Гарри Поттер и Святой Грааль

Колдовстворец, некогда величественный символ магии, знаний и волшебства, ныне представлял собой душераздирающее зрелище, истерзанное тело исполина, истекающего магической кровью. Яростное пламя, охватившее древние стены, жадно пожирало гобелены, бесценные картины, старинные фолианты в библиотеке, превращая в пепел не только бесценные реликвии, но и само сердце школы, её душу, накопленную веками мудрость. Повсюду слышались полные боли и ярости крики, отчаянные вопли раненых и умирающих, звон стали, скрежет металла, грохот обрушивающихся башен и сводов, треск ломающихся под напором тёмной магии защитных барьеров. Этот трагический аккомпанемент агонизирующей школы, казалось, впитывался в сами стены, создавая гнетущее чувство неминуемой катастрофы, пропитывая воздух гарью, кровью, отчаянием и смертью. Силы были неравны. Коварные предатели, пробравшиеся в тыл, словно крысы, прогрызающие себе путь в теле ещё живого, но уже обречённого гиганта, открыли врагу не только потайные ходы, но и уязвимые места в обороне, позволив тьме хлынуть внутрь, сея хаос, разрушение и смерть. Защитники школы, хоть и сражались с отвагой, не уступавшей львиной, медленно, но верно сдавали позиции, теснимые превосходящими силами противника, словно горстка храбрецов, пытающаяся остановить разбушевавшуюся стихию. Каждый коридор, каждый зал, каждый метр некогда мирной земли теперь был пропитан кровью, потом, гарью и смертью. Надежда, казалось, покинула эти стены, уступив место безысходности, страху и отчаянию, поселившимся в сердцах защитников. Среди этого хаоса, в самом его эпицентре, спиной к спине сражались двое. Жанна д’Арк, Святая Дева, Рулер этой Войны за Грааль, наблюдала за агонией Колдовстворца, чувствуя, как её сердце разрывается на части от боли и сострадания. Её миссия, её долг как Рулера заключался в том, чтобы следить за соблюдением правил, оставаться беспристрастной, не вмешиваться в ход войны, но сейчас, когда на кону стояли жизни невинных, когда школа, ставшая для многих домом, рушилась на глазах, она не могла оставаться в стороне, не могла бездействовать. Она видела, как редеют ряды защитников, как отчаяние и страх, словно ядовитые змеи, закрадываются в их сердца, парализуя волю к борьбе. Видела, как враги, словно хищные звери, разрывают на части её друзей, тех, кто доверился ей, кто поверил в неё. И она понимала — нужно что-то делать. Нужно действовать. Сейчас. Немедленно. Но что она, Рулер, связанная правилами, могла сделать? Вступить в открытый бой? Нет, это было невозможно. Использовать свои силы, чтобы остановить сражение? Тоже нет. Она не имела права. И тогда она решилась. Решилась на отчаянный, противоречащий её собственной сути, шаг. На кону стояли жизни людей, и ради них она была готова рискнуть всем, даже своей миссией, своей сущностью. Сжав в руке свой белоснежный стяг, символ чистоты, веры и надежды, она воззвала к силе Командных Заклинаний. Не тех трёх, что были даны каждому Мастеру, а к тем, что были начертаны на её теле, скрытые от посторонних глаз, незримые, но осязаемые ею самой. Семнадцать Командных Заклинаний, семнадцать символов абсолютной власти над Слугами, выстроившись в два ряда на её спине, образовывали собой подобие двух ангельских крыльев. Эти знаки, дарованные ей свыше, были не просто метками, а частью её самой, её силы, её предназначения. И сейчас она готова была использовать их, чтобы защитить тех, кто нуждался в её помощи, даже если это означало пойти против правил, против самой себя. Три алых символа из семнадцати, к которым она обратилась сейчас, вспыхнули на её спине ярким, нестерпимым светом, отзываясь на её волю, на её мольбу, на её отчаянный призыв. Боль, острая и жгучая, пронзила её тело, но Жанна не обратила на неё внимания. Сейчас она думала только о тех, кто сражался внизу, о тех, чьи жизни зависели от её решения. — Именем Господа и волей своей, данной мне свыше, я приказываю вам! — её голос, усиленный магией, прокатился над полем боя, заглушая шум битвы, проникая в самое сердце каждого, кто его слышал. — Слуги, что ныне сражаются на стороне зла, ведомые тьмой и жаждой разрушения! Обратите оружие своё против тех, кто ведёт вас! Против тех, кто использует вас в своих грязных целях! Она вложила в этот приказ всю свою веру, всю свою надежду, всю свою боль, всё отчаяние и всю любовь к людям, которых она поклялась защищать. Она знала, что идёт против правил, что нарушает священный закон, установленный неведомой силой, управляющей этим миром, но не могла поступить иначе. На мгновение воцарилась звенящая, оглушающая тишина. А затем ряды наступающих дрогнули. Слуги Волдеморта, доселе бездумно исполнявшие его волю, словно марионетки, управляемые умелым кукловодом, вдруг замерли. В их глазах, обычно горящих яростью и жаждой крови, мелькнуло что-то похожее на… осознание? Понимание? А затем, словно пробудившись от дурного сна, ведомые неконтролируемой яростью, они с неистовыми криками набросились на своих бывших союзников, на Пожирателей Смерти, на егерей, на всех, кто ещё мгновение назад сражался с ними плечом к плечу. Жанна д’Арк тяжело опустилась на одно колено, чувствуя, как силы покидают её. Использование Командных Заклинаний, особенно такой силы, давалось ей нелегко, ведь она, будучи Рулером, не имела права вмешиваться в ход войны, не имела права принимать чью-либо сторону. Но сейчас, когда на кону стояли жизни невинных, она не могла оставаться в стороне, не могла бездействовать. Внутри неё боролись противоречивые чувства. С одной стороны, она понимала, что её действия могут быть расценены как жестокие, ведь она направила одних Слуг против других, пусть даже и бывших союзников, заставила их убивать, сеять хаос и разрушение. Но с другой стороны, она знала, что это был единственный способ спасти защитников Колдовстворца, дать им шанс на выживание, дать им надежду. — Я не могу допустить, чтобы они уничтожили эту школу, — прошептала она, обращаясь к своему внутреннему голосу, полному сомнений, страхов и терзаний. — Здесь дети, старики, те, кто не должен был оказаться на поле боя… Если я не остановлю их сейчас, то какой смысл в моей миссии? Какой смысл в моём существовании? Я не хочу причинять боль, я не хочу сеять смерть, но иногда ради мира, ради спасения невинных приходится сделать шаг через собственные принципы, через собственные страхи и сомнения. Прости меня, Господи, ибо я иду против воли твоей, но не могу поступить иначе… Этот отчаянный шаг Жанны, хоть и противоречил её сути, внёс сумятицу в ряды противника, дал защитникам школы столь необходимую передышку, но это был лишь временный успех. Вскоре Слуги, верные Волдеморту, оправились от замешательства и с новой силой ринулись в бой, ведомые жаждой мести, а у Жанны, потратившей слишком много сил, не осталось сил и козырей, чтобы снова применить Командные Заклинания против вражеских Слуг.

