знал, что это было, но, похоже, самое страшное позади. Он попытался высвободить руку, которую все еще сжимала Элен, но не смог — настолько крепок был ее хват. — Элен, — тихо позвал он, касаясь свободной рукой ее плеча, но не отрывая взгляда от ее сжатых пальцев. Ее хватка не ослабевала, но вдруг пальцы дрогнули, разжались, а затем снова сжались, но уже не так сильно, как раньше. Элен медленно открыла глаза. Она с удивлением посмотрела на Гарри, потом огляделась по сторонам, словно не понимая, где находится. Взгляд ее был отсутствующим, словно бы смотрящим куда-то вдаль, мимо Гарри. — Гарри? — хрипло спросила она. — Что… что случилось? — Я… я не знаю, — честно ответил Гарри. — Ты кричала. Тебе было плохо. А потом… потом я увидел… Он запнулся, не зная, как объяснить ей то, что он видел. Как сказать ей, что он видел ее жизнь, но не как Элен, а как… Артурии. — Что ты видел, Гарри? — спросила Элен, приподнимаясь на локте и высвобождая его руку. В ее глазах читалось беспокойство, но вместе с тем — какое-то странное, незнакомое ему выражение. Словно сталь. Словно она уже знала, что он ответит. Гарри глубоко вздохнул, собираясь с духом. — Я видел… другую тебя, — сказал он, подбирая слова. — Ты была… Он замолчал, не зная, как подобрать правильное слово. Не зная, как сказать то, что казалось невозможным. Элен пристально смотрела на него, и в ее глазах, обычно таких ясных и чистых, теперь плескалась тьма. Гарри вдруг поймал себя на мысли, что не узнает ее, не понимает, что творится у нее в душе. Словно бы перед ним был совсем другой человек — не та Элен, которую он знал все это время. Вместо ответа, Элен, все так же пристально смотря на него, медленно села, а затем, неожиданно резко, встала на ноги, как человек, ведомый силой, многократно превосходящей его собственную. Ее движения, обычно плавные и сдержанные, теперь были порывистыми, резкими, словно она в любой момент была готова сорваться с места или броситься на врага. Она была похожа на сжатую пружину, готовую распрямиться, или на дикого зверя, готового к прыжку. Гарри, не отрывая взгляда, наблюдал за ней, не зная, чего ожидать. Он видел, как Элен прошла по комнате, остановилась у окна, невидящим взором уставившись куда-то вдаль, в темноту за окном. А потом, внезапно, вздрогнув, словно от какого-то внутреннего толчка, она начала меняться. Вокруг нее возникло призрачное золотое сияние, которое разгоралось все ярче и ярче. Комнату наполнил странный звук, похожий на звон клинков, яростный и прекрасный одновременно. Гарри, затаив дыхание, смотрел, как из этого сияния, словно из небытия, соткалось одеяние. Сначала появились тяжелые, латные перчатки, укрывшие ее руки, следом оплечья, а затем и весь остальной доспех, что укрыл ее от шеи до самых пят. Сияние погасло. Перед Гарри, вместо Элен, стояла Артурия Пендрагон. На ней были синие с серебром доспехи, сияющие в тусклом свете комнаты. Грудь защищала кираса, на которой был изображен геральдический дракон. Поверх доспехов была накинута синяя, подбитая белым мехом, королевская мантия, а на голове… На голове у нее не было короны, но ее золотые волосы, обычно небрежно остриженные, теперь были уложены в строгую, но изящную прическу. Внезапно, будто из-под земли, со звоном, от которого у Гарри зазвенело в ушах, появился Экскалибур, окутанный призрачным сиянием. Артурия уверенным, отточенным веками движением, подхватила его, сжав рукоять. Ножны, в которых она привычно держала Экскалибур, сделали то же движение, приняв в себя истинную суть легендарного меча, явив Гарри лишь обратную, не несущую смерть, сторону. Но больше всего его поразили глаза Артурии. Они светились золотым светом, но теперь этот свет был еще ярче, еще сильнее. В них не было ни капли сомнения, ни тени страха, только решимость, сила и… бесконечная грусть. Она окинула взглядом комнату, словно оценивая обстановку, а затем ее взгляд остановился на Гарри. Она смотрела на него не как на друга, не как на союзника, а как на… наблюдателя? Как на того, кто был причастен к ее прошлой боли, к ее прошлому поражению, но не мог ничего изменить. Словно бы Гарри был сейчас единственным зрителем в театре одного актера, где Артурия играла главную и единственную роль. Молчание затягивалось. Гарри не знал, что сказать, как себя вести. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, застигнутым врасплох, перед лицом грозной, могущественной силы, которую он не в силах был ни понять, ни контролировать. Наконец, Артурия нарушила молчание. — Что ты видел, Гарри Поттер? — спросила она, и ее голос, низкий и властный, с непривычными интонациями, прозвучал как гром среди ясного неба. В нем не было ни капли той мягкости, что была свойственна Элен. Гарри сглотнул, пытаясь справиться с внезапно нахлынувшим волнением. Он не знал, что ответить, как объяснить ей, кто он такой, и что он здесь делает. — Я… я видел тебя, — пробормотал он, чувствуя, как его голос дрожит. — Я видел твою жизнь. Артурия слегка наклонила голову, словно прислушиваясь к чему-то, недоступному его слуху. А потом, неожиданно, она сделала шаг вперед, и Гарри невольно отшатнулся, чувствуя, как от нее исходит волна нечеловеческой силы. Но она не напала. Она лишь протянула к нему руку, в которой был зажат обращенный Экскалибур. — Возьми, — сказала она, и в ее голосе послышалась странная, незнакомая ему интонация. — Возьми, Гарри Поттер. Гарри, не отрываясь, смотрел на протянутый ему меч. Легендарный Экскалибур, окутанный тусклым, призрачным сиянием, казался сейчас не оружием, а ключом. Ключом к пониманию, к разгадке тайны, к… чему-то еще, пока неясному, но, несомненно, важному. Он не знал, что делать. Взять меч? Но зачем? И что будет потом? Достаточно ли он силен, чтобы принять этот дар? Достоин ли? Артурия, или та, кем она была когда-то, все еще стояла перед ним, не двигаясь, не произнося ни слова. Ее лицо, освещенное неверным светом, льющимся из-под навершия рукояти, казалось маской — прекрасной, но безжизненной. Гарри нерешительно протянул руку, и его пальцы коснулись холодной стали. В тот же миг в его голове, словно по волшебству, возникли образы, яркие и четкие, как будто он сам пережил все это. Он увидел, как Артурия, еще совсем юная, стоит перед своими рыцарями, сжимая в руке этот самый меч. Он услышал ее голос, сильный и уверенный, обещающий мир и процветание Британии. Он почувствовал ту безграничную веру, которую питали к ней ее люди, ту надежду, которую она им дарила. Но он увидел и другое. Боль предательства, горечь утраты, тяжесть короны, которая давила на плечи непосильным грузом. Он увидел, как Артурия, из последних сил сдерживая слезы, отдает приказ о казни Ланселота, своего самого верного рыцаря, своего самого близкого друга. Он увидел, как она, сжимая в руке окровавленный меч, стоит на поле последней битвы, окруженная телами павших товарищей. И он увидел, как она, смертельно раненая, из последних сил втыкает Экскалибур в землю, возвращая его Владычице Озера, зная, что ее время подошло к концу. Видения исчезли так же внезапно, как и появились, оставив Гарри наедине с Артурией и мечом в ее руке. Он больше не чувствовал страха, только безграничное уважение и… жалость. — Я видела, как ты сражался, — сказала вдруг Артурия, и ее голос, хоть и был лишен прежней мягкости Элен, больше не казался Гарри чужим. — Ты храбрый воин, Гарри Поттер. И ты верен своим друзьям. Гарри молчал, не зная, что ответить. Он не считал себя храбрым, не считал себя героем. Он просто делал то, что должен был делать. То, что подсказывало ему сердце. — Я видела, как ты потерял своих близких, — продолжала Артурия. — Как ты страдал, как винил себя в их смерти. Я знаю, что такое боль утраты, Гарри. Я знаю, что такое одиночество. Она говорила, а перед глазами Гарри, словно живые, вставали образы из ее прошлой жизни. Вот она, совсем еще юная, получает из рук Мерлина свою судьбу. Вот она, в окружении верных рыцарей, клянется защищать Британию. Вот она, сломленная горем, оплакивает павших друзей. — Но ты не должен сдаваться, — голос Артурии звучал все тверже, все