***

Артурия и Мордред сражались спина к спине, образуя несокрушимый тандем, подобный которому мало кто видел прежде. Они отражали непрекращающийся натиск Пожирателей Смерти и егерей, не давая врагам ни единого шанса прорваться. Экскалибур, сияющий неземным, божественным светом, с лёгкостью рассекал воздух, оставляя за собой шлейф из золотых искр, пронзая врагов насквозь. Меч Мордред, объятый адским, багровым пламенем, вторил ему, превращая врагов в обугленные ошметки, не оставляя от них ничего, кроме пепла и едкого запаха гари. Несмотря на то, что они стояли плечом к плечу, сражаясь бок о бок, между ними всё ещё чувствовалось напряжение, незримая стена, сотканная из взаимных обид, непонимания и боли. Отголоски прошлого, которое, казалось, давно должно было кануть в Лету, никак не хотели их отпускать, напоминая о себе в самый неподходящий момент. — Не думала, что придётся сражаться бок о бок с тобой, папочка, — с нескрываемым сарказмом, полным едкой горечи, процедила Мордред сквозь зубы, разрубая очередного Пожирателя Смерти и посылая испепеляющее заклинание в особо рьяного егеря, целящегося в спину Артурии. — У судьбы своеобразное, весьма извращённое чувство юмора, — ответила Артурия, парируя удар вражеского заклинания и посылая ответное проклятие, сбивающее с ног напирающего врага. — Но сейчас не время для разногласий. Потом поговорим, а сейчас у нас общая цель. — А когда оно будет, это «потом»? — огрызнулась Мордред, уворачиваясь от летящего в неё топора и с силой вонзая меч в грудь противника, пронзая его насквозь. — Когда мы обе сдохнем, а, папочка? — Если придётся, то и тогда, — спокойно сказала Артурия, блокируя щитом атаку сразу двух Пожирателей и посылая в них разряд молнии, сбивающий противников с ног. — Но пока мы живы, мы будем сражаться. За тех, кто не может постоять за себя. За этот мир, который Волдеморт и Моргана хотят уничтожить. Мордред ничего не ответила, лишь крепче сжала рукоять меча, ощущая, как липкий, удушающий страх подступает к горлу, сковывая движения. Она не могла до конца понять Артурию, не могла простить ей своё прошлое, сотканное из боли, предательства и одиночества, но сейчас, в этот решающий час, она была готова сражаться вместе с ней. Ведь на кону стояло нечто большее, чем их личные обиды, нечто, ради чего стоило забыть о прошлом и объединить усилия. — Смотри в оба, — бросила она, заметив краем глаза, как к Артурии подкрадывается Пожиратель Смерти, целясь ей в спину заклинанием. — Не хватало ещё, чтобы тебя прикончили эти ублюдки. — Не беспокойся обо мне, — ответила Артурия, уклоняясь от заклятия и посылая в ответ мощный поток энергии, сметающий врага, словно щепку. — Лучше следи за собой, дочь моя. Мордред вздрогнула, услышав это непривычное обращение. «Дочь моя»? Артурия впервые назвала её так, и это слово, пусть даже и сорвавшееся с уст ненавистного ей человека, обожгло её изнутри, пробудив целый рой противоречивых чувств. — Не называй меня так, — прошипела она, с яростью всаживая меч в очередного врага. — Я тебе не дочь. — Это не мне решать, — спокойно ответила Артурия. — И не тебе. Так распорядилась судьба. И они продолжали сражаться, спина к спине, две воительницы, объединенные одной кровью великого Утера Пендрагона, волею судьбы оказавшиеся по разные стороны баррикад, но разделяющие общую цель — защитить то, что им дорого, пусть даже ценой собственной жизни. В другом конце зала ворвались совсем неожиданные гости. Коянская и Дадли с видом видавших виды триумфаторов распахнули двери и сразу же бросились в бой. Вскоре там битва кипела с не меньшей яростью, Дадли, с лицом, перепачканным сажей, кровью и грязью, сжимал в руках массивный, зачарованный молот, круша им врагов налево и направо. Его массивная, на первый взгляд, неуклюжая фигура двигалась с неожиданной ловкостью, грацией и сноровкой, а удары, наносимые зачарованным молотом, были полны не только ярости и отчаяния, но и какой-то первобытной, неконтролируемой силы, пробудившейся в нём в час смертельной опасности. Рядом с ним Коянская, постоянно меняя свои обличья, создавала магические барьеры, защищая отступающих студентов и преподавателей, а также самого Дадли, который, увлёкшись битвой, часто забывал о собственной безопасности. Она то принимала форму огромной белой кошки с девятью пушистыми хвостами, сотканными из белоснежного пламени, то превращалась в хрупкую девушку, то оборачивалась роем светящихся бабочек, сбивая врагов с толку и не давая им сосредоточиться на атаке. — Дадли, левее! — крикнула Коянская, создавая перед группой Пожирателей Смерти иллюзорную стену огня, заставляя их в панике отшатнуться, не понимая, реально ли пламя. Дадли, рыкнув, словно раненый медведь, развернулся и обрушил свой зачарованный молот на врага, который подкрался к нему сзади, целясь в спину заклинанием. — Спасибо, Коянская! — крикнул он в ответ, вытирая пот со лба. — Не знаю, что бы мы без тебя делали. — Не время для любезностей, Дадли, — ответила та, принимая форму огромной белой кошки с девятью хвостами, сотканными из белоснежного пламени. — Нужно продержаться… Она взмахнула хвостами, создавая вихрь, который подхватил группу наступавших егерей и отбросил их далеко назад, прямо на острые пики разрушенной ограды, избавляя защитников от необходимости тратить на них силы. Затем, сменив обличье, она предстала в виде хрупкой девушки, которая, приложив палец к губам, призвала тишину, накрывшую небольшой участок поля боя. В этом кругу тишины враги теряли ориентацию, а защитники могли перевести дух, перегруппироваться и перевязать раненых. В какой-то момент Дадли заметил, что к ним приближается группа егерей, закованных в чёрные, блестящие в отсветах пламени доспехи. Они двигались быстро, слаженно и целеустремленно, явно намереваясь прорвать оборону и добраться до беззащитных студентов, прячущихся за спинами сражающихся. — Коянская, смотри! — крикнул Дадли, указывая на врагов. Коянская, приняв облик прекрасной девы, посмотрела в ту сторону, куда указывал Дадли. Её глаза сузились, а на лице появилось выражение сосредоточенности. — Не беспокойся, Дадли, — сказала она, и в её голосе, нежном и мелодичном, прозвучала сталь. — Я ими займусь. Она взмахнула рукой, и из её ладони вырвался поток радужного света. Свет окутал егерей, и те замерли на месте, словно парализованные, не в силах пошевелиться. А затем, к удивлению Дадли, егеря начали… танцевать. Они выделывали такие смешные и нелепые па, так неуклюже перебирали ногами, что Дадли не удержался от смеха. — Что… что ты с ними сделала? — спросил он, вытирая слёзы, выступившие от смеха. — Зачаровала, — ответила Коянская, хитро улыбаясь. — Теперь они будут танцевать, пока не упадут от изнеможения. Или пока я не решу их отпустить. — Ты просто чудо, Коянская, — сказал Дадли, с восхищением глядя на неё. — Настоящая волшебница. — Не забывай, ради чего мы сражаемся, Дадли, — сказала она, принимая серьёзный вид. — И будь осторожен. Не подставляйся под удар. — Я всегда начеку, Коянская, — ответил Дадли, сжимая рукоять молота. — А теперь, в бой! И они снова бросились в гущу сражения, плечом к плечу, как самые верные друзья и соратники, как жених и невеста, как муж и жена, защищая Колдовстворец от надвигающейся тьмы, не щадя себя, не думая о собственной жизни.

***

Драко Малфой, отбившись от основной группы наступавших, пробирался по коридорам полуразрушенного Колдовстворца, выискивая взглядом Гермиону. Его сердце бешено колотилось в груди, словно пойманная в клетку птица, а в голове пульсировала лишь одна мысль: «Только бы успеть! Только бы она была жива!». Он знал, что Гермиона где-то здесь, в этом охваченном пламенем аду, и что ей грозит смертельная опасность. Он сжимал в руке палочку, готовясь в любой момент вступить в бой. Его мантия, некогда символ принадлежности к аристократическому роду чистокровных волшебников, была изорвана и перепачкана кровью, своей и чужой. Его лицо, обычно надменное, холёное и холодное, сейчас выражало неприкрытый страх, но вместе с тем и решимость, отчаяние и надежду. Он должен был найти её. Он обещал. Обещал себе, обещал ей. Драко петлял по коридорам, разрушенным и полуразрушенным, уворачиваясь от летящих заклятий, уклоняясь от падающих обломков, пробираясь через дым и пламя, как сквозь оживший ночной кошмар. Он звал её, срывая голос, но ответом ему была лишь тишина, нарушаемая треском огня, грохотом обрушивающихся стен и яростными воплями сражающихся. Внезапно, почти на самой границе зоны видимости, он услышал крик, полный боли и отчаяния. Крик Гермионы. Не раздумывая, Драко, пришпорив себя, бросился на звук, петляя по коридорам, словно крыса, заблудившаяся в лабиринте. Вывернув из-за угла, он увидел Гермиону, прижатую к стене группой магов. Её палочка, бессильно выроненная из ослабевшей руки, валялась на полу, а сама она, с ужасом в глазах, смотрела на приближающихся врагов, не в силах пошевелиться. Это были не просто Пожиратели Смерти, с которыми Драко сражался бок о бок ещё несколько часов назад. Это были чудовища в человеческом обличье, те, кто перешёл на сторону Волдеморта, те, кто когда-то учился в Колдовстворце, а теперь пришёл его разрушать, убивать своих бывших товарищей, учителей, друзей. Их глаза горели холодным безумием, а улыбки искажались жестоким удовольствием от предстоящего убийства. — Ну что, Грейнджер, — прошипел один из них, высокий мужчина с жестоким, изборождённым шрамами лицом, главарь этой шайки, его голос звучал как скрежет ржавого металла. — Посмотрим, на что способна эта грязнокровка? Будет ли она кричать, когда её плоть начнёт тлеть под моими заклинаниями? Когда её кости треснут, как хрупкое стекло? Он сделал шаг вперёд, его палочка светилась зловещим красным светом, а в глазах танцевали отблески пламени. — Оставьте её в покое! — крикнул Драко, выбегая из-за угла и не раздумывая направляя палочку на предателей. Его голос дрожал от ярости и страха за Гермиону. Те обернулись, удивлённо уставившись на него, но их лица быстро исказились презрением и злобой. На мгновение показалось, что перед ними стоят не люди, а хищные звери, готовые разорвать свою добычу. — Малфой? — пробормотал один из них, не веря своим глазам. Его губы растянулись в жуткой ухмылке. — Ты что здесь делаешь, предатель? Решил присоединиться к своему дружку Поттеру? А может, ты просто решил умереть вместе со своей грязнокровкой? — Не твоё дело, — огрызнулся Драко, сжимая палочку так, что побелели костяшки пальцев. — Отойдите от неё, или пожалеете. Главарь рассмеялся, его смех был похож на скрежет железа о камень. Он медленно приблизился, словно играя с жертвой. — Ты нам угрожаешь? — оскалился он, его зубы блеснули в свете факелов. — Ты, ничтожество, предавшее своего хозяина? Ты, жалкий червь, посмевший бросить нам вызов? Знаешь, что мы делаем с предателями, Малфой? Мы выжигаем их души, пока они ещё живы. И знаешь, что самое приятное? Они кричат. Очень долго. Драко почувствовал, как холодный пот стекает по спине, но его голос остался твёрдым: — Я никогда не был его рабом! — выкрикнул он, чувствуя, как ярость застилает ему глаза. — И я не позволю вам причинить ей вред. Слышите? Никому из вас! — Да что ты можешь, сопляк? — захохотал один из предателей, делая ещё один шаг вперёд. Его лицо исказилось отвратительной гримасой. — Ты же жалок! Ты ничтожество! Ты даже не представляешь, что мы сделаем с тобой. Мы будем резать тебя медленно, кусочек за кусочком. А потом отдадим твои останки твоей мамочке. Если она вообще сможет узнать, что это ты. Но договорить он не успел. Драко, не в силах больше сдерживать гнев, опередил его, послав в него мощное заклинание, которое отбросило врага к стене, лишив того сознания. Завязалась ожесточённая схватка. Драко, хоть и был один против нескольких противников, сражался как одержимый, защищая Гермиону, не давая врагам ни единого шанса подобраться к ней. Он использовал весь свой арсенал заклинаний, как боевых, так и защитных, не давая врагам ни единого шанса подобраться к девушке. Он дрался не за себя, не за свою жизнь, а за неё, за ту, которую любил, которую предал, но которую всё ещё надеялся спасти. Внезапно, когда силы Драко были уже на исходе, а враги, казалось, вот-вот одержат верх, прямо над их головами раздался оглушительный рёв, и огромная, трёхголовая тень накрыла сражающихся, заставив всех невольно поднять глаза к небу. Сверху, прямо на предателей, обрушился поток пламени, не простого, а какого-то, почти осязаемого, испепеляя их на месте, превращая в обугленные остовы. — Что за?.. — начал было один из них, но не успел договорить, как его сразила метко пущенная Добрыней Никитичной секира, разрубив его надвое, словно гнилое полено. Добрыня, верхом на своём верном трёхглавом Змее Горыныче, спустилась на землю, приземлившись прямо посреди поля боя. Её длинные белые волосы развевались на ветру, а в глазах горел праведный гнев. Змей Горыныч, расправив крылья, нависал над поверженными врагами, готовый в любой момент снова испепелить любого, кто посмеет пошевелиться. — Не время стоять, — зычно сказала Добрыня, спрыгивая со Змея и осматривая поле боя. — Нужно уходить. Пока не поздно. — Но… — начал было Драко, указывая на Гермиону, лежащую без сознания на полу, но Добрыня прервала его. — Потом объяснишь, — сказала она, взмахивая рукой. — Сейчас главное — выбраться отсюда. Живыми. Она подошла к Гермионе, осторожно подняла её на руки и, взмахнув рукой, приказала Змею Горынычу следовать за ними. — Идём! — крикнула Добрыня, увлекая Драко за собой. — У нас мало времени! Они бежали по коридорам, разрушенным, заваленным обломками, прочь от эпицентра битвы, но враги, словно гончие псы, преследовали их по пятам. Внезапно из-за угла выскочил ещё один предатель, чудом уцелевший после атаки Змея Горыныча. Он был ранен, его мантия обгорела, а лицо исказилось от боли, ярости и жажды мести. — Вы никуда не уйдёте! — прохрипел он, с трудом поднимая палочку и направляя её на Драко. Его голос был хриплым, как будто он проглотил осколки стекла. В его глазах, налитых кровью, мелькнула вспышка злобы, когда он