увереннее. — Ты не должен позволять прошлому определять твое будущее. Ты должен жить дальше. Ради тех, кто погиб. Ради тех, кто в тебя верит. Ее слова эхом отдавались в душе Гарри, находя отклик в его собственном сердце. Он вдруг понял, что Артурия, несмотря на всю свою боль, несмотря на все свои потери, не сломалась. Она нашла в себе силы жить дальше, бороться за то, во что верила. — Ты права, — сказал он, и его голос, сначала тихий и неуверенный, постепенно креп. — Мы не должны сдаваться. Мы должны бороться. За себя, за своих друзей, за будущее, которое мы хотим построить. Артурия кивнула, и в ее глазах, скрытых под маской, мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Ты напоминаешь мне одного человека, — сказала она, и в ее голосе послышалась едва уловимая грусть. — Он тоже был… упрямым. И храбрым. И он тоже верил, что может изменить мир. — Кто он? — спросил Гарри, не зная, почему этот вопрос кажется ему таким важным. Артурия помолчала, прежде чем ответить. — Мой… друг, — сказала она, и это слово далось ей с явным трудом. — Его звали Ланселот. Гарри вспомнил сцену из видения, где Артурия отдавала приказ о казни Ланселота. Он хотел спросить ее об этом, но не решился. Он понял, что эта тема слишком болезненна для нее, что за этими словами скрывается целая история, полная любви, предательства и горя. Вместо этого он спросил: — Что мне делать, Артурия? Что мне делать с этим… знанием? Артурия посмотрела на него, и Гарри показалось, что она улыбается. — Делай то, что должен, — сказала она. — То, что велит тебе твое сердце. Ты уже сделал свой выбор, Гарри Поттер. Ты выбрал сражаться. Так сражайся. Защищай тех, кто тебе дорог. Ищи свой путь. И помни… Она протянула ему обращенный Экскалибур, предлагая взять его за лезвие. — …даже в самые темные времена, когда кажется, что надежда угасла, всегда найдется тот, кто зажжет новый огонь. Гарри, завороженный ее словами, ее силой, ее верой, потянулся к мечу. Он не знал, что будет дальше, не знал, как сложится его судьба, но он знал одно — он не одинок. И он будет бороться. До конца. В тот момент, когда его пальцы коснулись холодного металла, дверь распахнулась, и в комнату ворвались Гермиона и Гудако. — Гарри! — воскликнула Гермиона, подбегая к нему. — Что случилось? Мы слышали шум… Она запнулась на полуслове, увидев Артурию. Ее глаза расширились от удивления, а рот приоткрылся в беззвучном крике. Гарри не винил ее — сам только что испытал нечто подобное. Гудако, стоявшая за ее спиной, тоже замерла, но, в отличие от Гермионы, в ее взгляде не было страха, лишь напряженное внимание и… узнавание? — Э… Элен? — неуверенно спросила Гермиона, переводя взгляд с Артурии на Гарри и обратно. Она явно ничего не понимала, но сам факт, что перед ней стоит, как минимум, не совсем Элен, осознать смогла. Артурия, до этого момента не обращавшая на них внимания, медленно повернула голову в их сторону. Ее лицо все еще было скрыто под маской, но Гарри мог поклясться, что она, как минимум, сканирует обстановку, как и всегда делала Элен. — Не совсем, — сказала она, и ее голос, низкий и глубокий, заставил Гермиону вздрогнуть. — Зовите меня… Артурия. Гермиона потрясенно молчала, не в силах вымолвить ни слова. Она переводила взгляд с Гарри на Артурию, не в силах осознать происходящее, не в силах поверить своим глазам. Губы ее зашевелились, но не издали ни звука. Гудако же, напротив, сделала шаг вперед, внимательно рассматривая Артурию. В ее глазах читался интерес, граничащий с профессиональным азартом. Она не удивилась, в отличие от Гермионы, и не бросилась бежать прочь. Артурия слегка наклонила голову, словно прислушиваясь, а затем перевела взгляд на Гудако. — Ты знаешь, кто я? — спросила она, и в ее голосе послышалась едва уловимая заинтересованность. Впрочем, она могла как спрашивать, так и утверждать — понять было сложно. — Разумеется, — ответила Гудако, пожимая плечами. — Я видела много Слуг, и ты не первая Сейбер на моем веку. Но должна признать, что ты… отличаешься. — Отличаюсь? — эхом