узнал бывшего Пожирателя Смерти, посмевшего предать Тёмного Лорда и перейти на сторону врага. — Ты заплатишь за измену, Малфой! — прошипел он, собирая остатки сил. — Ты умрёшь здесь, вместе со своей грязнокровкой! И знаешь, что самое приятное? Я сделаю это медленно. Чтобы ты видел, как она умирает. Чтобы ты слышал каждый её крик. Предатель выкрикнул заклинание, и из его палочки вырвался луч чёрного, как сама ночь, пламени, сотканного из тёмной, первобытной магии. Гермиона, до этого безвольно висевшая на руках у Добрыни, вдруг встрепенулась, словно очнувшись от забытья. Она, собрав последние силы, рванулась вперёд, закрывая собой Драко, который замер на месте, не в силах отвести взгляд от приближающегося сгустка тьмы. — Нет! — отчаянный крик Драко, полный боли и ужаса, огласил коридор. Но он оказался быстрее. Словно пробудившись от кошмара, Драко бросился вперёд, резко толкнув Гермиону в сторону. Заклятие ударило его прямо в грудь, прошивая тело жгучей болью. Удар был такой силы, что Драко отбросило назад, и он рухнул на пол, задыхаясь и хватая ртом воздух. — Драко! — Гермиона, спотыкаясь, бросилась к нему, её глаза расширились от ужаса. Она упала рядом с ним на колени, дрожащими руками пытаясь остановить кровь, которая уже начала пропитывать его одежду. — Нет… нет… только не ты! Драко попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Его лицо исказилось от боли, а дыхание становилось всё более прерывистым. Он смотрел на Гермиону, и в его взгляде читались тысячи невысказанных чувств: любовь, страх, сожаление. — Ты… дурак… — прошептала она, её голос дрожал, а слёзы текли по щекам, смешиваясь с каплями крови, которые брызнули ей на лицо. — Почему ты это сделал? Драко с трудом поднял руку и коснулся её лица, оставляя на её щеке следы своей крови. Его губы шевельнулись, и он произнёс одно-единственное слово: — Живи… Его рука безвольно упала, а глаза медленно закрылись. Гермиона схватила его за руку, будто пытаясь удержать, не дать ему уйти. Она прижалась лбом к его плечу, рыдая так, что её тело сотрясалось от каждого всхлипа. — Драко… пожалуйста… не уходи… — её голос был едва слышен, но в нём звенела такая боль, что даже предатель на мгновение замер, глядя на эту сцену. Внезапно она почувствовала, как чья-то сильная рука легла ей на плечо. Подняв голову, она увидела Добрыню. Её лицо было полно сочувствия, но в глазах читалась решимость. — Нужно идти, — сказала Добрыня, её голос был тих, но твёрд. — Мы ничего не можем сделать. Мы должны уходить, пока не поздно. Гермиона покачала головой, не в силах оторвать взгляд от безжизненного тела Драко. — Я не могу… я не могу его оставить… — Он умер, чтобы спасти тебя, — сказала Добрыня, её голос дрогнул, но она продолжала: — Разве ты хочешь, чтобы его жертва была напрасной? Мы должны жить. Ради него. Гермиона посмотрела на Драко, на его бледное лицо, которое теперь казалось таким спокойным, будто он просто уснул. Она осторожно провела рукой по его волосам, затем, с трудом сдерживая рыдания, закрыла его глаза. — Прости меня… — прошептала она, её голос был едва слышен. — Я… я тоже люблю тебя… Она медленно поднялась на ноги, всё ещё держа его руку, словно боясь разорвать последнюю связь между ними. Затем, сделав глубокий вдох, она повернулась к Добрыне. — Я готова, — сказала она, и в её голосе, хриплом от слёз, не было ни страха, ни отчаяния. Лишь решимость и тихая, едва уловимая грусть. Они двинулись вперёд, оставляя позади тело Драко, который принял удар, предназначенный ей. И хотя шаги их были тяжёлыми, в сердце Гермионы зародилась новая цель — жить. Жить ради него. Добрыня кивнула и, взмахнув рукой, приказала Змею Горынычу следовать за ними. Они двинулись дальше, прочь из руин Колдовстворца, навстречу неизвестному, туманному будущему, оставив позади не только разрушенную школу, но и частичку своей души.

***

На одной из немногих уцелевших башен Колдовстворца, среди хаоса и разрушения, Никола Тесла, сжимая в руках свой посох, напоминающий причудливый электротехнический прибор, продолжал отчаянно бороться, сдерживая натиск врага. Его седые волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь стояли дыбом, словно наэлектризованные, а в глазах, за стёклами круглых очков, сверкали молнии, отражая бушующую вокруг бурю. Он, словно дирижёр, управляющий невидимым оркестром, ловко манипулировал своими устройствами, расставленными на стенах школы. Эти хитроумные механизмы, созданные им самим, его гениальным умом, генерировали мощные электрические разряды, поражая нападавших. Каждый раз, когда очередная волна Пожирателей Смерти, егерей или наёмников приближалась к стенам, Тесла, с криком, полным ярости и отчаяния, активировал свои машины. Оглушительный треск разрывал воздух, и ослепительные зигзаги молний, извиваясь, словно живые, пронзали сгущающийся мрак, устремлялись вниз, поражая врагов. Ледяные стены Колдовстворца, покрытые тонкой коркой инея, служили отличным проводником, усиливая эффект и создавая вокруг башни смертоносное электрическое поле, превращая её в неприступный бастион. Тесла знал, что его усилий недостаточно, чтобы остановить врага, что это лишь временная мера, но он продолжал сражаться, работая на пределе своих возможностей, не щадя себя. Он вкладывал всю свою энергию, весь свой гений, всю свою душу в эти устройства, надеясь выиграть хоть немного времени для тех, кто ещё держался, кто ещё не утратил надежду, кто ещё сражался за жизнь, за будущее. — Ещё! — кричал он, вкладывая всю свою волю в заклинание, усиливающее разряд, в отчаянной попытке проредить ряды наступающих. — Ещё! Я не позволю вам осквернить это место! Не позволю вам уничтожить всё, что мне дорого! Его руки, испещрённые шрамами от ожогов, дрожали от напряжения, а по лицу, покрытому испариной, струился пот. Он чувствовал, как силы покидают его, как усталость свинцовой тяжестью наваливается на плечи, но не сдавался, продолжая посылать один разряд за другим, превращая башню, на которой он стоял, в настоящий бастион, крепость электрической мощи, неприступную цитадель, посылающую смерть и разрушение врагам. Внизу, среди руин, в самом сердце поверженного Колдовстворца, Гудако, со смартфоном в руках, пыталась координировать действия защитников, направляя немногочисленные уцелевшие отряды на самые опасные участки, туда, где враг яростнее всего рвался вперед. Её голос, усиленный магией, разносился над полем боя, перекрывая шум битвы, придавая сил и вселяя надежду в сердца сражающихся. — Маш, левее! — кричала она, указывая на группу Пожирателей Смерти, прорвавшихся через брешь в стене, образовавшуюся после попадания вражеского заклятия. — Там прорыв! Нужно закрыть брешь! Добрыня, прикрой нас сверху! Огонь по готовности! Рон, где ты? Нам нужна твоя помощь! Воздух! Маш, сражавшаяся в первых рядах, не раздумывая, бросилась туда, куда указала Гудако. Её огромный щит, казалось, был продолжением её самой, живым воплощением защиты, отражал бесчисленные заклятия и удары, защищая тех, кто укрывался за её спиной, тех, кто не мог сражаться, тех, кто нуждался в её защите. — За Рицуку! — кричала она, вкладывая в этот боевой клич всю свою боль, всю свою ярость, всю свою любовь. — За Колдовстворец! За тех, кто нам дорог! Несмотря на численное превосходство противника, несмотря на потери и боль, Маш не отступала, не сдавалась. Она понимала, что от неё сейчас зависит жизнь многих, что она — последняя линия обороны, щит, стоящий между жизнью и смертью, и не могла их подвести. Она не имела права их подводить. Но с каждой минутой сил становилось всё меньше. Маш чувствовала, как слабеет, как невыносимая боль, словно тысячи игл, пронзает всё её тело. Она знала, что Рицука, её любимый Мастер, где-то там, за гранью этого мира, между жизнью и смертью, угасает, и вместе с ним угасает и она, теряя последние крупицы сил. Но она не могла сдаться. Не сейчас. Не тогда, когда её помощь нужна больше всего, когда от неё зависят судьбы стольких людей. — Держись, Маш! — крикнула Гудако, подбегая к ней, видя, что силы оставляют её подругу. — Мы должны продержаться! Ради Рицуки! Ради всех нас! Ради тех, кто в нас верит! Гудако, хоть и не обладала силой Маш, старалась помочь, чем могла. Она использовала свои магические знания, чтобы создавать защитные барьеры, лечить раненых, поддерживать боевой дух защитников, вселять в них надежду, которой порой не хватало ей самой. Она знала, что сейчас не время для отчаяния, что нужно бороться до конца, даже если шансы на победу ничтожно малы, даже если надежды почти не осталось. Вдали от основного сражения, на вершине одной из полуразрушенных башен, словно бесстрастный наблюдатель, стоял Том Реддл. Он наблюдал за разворачивающейся внизу трагедией с холодным, отстранённым интересом, присущим истинному ученому. Его лицо, как всегда, было бесстрастным, словно застывшая маска, а в глазах, обычно холодных и безжизненных, не было ни тени сочувствия, ни капли жалости. Но сегодня, в этот страшный час, что-то было иначе. Впервые за всё время, проведённое в этом мире, в этом воплощении, Том Реддл испытывал сомнения, терзаемый противоречивыми чувствами. Он видел, как гибнут люди, как рушится всё то, что он когда-то знал и чем дорожил, пусть даже в глубине души. Он видел, как Волдеморт, ведомый слепой, безумной жаждой власти, уничтожает всё на своём пути, не щадя никого, даже собственных сторонников, не заботясь о последствиях. И Том Реддл, тот, кто когда-то мечтал о величии, о власти над миром, вдруг понял, что не хочет такой победы. Он не хотел править миром, построенном на костях и пепле, на лжи и предательстве. Не хотел быть повелителем руин, царём на пепелище. Он вспомнил слова Дамблдора, сказанные ему много лет назад: «Выбор, а не способности, определяет нашу сущность». И сейчас, стоя на краю пропасти, на пороге новой эры, Том Реддл сделал свой выбор. Трудный, неоднозначный, но единственно верный, по его мнению. Он закрыл глаза и сосредоточился, собирая всю свою магическую силу, концентрируя её в единый мощный поток. А затем, резко взмахнув рукой, он направил поток энергии в сторону сражающихся, туда, где кипела битва, где решалась судьба этого мира. Его заклинание, сотканное из чистой энергии, безымянное, но невероятно мощное, ударило по рядам Пожирателей Смерти, дезориентируя их, сбивая с ног, лишая сил и воли к сопротивлению. Это не было атакой, скорее, помощью, отчаянной попыткой дать защитникам Колдовстворца шанс на спасение, шанс выстоять, шанс на жизнь. Том Реддл понимал, что его действия не останутся незамеченными. Что Волдеморт, почуяв вмешательство, рано или поздно узнает о его предательстве, о его поступке. Но ему было всё равно. Он сделал свой выбор, и он не собирался отступать, не собирался сворачивать с избранного пути, чего бы ему это ни стоило.

***

На вершине холма, возвышающегося над полем битвы, словно два зловещих ворона, наблюдавших за пиршеством смерти, стояли Зокен Мато и Волдеморт. Они наблюдали за агонией Колдовстворца, за отчаянной борьбой его защитников, за медленным, но неотвратимым торжеством тьмы, и на их лицах играли довольные, предвкушающие улыбки. — Всё идёт по плану, — проскрипел Зокен, голос его напоминал скрип несмазанных петель, а сам он походил на высохший труп, по недоразумению ещё не преданный земле. Он с наслаждением потирал иссохшие руки, покрытые старческими пятнами. — Скоро этот мир будет наш. Скоро мы обретём то, что принадлежит нам по праву. — Да, старик, — ответил Волдеморт, устремив взгляд горящих красных глаз, в которых плясали языки адского пламени, на пылающую школу. — Скоро всё изменится. Наступит новая эра. Эра, где мы будем править, а они — пресмыкаться. Их торжество, однако, было недолгим, прерванное внезапным катаклизмом. Внезапно земля под ними содрогнулась, затряслась, словно живое существо, содрогающееся в предсмертной агонии, и из-под земли, прямо перед ними, вырвался столб чёрного, как сама ночь, пламени, обжигая не хуже драконьего огня. — Что за?.. — начал было Зокен, не в силах скрыть удивления, но не успел договорить, не успел понять, что происходит. Из пламени, сотканная из тьмы и ярости, появилась Королева Драко. Её глаза, обычно спокойные, меланхоличные и безразличные, сейчас пылали неистовым алым огнём, полным неконтролируемой ярости. Её длинные золотые волосы развевались на ветру, словно живые, а из-за спины, расправляясь во всю ширь, выросли огромные, перепончатые, как у дракона, крылья. Она преобразилась, стала больше, сильнее, яростнее. — Вы… — прошипела она, обращаясь к Зокену и Волдеморту, и голос её, искажённый яростью, звучал как рычание дикого зверя, готового разорвать свою жертву на части. — Вы разрушили всё! Вы отняли у меня всё! Её голос дрожал от гнева, и с каждым словом становился всё громче, пока не превратился в оглушительный рёв, сотрясающий сами основы мироздания. — Я отдал всё этому придурку Карии, — проскрипел Зокен, не в силах сдержать страх, охвативший его при виде преображённой Королевы Драко. — Это я дал ему силу, чтобы призвать тебя и управлять тобой. Это я стоял за его спиной и сделал тебя такой, какая ты есть! Ты должна быть благодарна мне! — Благодарна?! — взревела Королева Драко, и от её рёва содрогнулись земля и небо. — За то, что ты превратил Сакуру в чудовище?! За то, что ты отнимал у нее человечность?! За то, что ты заставил ее страдать?! Она больше не могла сдерживать свой гнев. Ярость, копившаяся в ней годами, веками, тысячелетиями, вырвалась наружу, подобно извержению вулкана, сметая всё на своём пути. Она вспомнила слова Карии, его жертву, его мольбу о защите