повторила Артурия, а затем горько усмехнулась. — О да, я отличаюсь. Проклятая. Обреченная вечно сражаться, вечно терять, вечно помнить. Она снова повернулась к Гарри, и он увидел, что в ее руке, сжимающей обращенный Экскалибур, больше нет прежней твердости. Пальцы, закованные в стальную перчатку, слегка дрожали, а сама она, казалось, вот-вот упадет. — Гарри, — сказала она, и в ее голосе послышалась усталость. — Ты видел… — Да, — ответил он, подходя к ней ближе. — Я видел. — И что… что ты думаешь? — спросила она, и в ее голосе Гарри уловил не страх, а, скорее, надежду. Надежду на понимание, на сочувствие, на… прощение. — Я думаю, — медленно проговорил Гарри, подбирая слова, — что тебе пришлось нелегко. И что ты… что ты заслуживаешь лучшего. Артурия молчала, но Гарри видел, как дрогнули ее плечи, как она сглотнула, словно пытаясь сдержать подступающие слезы, выдававшие в ней сейчас не столько короля, сколько обычную девушку, уставшую от бесконечной череды битв, как внешних, так и внутренних. — Спасибо, Гарри, — сказала она, наконец, едва слышно. — Это… это много для меня значит. В этот момент Гермиона, до этого стоявшая, как громом пораженная, наконец, обрела дар речи. — Гарри, что здесь происходит? — спросила она, ее голос дрожал от напряжения. — Кто… кто это? И почему она называет себя Артурией? Гарри посмотрел на Элен, ища у нее поддержки, но та лишь горько усмехнулась, отворачиваясь. — Это долгая история, Гермиона, — сказал он, вздыхая. — И боюсь, что тебе она не понравится. — Не понравится? — переспросила Гермиона. — Да я вообще ничего не понимаю! Сначала ты… Элен… вы все пропадаете, потом ты ведешь себя так, будто у тебя не все дома, а теперь еще и… и… Она с мольбой посмотрела на него, и Гарри понял, что не может больше молчать. Он должен был рассказать ей правду, какой бы невероятной она ни казалась. — Это сложно объяснить, Гермиона, — начал он, — но, похоже, что Элен… она не совсем человек. Вернее, не совсем та, за кого мы ее принимали. Она… Он замолчал, подбирая слова. Как объяснить Гермионе, что их подруга — это легендарный король Артур, что она — Слуга, призванный в этот мир, что она прожила другую жизнь, полную сражений, потерь и… предательства? — Она — это я, — сказала вдруг Артурия, поворачиваясь к Гермионе. Ее голос звучал тихо, но твердо. — Или, вернее, та, кем я была когда-то. Она сделала шаг вперед, и Гермиона невольно отступила, все еще не в силах до конца поверить в происходящее. — Артурия Пендрагон, — продолжила Артурия. — Король Британии. И, судя по всему, Слуга, призванный в этот мир неведомой мне силой. Гермиона покачала головой, словно пытаясь отогнать наваждение. — Но… но как? — пробормотала она. — Это же… это же просто легенда. Сказка. — Сказка, ставшая былью, — сказала Артурия, горько усмехаясь. — И быль, ставшая кошмаром. Она опустила голову, и Гарри увидел, как по ее щеке, скрытой под маской, покатилась одинокая слеза. — Я не хотела этого, — прошептала она. — Я не хотела снова становиться королем. Я устала. Я хотела лишь… покоя. — Но ты не виновата, — сказал Гарри, подходя к ней ближе. — Ты не выбирала эту судьбу. — Не выбирала, — эхом повторила Артурия. — Но и не смогла отказаться. Не смогла противиться зову… долга. Она подняла голову и посмотрела на Гарри, и он увидел в ее глазах, обычно таких ярких и сияющих, затаенную боль и бесконечную усталость. — Я помню, — сказала она. — Я помню почти все. И… и это знание… оно разрывает меня на части. — Мы поможем тебе, — сказал Гарри, не зная, что еще сказать, но чувствуя, что должен поддержать ее, должен дать ей надежду. — Мы что-нибудь придумаем. — Что тут придумаешь, Гарри, — вздохнула Артурия. — Это моя история. И ее уже не изменить. — Но мы можем изменить будущее, — возразил Гарри. — Мы можем остановить Оберона. Мы можем… Он не успел договорить. Внезапно, комнату, в которой стояли герои, окутал уже знакомый золотистый туман, а из-под земли послышался странный, нарастающий гул, похожий на рокот землетрясения. — Что происходит? — воскликнула