слабых. И поняла, что не может, не имеет права бездействовать, пока эти двое, Волдеморт и Зокен, сеют смерть и разрушение. Семь голов Зверя, что дремали внутри неё, пробудились, почуяв час расплаты. Семь голов, семь глоток, способных поглотить само мироздание, издали оглушительный рёв, полный боли, ярости, первобытной мощи и неутолимой жажды мести. Рёв, способный разрушать горы и осушать моря. Королева Драко подняла свой огромный меч, и лезвие его, тускло поблескивавшее в отсветах пламени, на миг показалось чёрным, словно сама тьма сгустилась вокруг него, готовая обрушиться на врагов. — Я уничтожу вас, — прорычала она, и в её голосе звучала не просто угроза, а приговор, не подлежащий обжалованию. — Я уничтожу всё, что вам дорого! Я сотру вас в порошок! В этот момент что-то изменилось. Незримая связь, доселе тонко соединявшая Королеву Драко с Зокеном через погибшего Карию, оборвалась, словно тонкая, натянутая до предела нить, которую перерезали острым, как бритва, лезвием. Она больше не была связана его волей, не была его марионеткой, послушной игрушкой в руках старого чернокнижника. Она стала свободной. Но освобождение принесло не облегчение, не радость, а лишь ещё большую, неконтролируемую ярость. Она вспомнила всё. Боль, страдания, унижения. Всё, что ей пришлось пережить по вине Зокена, по вине Волдеморта, по вине этого жестокого, несправедливого мира. И теперь она жаждала мести. Жаждала крови. Жаждала справедливости, пусть даже в её, искажённом понимании. Её тело начало меняться, трансформироваться, преображаясь во что-то неведомое, во что-то ужасающее. Её белоснежные волосы почернели, на руках появились острые, как бритва, когти, а из-за спины выросли огромные, перепончатые, усеянные шипами крылья, способные поднять её над землёй. Она превращалась во что-то иное, не человека и не Слугу, а нечто большее, нечто первобытное, рождённое из самой тьмы, из боли и страданий, из гнева и отчаяния. Она стала Зверем, одним из семи Зверей Апокалипсиса, предвестником конца, орудием возмездия. — Я — не та, кем была, — пророкотал её голос, искажённый, усиленный магией, отдававшийся эхом в каждом уголке поля битвы, проникая в самые потаённые уголки души. — Я — то, чем стали вы все. Я — ваши грехи, ваши страхи, ваши страдания. Я — Зверь Апокалипсиса, и я пришла за вашими душами! Я пришла, чтобы покарать вас за всё зло, что вы причинили этому миру! Королева Драко, объятая неистовой яростью, подобная разбушевавшейся стихии, обрушилась на войска Волдеморта и Зокена. Её атака была подобна удару колоссального молота, удару самой судьбы, сметающей всё на своём пути. Она не просто сражалась — она переписывала реальность вокруг себя, подчиняя её своей воле, своему гневу, своему желанию уничтожить всё, что связано с мучителями Сакуры. Её драконьи головы изрыгали не только испепеляющее всё на своём пути пламя, но и потоки концентрированной тьмы, которые поглощали магию противников, лишая их сил и защиты, обрекая на мучительную смерть. Из семи пастей вырывались не просто языки пламени, а сгустки энергии, сотканной из первородной тьмы, взрывавшиеся с оглушительной силой, разнося в клочья вражеские ряды, превращая всё вокруг в выжженную пустошь. Одним взмахом своих огромных крыльев она создавала ураганные вихри, которые швыряли Пожирателей Смерти и егерей в воздух, как беспомощные щепки, ломая им кости и лишая воли к сопротивлению. Её острые, как бритва, когти разрывали плоть и броню, не оставляя врагам ни единого шанса на спасение, превращая их в кровавое месиво. Земля содрогалась под её поступью, словно живое существо, корчащееся в агонии, разверзаясь трещинами, из которых вырывались языки адского пламени и потоки обжигающей лавы, поглощавшие всё живое, не делая различий между своими и чужими. Её появление вызвало землетрясения, разрушавшие остатки строений, мосты и дороги, и обращавшие врагов в беспорядочное бегство. Но не только физическим разрушением сеяла ужас Королева Драко. Она, как Слуга класса Зверь, как порождение первородного хаоса, воздействовала на разум и души своих противников. Она пробуждала в них первобытные страхи, самые потаённые, самые глубокие кошмары, заставляя видеть ужасные видения из их прошлого, сводя с ума, лишая воли к сопротивлению и превращая в безвольных кукол. Пожиратели Смерти, столкнувшиеся с её взглядом, полным нечеловеческой ярости, начинали истошно кричать, хватаясь за головы, словно в тщетной попытке расколоть череп и выпустить наружу роящихся там демонов, порождённых их же собственными злодеяниями. Их тела корчились в конвульсиях, не в силах вынести столкновения с первозданным ужасом, а затем медленно рассыпались в прах, превращаясь в ничто. — Этот мир больше не ваш, — гремел её голос, усиленный магией, разносясь над полем битвы, проникая в каждый уголок, в каждую щёлочку, в каждую душу. — Он наш! Он принадлежит тем, кто страдал, тем, кто был унижен, тем, кто был убит! И я верну его нам! Несмотря на свою разрушительную мощь, несмотря на первобытную ярость, бушующую в её сердце, Королева Драко не забыла и о защите. Вокруг ещё сражающихся защитников Колдовстворца она воздвигла непроницаемый купол, сотканный из чистой энергии. Этот купол, переливающийся всеми цветами радуги, не только блокировал вражеские атаки, но и поглощал магическую энергию противника, подпитывая силу Королевы Драко, делая её ещё сильнее, ещё яростнее, ещё несокрушимее. Рицука, находясь в эпицентре бури, чувствовал, как слабеет. Поддержание Королевы Драко, Маш и Жанны Альтер в бою требовало колоссальных затрат магической энергии, к которым он, обычный человек, пусть и волей судьбы ставший Мастером, не был готов. Его тело дрожало, словно в лихорадке, а перед глазами всё плыло, расплываясь в разноцветные пятна. Он понимал, что ещё немного, и он упадёт, без сил, без сознания, выпустив из рук хрупкую нить контроля над ситуацией, над своими Слугами. Но он не мог сдаться. Не сейчас. Не тогда, когда на кону стоят жизни его друзей, судьба этого мира. Собрав последние силы, превозмогая боль, разрывающую его изнутри, Рицука направил поток энергии на поддержание защитного купола, созданного Королевой Драко. Он знал, что это, возможно, его последний бой, что он, скорее всего, не переживёт эту битву. Но он был готов пожертвовать собой ради тех, кто ему дорог, ради тех, кто в него верил, ради тех, кому он поклялся служить. — Простите меня, — прошептал он, закрывая глаза, чувствуя, как тьма подступает к нему, как сознание меркнет. — Я сделал всё, что мог… Я не смог вас защитить… Его тело обмякло, а рука, сжимавшая волшебную палочку, безвольно упала на землю, ударившись о камень. Рицука Фуджимару, последний Мастер из Халдеи, отдал свою жизнь, чтобы защитить тех, кто в него верил, тех, кто шёл за ним, тех, кого он любил.

***

В самый разгар битвы, когда казалось, что ничто уже не сможет изменить её ход, когда ярость Королевы Драко достигла своего апогея, небо над Колдовстворцем потемнело. Тяжёлые, свинцово-серые тучи, гонимые неестественным, завывающим ветром, собрались над полем боя, заслонив собой и без того тусклый, едва пробивающийся сквозь пелену дыма и гари свет. Внезапно раздался оглушительный рёв, от которого содрогнулась земля, а по телу прокатилась волна первобытного ужаса, парализуя волю и заставляя сердце биться в бешеном ритме. Из-за туч, разрывая их на части, словно когтями, вырвалось исполинское чудовище — чёрный, как сама ночь, как безлунная бездна, дракон. Его огромные крылья, перепончатые и изломанные, словно у гигантской летучей мыши, накрыли собой поле битвы, отбрасывая зловещую, удушающую тень. Из его пасти вырывалось не обычное пламя, а сгустки тьмы, живой, осязаемой тьмы, которая, казалось, поглощала сам свет, иссушала души и превращала всё, к чему прикасалась, в безжизненный прах. Это был Вортигерн, Дракон Бездны, древнее чудовище, порождение первозданного хаоса, пробуждённое тёмной магией Оберона. Его появление ознаменовало новый, ещё более ужасающий, ещё более кровавый этап битвы, несущий погибель всему живому. Вортигерн взревел, и от этого рёва, казалось, задрожал сам воздух, сама реальность. Он сделал круг над полем боя, а затем, сложив крылья, камнем рухнул вниз, приземлившись прямо в центре сражения, между войсками Волдеморта и защитниками Колдовстворца. Удар был такой силы, что земля разверзлась, поглотив десятки сражавшихся, как врагов, так и тех, кто оборонял школу, не успевших укрыться от исполинской туши. Дракон Бездны поднялся на задние лапы, возвышаясь над полем боя, словно живая гора, словно воплощение самой смерти. Его красные глаза, горящие адским пламенем, полные ненависти ко всему живому, оглядели поле битвы, выбирая новую жертву. Королева Драко, увидев Вортигерна, издала яростный клич, полный первобытной ярости, и бросилась на него, не желая уступать ни пяди земли, ни секунды времени. Она понимала, что этот дракон — не просто чудовище, а воплощение тьмы, стремящейся поглотить всё живое, всё светлое, всё, что ей дорого. Началась эпическая битва двух колоссов, двух воплощений первозданной мощи. Королева Драко, размахивая своим огромным мечом, наносила удары, способные расколоть гору, раскроить саму реальность. Вортигерн отвечал ей потоками тьмы, ударами хвоста, способного разрушать крепостные стены, и сокрушающими ударами лап, оставляющими глубокие борозды на теле земли. Земля дрожала от их поступи, сотрясаясь, словно в лихорадке, небо разрывали вспышки молний, порождённые их магией, и всполохи пламени, изрыгаемого драконами. Битва двух чудовищ была подобна схватке стихий, яростной, беспощадной, не на жизнь, а на смерть, где каждое мгновение могло стать последним. Они сражались среди руин Колдовстворца, не обращая внимания на остальных участников битвы, не замечая никого вокруг. Для них в этот момент существовали только они — два воплощения ярости, две стороны одной медали, две силы, столкнувшиеся в вечном противостоянии. Оберон, наблюдая за схваткой с высоты птичьего полёта, с вершины одной из полуразрушенных башен, удовлетворённо ухмылялся, наслаждаясь зрелищем. Его план, хитроумный, многоуровневый и жестокий, приводился в действие, разворачивался перед ним во всей своей красе, принося именно те плоды, которые он ожидал. Он намеренно столкнул двух могущественных существ, Королеву Драко и Вортигерна, чтобы они уничтожили друг друга, измотали, обескровили, расчистив ему путь к мировому господству, к абсолютной власти. — Пусть сражаются, — прошептал он, наблюдая за битвой, и в голосе его звучало нескрываемое злорадство. — Пусть уничтожают друг друга. А я тем временем займусь оставшимися. Он перевёл взгляд на Жанну д’Арк, которая, собрав последние силы, пыталась прорваться к Королеве Драко, чтобы помочь ей в битве с Вортигерном, поддержать её, но была остановлена превосходящими силами врага. — А ты, моя милая Жанна, станешь моим трофеем, — промурлыкал Оберон, облизывая губы в предвкушении. — Ты и твой драгоценный стяг. Какой прекрасный будет дуэт. Он щёлкнул пальцами, и к Жанне д’Арк, проигнорировав остальных, устремились тёмные фигуры — его верные слуги, готовые исполнить любой его приказ, даже самый безумный, самый жестокий. Внезапно, словно гром среди ясного неба, раздался клич Добрыни Никитич, полный ярости и решимости. Она, верхом на своём верном трёхглавом Змее Горыныче, вихрем ворвалась в битву между Королевой Драко и Вортигерном, не в силах оставаться в стороне, когда решалась судьба мира. — Не бывать по-твоему, исчадие тьмы! — прокричала она, направляя Змея Горыныча на Вортигерна. — Не позволю тебе осквернять землю русскую! Три головы Змея, изрыгая потоки пламени, не простого, а смешанного с молниями и какой-то первозданной силой, яростно атаковали Дракона Бездны, заставляя его отвлечься от Королевы Драко, переключить своё внимание на нового противника. Добрыня, воспользовавшись моментом, взмахнула своим богатырским мечом, целясь в шею Вортигерна, туда, где чешуя была не такой толстой. — За землю русскую! За Колдовстворец! — воскликнула она, вкладывая в удар всю свою силу, всю свою ненависть к врагу, всю свою любовь к родной земле. Её меч, зачарованный древней славянской магией, усиленный праведным гневом, оставил глубокую рану на шее дракона, из которой хлынула чёрная, как смоль, кровь, обжигая землю вокруг. Вортигерн взревел от боли и ярости, отшатнувшись от Добрыни. Он попытался атаковать её своим хвостом, но Змей Горыныч, ловко увернувшись, контратаковал, вцепившись зубами в крыло дракона, разрывая перепонки и не давая ему взлететь. Битва разгорелась с новой силой. Теперь уже не только Королева Драко, но и Добрыня со Змеем Горынычем сражались против Вортигерна, не давая ему ни минуты покоя, осыпая его ударами, ожогами, не давая опомниться. Оберон, видя, что его план рушится, что кто-то посмел вмешаться в его игру, нахмурился. Он не ожидал, что кто-то осмелится вмешаться в битву двух чудовищ, что у кого-то хватит безрассудства и отваги, чтобы бросить вызов самому Вортигерну. — Неужели придётся испачкать руки? — пробормотал он, с неудовольствием глядя на Добрыню, лихо орудующую мечом. Он уже собирался лично вступить в бой, спуститься с вершины башни и сокрушить дерзкую воительницу, как вдруг его внимание привлекло движение на краю поляны. Там, среди руин, он увидел Жанну Альтер. Она, тяжело раненная, обессиленная, пыталась подняться на ноги, сжимая в руке своё знамя, сотканное из тьмы и пламени. Улыбка вновь расцвела на лице Оберона. — А вот и мой приз, — прошептал он, облизнувшись. — Кажется, игра ещё не окончена. И удача снова на моей стороне. Он щёлкнул пальцами, и тёмные фигуры, окружившие Жанну д’Арк, оставив её, устремились к Жанне Альтер, почуяв исходящую от неё силу, словно акулы, учуявшие запах крови. — Займитесь ей, — приказал Оберон, указывая на Жанну Альтер. — А я пока развлекусь с этим богатырём. Он взмахнул рукой, и вокруг Добрыни и Змея Горыныча начали сгущаться тени, образуя непроницаемую сферу, отделяющую их от остального поля боя. — Посмотрим, на что ты способна, русская воительница, — проговорил Оберон, устремляясь вниз, навстречу Добрыне. Внезапно, когда битва, казалось, достигла своего пика, когда ярость и отчаяние сражающихся достигли предела, небо над Колдовстворцем, до этого момента затянутое тучами и дымом, прорезала яркая, ослепительная вспышка. Она была подобна молнии, но гораздо мощнее, гораздо ярче, и исходила она не сверху, а снизу, из-под земли. Раскаты грома, многократно отраженные от окружающих скал, многократно