Гудако, озираясь по сторонам. — Опять проделки Оберона? — Похоже на то, — ответил Гарри, чувствуя, как тревога сжимает его сердце. — Он что-то задумал. Внезапно, стены комнаты начали покрываться трещинами, которые с каждой секундой становились все больше и больше. Потолок задрожал, с него посыпалась штукатурка, а пол под ногами героев начал вибрировать. — Нам нужно убираться отсюда! — крикнула Гермиона, пытаясь перекричать нарастающий шум. — Это место сейчас рухнет! Но не успела она договорить, как пол под ними провалился, и все четверо полетели вниз, в неизвестность. Они падали недолго. В следующее мгновение, Гарри, с силой ударившись о землю, на краткий миг потерял сознание, а когда очнулся, то обнаружил, что лежит на чем-то твердом и холодном. Он с трудом поднялся на ноги, огляделся по сторонам и понял, что находится в каком-то огромном зале, похожем на тот, где он видел свое первое видение. Только теперь этот зал был полуразрушен, а вместо гобеленов на стенах зияли дыры, сквозь которые виднелось багровое, словно налитое кровью небо. — Гермиона! Гудако! — позвал он, но его голос потонул в странном, давящем на уши гуле, который, казалось, исходил от самого воздуха. — Гарри! — услышал он знакомый голос Гермионы, и, обернувшись, увидел ее, которая, шатаясь, поднималась на ноги. — Ты как? — Цел, — ответил он, помогая ей встать. — А где… Он не успел договорить. Из-за колонны, находившейся неподалеку, вышли Гудако и… Жанна Альтер. — Жанна! — воскликнул Гарри, не веря своим глазам. — Что ты здесь делаешь? Жанна Альтер, одетая в свои привычные черные доспехи, окинула его мрачным взглядом. — Разбираюсь с очередными проблемами, — ответила она, кивнув в сторону Гудако. — Эта чокнутая опять втянула меня в какую-то авантюру. — Эй! — возмутилась Гудако. — Между прочим, я спасла тебе жизнь! — Могла бы и не утруждаться, — проворчала Жанна Альтер, но в ее голосе не было прежней злобы. — Так, стоп, — вмешалась Гермиона. — Может, кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? В этот момент, словно отвечая на ее вопрос, из-за другой колонны вышла Артурия. Она все так же была облачена в свои сияющие доспехи, но теперь, в неверном свете, льющемся из проломов в стенах, они казались не столько сияющими, сколько зловещими. — Элен… то есть, Артурия, — поправился Гарри, — ты как? Артурия ничего не ответила, лишь молча окинула всех присутствующих тяжелым взглядом. Ее лицо все еще было скрыто под маской, но Гарри мог поклясться, что она чем-то встревожена. — Что это за место? — спросила Гудако, нарушая молчание. — И почему у меня такое чувство, что мы здесь уже были? — Потому что были, — раздался чей-то голос, и из-за трона, стоявшего в дальнем конце зала, вышел Оберон. — Добро пожаловать, герои, — сказал он, с издевкой кланяясь. — Добро пожаловать в мою новую реальность. — Что тебе нужно, Оберон? — спросил Гарри, выступая вперед. — Почему ты не оставишь нас в покое? — Потому что мне скучно, — ответил Оберон, пожимая плечами. — И потому что вы — мои игрушки. А игрушки должны играть по моим правилам. — Мы не твои игрушки, — сказала Артурия, и ее голос прозвучал как гром среди ясного неба. — И мы не будем играть по твоим правилам. Оберон рассмеялся. — О, неужели? — спросил он. — А что вы можете мне сделать? Вы заперты в моем мире, в моей игре. И вы будете делать то, что я скажу. — Ты ошибаешься, — сказала Элен, выходя вперед. Ее голос, усиленный магией, разносился по залу, заставляя дрожать стены. — Мы найдем способ выбраться отсюда. И мы остановим тебя. — Попытайтесь, — ухмыльнулся Оберон. — Но сначала вам придется сделать выбор. Выбор, который определит вашу судьбу. И судьбу этого мира. — О чем ты говоришь? — спросил Гарри, не сводя глаз с Оберона. — Я говорю о том, что игра продолжается, — ответил Оберон. — И правила изменились. Теперь вам придется выбирать не только свою судьбу, но и судьбу тех, кто вам дорог. С этими словами он щелкнул пальцами, и зал озарила яркая вспышка света. Когда свет погас, герои увидели, что они стоят посреди…