усиленные магией, сотрясая землю, прокатились по заснеженным равнинам, заглушая шум битвы, крики раненых и звон оружия. Этот звук был таким мощным, что, казалось, сама земля содрогается в предсмертной агонии, предвещая нечто ужасное, нечто, что невозможно остановить. Вслед за вспышкой и громом, земля задрожала. Сначала едва заметно, словно от поступи гиганта, а затем всё сильнее и сильнее, пока дрожь не превратилась в настоящее землетрясение. Ледяной панцирь, сковавший Ладожское озеро, покрылся трещинами, которые змеились во все стороны, расползаясь с пугающей быстротой. Среди защитников Колдовстворца, и без того измотанных битвой, поднялась паника. Они не понимали, что происходит, откуда исходит эта новая угроза, но инстинктивно чувствовали, что это нечто гораздо более страшное, чем всё, с чем им приходилось сталкиваться до этого. — Что происходит?! — крикнул Рон, с трудом удерживаясь на ногах. — Я не знаю, — ответила Гермиона, её лицо было бледным, а глаза широко раскрыты от ужаса. — Но мне это не нравится. Даже неустрашимая Мордред, и та, казалось, была смущена. Она оглядывалась по сторонам, пытаясь найти источник опасности, но вокруг был лишь хаос и разрушение. — Это Оберон, — сказала вдруг Артурия, глядя куда-то вдаль, поверх бушующего сражения. — Это его рук дело. — Но что он делает? — спросил Гарри, подходя к ней. — Боюсь, Гарри, — ответила Артурия, — что он пробудил нечто такое, что не в силах будет контролировать. Нечто, что уничтожит всех нас. И в этот момент земля содрогнулась с новой силой. Ледяной панцирь Ладоги не выдержал, и с оглушительным треском начал проваливаться, уходя под воду, увлекая за собой обломки скал, деревья, остатки разрушенных строений. На месте, где только что была твёрдая ледяная поверхность, образовалась огромная полынья, окружённая хаотичным нагромождением ледяных глыб. Вода в полынье бурлила, пенилась, словно в гигантском котле, а из глубины поднимался пар, окутывая всё вокруг густым, удушающим туманом. Защитники Колдовстворца, затаив дыхание, смотрели на это зрелище, не в силах поверить своим глазам. Они чувствовали, как страх, первобытный, животный, сковывает их сердца, парализует волю. Внезапно из полыньи поднялся столб воды, высотой в несколько десятков метров. Он на мгновение замер в воздухе, а затем обрушился вниз, поднимая тучи брызг и осколков льда. Земля снова содрогнулась, и из воды, медленно, величественно, начали подниматься две огромные руки. Они были настолько большими, что могли бы с лёгкостью обхватить целое здание. Их кожа, казалось, была соткана из самой тьмы, мерцающей и переливающейся, а на пальцах поблескивали огромные, острые когти. Руки, поднимаясь всё выше и выше, крушили всё на своем пути, давя, сминая, превращая в бесформенную массу и людей, и обломки зданий, и остатки боевых машин. — Что… что это? — прошептал Рон, не в силах отвести взгляд от этого ужасающего зрелища. — Это… — начала было Гермиона, но её голос прервался, не в силах вымолвить ни слова. Из воды, вслед за руками, начали медленно, словно нехотя, подниматься два огромных, изогнутых рога, похожие на рога исполинского тура. Они были настолько большими, что, казалось, подпирали собой само небо. Затем из воды показалась голова. Огромная, прекрасная в своём ужасающем величии, голова женщины с миловидными, но сейчас искаженными яростью чертами лица. Её длинные, волнистые волосы, цвета морской волны, развевались на ветру, словно живые, а глаза, огромные, миндалевидные, горели нездешним огнём, огнём творения и разрушения одновременно. Это была Тиамат, Первозданная Мать, Богиня-Мать всего сущего, прародительница богов и людей, пробудившаяся от векового сна. Она поднималась из глубин Ладожского озера, и её появление сопровождалось не только землетрясением и цунами, но и настоящим хаосом, разверзшейся бездной, извержением первобытной силы. Она поднималась всё выше и выше, пока, наконец, не предстала перед изумлёнными зрителями во всём своём ужасающем великолепии. Её рост достигал свыше шестидесяти метров, а, возможно, и больше, и она возвышалась над полем битвы, словно живая гора, затмевая собой солнце, закрывая собой полнеба. Её тело, покрытое чешуёй, переливалось всеми цветами радуги, от нежно-голубого до тёмно-фиолетового, а из-за спины росли огромные, перепончатые крылья, способные, казалось, поднять её над землёй. Но сейчас эти крылья были сложены, безвольно свисая вдоль тела, словно подчёркивая исполинскую мощь и незыблемость их обладательницы. Тиамат стояла неподвижно, возвышаясь над полем битвы, словно древний идол, и лишь её глаза, полные первобытной ярости, медленно обводили руины Колдовстворца, испепеляя взглядом остатки зданий, уничтожая всё, что попадётся на глаза. Защитники школы, поражённые её появлением, застыли на месте, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от этого ужасающего зрелища. Они не могли поверить в то, что видят, не могли осознать, что это не сон, не морок, а реальность. Даже самые храбрые, самые отчаянные из них, те, кто не дрогнул перед лицом смерти, сейчас стояли, охваченные первобытным ужасом, не в силах вымолвить ни слова. — Что… что это такое? — прошептал Рон, бледный как полотно, сжимая в руке палочку, ставшую вдруг бесполезной игрушкой. — Это… это Тиамат, — ответила Гермиона, её голос дрожал. — Первозданная Мать… Богиня… — Богиня? — переспросил Дадли, не веря своим ушам. — Но как… почему… — Она пробудилась, — сказала Артурия, стоя рядом с Гарри. — Её гнев обрушился на этот мир. — Но почему? — спросил Гарри, не сводя глаз с Тиамат. — Что мы сделали? — Мы нарушили баланс, — ответила Артурия. — Своими войнами, своей ненавистью, своим стремлением к разрушению. Мы сами пробудили её. — Что же нам делать? — спросила Гудако, её голос дрожал от страха. — Я не знаю, — честно ответила Артурия. — Я не знаю, как остановить первозданную силу. Среди воцарившейся тишины раздался голос Мордред: — Остановить? А зачем? Пусть эта тварь уничтожит их всех. Всех, кто принёс нам столько боли. — Мордред, что ты такое говоришь? — воскликнул Рон, с ужасом глядя на неё. — Там же… там же люди! — Люди? — Мордред горько усмехнулась. — А разве они были к нам милосердны? Разве они щадили нас? Нет. Так почему мы должны щадить их? — Потому что мы не такие, как они! — сказала Гермиона, с трудом сдерживая слёзы. — Мы не можем уподобляться им. — А что ты предлагаешь? — спросила Мордред, с вызовом глядя на Гермиону. — Сдаться на милость этой… богине? — Мы должны бороться, — сказал Гарри, сжимая кулаки. — Должны найти способ остановить её. — Как? — спросила Мордред. — Как ты собираешься остановить существо, которое старше самого мира? — Я не знаю, — ответил Гарри. — Но мы должны попытаться. Мы не можем просто сидеть и ждать, пока она уничтожит всё вокруг. — Гарри прав, — сказала Артурия. — Мы должны действовать. Она посмотрела на Тиамат, и в её глазах, обычно холодных и спокойных, мелькнул страх. Но это был не страх смерти, а страх за тех, кто был ей дорог, за тех, кого она поклялась защищать. — Что мы можем сделать? — спросила Маш, сжимая свой щит. — Она же… неуязвима. — Нет ничего неуязвимого, — сказала Добрыня, выходя вперёд. — Даже у богов есть свои слабости. — Но какие? — спросил Дадли, с тревогой глядя на исполинскую фигуру Тиамат. — Как нам их найти? — Я не знаю, — ответила Добрыня. — Но мы должны попытаться. Мы должны сражаться. За себя, за своих друзей, за этот мир. Внезапно, словно услышав её слова, Тиамат опустила голову и посмотрела на них. Её взгляд, полный первобытной ярости, остановился на группе защитников. А затем ее губы отверзлись, и раздался рёв, от которого содрогнулись земля и небо. Рёв, полный боли, гнева и… мольбы?