Гарри Поттер и Святой Грааль

Колдовстворец умирал. Его древние стены, что веками стояли нерушимо, словно стражи северных ветров, теперь трещали и рушились под натиском первозданной мощи. Камень, пропитанный магией поколений, крошился, как сухая глина, и падал в бурлящие воды Ладожского озера, вздымающиеся в яростных волнах. Воздух гудел от напряжения — густой, пропахший озоном и гарью, он обжигал лёгкие с каждым вдохом. Небо над крепостью, некогда ясное и холодное, теперь было затянуто чёрными тучами, из которых изредка вырывались багровые молнии, будто само мироздание оплакивало этот конец. Гарри Поттер стоял на краю разрушенного двора, его ботинки скользили по мокрой от крови и воды земле. В руке он сжимал палочку — верный ясень с пером феникса, но сейчас она казалась ему лишь хрупкой веточкой против того, что надвигалось. Вокруг него бушевал хаос: крики раненых, звон стали, треск заклинаний, что разрывали воздух, как раскаты грома. Он чувствовал, как дрожь пробегает по телу — не от холода, а от осознания, что это может быть их последняя битва. Но сдаваться было нельзя. Не сейчас. Не после всего, через что они прошли. — Мы не сдадимся! Не сейчас! — вырвалось из его горла, хриплое, почти сорванное криком, но полное упрямой решимости. Его голос потонул в рёве ветра и грохоте падающих стен, но он знал, что его услышали те, кто был рядом. Те, кто ещё держался. Жанна Альтер стояла в шаге от него, её высокая фигура — тёмный силуэт на фоне пылающих руин. Её чёрные доспехи были покрыты копотью и вмятинами, а из-под шлема выбивались пряди пепельных волос, слипшиеся от пота и крови. В руках она сжимала свой меч — длинный, с тонким остро заточенным лезвием, что казалось выкованным из самой тьмы. Она резко вонзила его в грудь очередного Пожирателя Смерти, чья маска треснула под ударом, обнажая перекошенное от ужаса лицо. Кровь брызнула на её броню, но Жанна даже не моргнула. Она выдернула оружие с хрустом, и тело рухнуло к её ногам, присоединившись к другим, что устилали двор. Её взгляд — горящий, яростный, как угли в костре — скользнул к Гарри. В нём было что-то ещё, помимо привычной злобы и презрения. Нежность? Нет, не совсем. Скорее, молчаливое признание, которое она никогда не озвучит. Она оскалилась, её голос прорезал шум битвы, высокий и резкий: — Тогда держись меня, Поттер! Или сгинь здесь, как слабак! Эти слова ударили его, как пощёчина, но в то же время влили в него новый огонь. Он стиснул палочку сильнее, чувствуя, как тепло её магии пульсирует в ладони. Жанна была рядом — живая, настоящая, несмотря на весь этот ад. И пока она стояла с ним, он не мог позволить себе упасть. Их связь — не выраженная словами, но выкованная в боях — стала для него якорем в этом море хаоса. Вокруг них битва кипела с дикой яростью. Артурия Пендрагон, чьи золотые волосы трепал жестокий ветер, сражалась неподалёку, её Экскалибур сиял даже в этом мраке. Она двигалась с грацией танцора и силой воина, отражая заклинания Пожирателей Смерти и разрубая их чёрные мантии. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах горела стальная решимость — она знала, что отступать некуда. Рядом с ней Мордред, чью броню покрывали вмятины, орудовала мечом с дикой яростью, крича что-то неразборчивое, пока её меч разрубал врагов пополам. Добрыня Никитич верхом на Змее Горыныче носилась над полем боя, её богатырский меч сверкал в отблесках пламени. Три головы её верного зверя изрыгали огонь, испепеляя группы врагов, что пытались прорваться к главным воротам. Её голос, звонкий и властный, раздавался над шумом: — Держитесь, други! Не дадим им пройти! Но даже её сила казалась каплей против волны, что надвигалась. Ладожское озеро, обычно спокойное и холодное, теперь кипело, словно котёл. Волны, поднятые гневом Тиамат, обрушивались на берег, смывая тела павших и остатки баррикад. Вода была тёмной, почти чёрной, с золотыми искрами ихора, что смешивался с ней. От этого зрелища у Гарри сжималось сердце — он знал, что Тиамат уже близко, и её приход означал конец. С холма, возвышавшегося над полем боя, Волдеморт и Зокен наблюдали за разрушением. Зокен стоял, опираясь на трость, его костлявые пальцы дрожали не то от старости, не то от страха. Его мутные глаза, изъеденные временем, неотрывно следили за тенью Тиамат, что маячила на горизонте. Он повернулся к Волдеморту, его голос был низким, с ноткой тревоги: — Том, она не твоя кукла. Она нас погубит. Ты не видишь, что она делает? Волдеморт стоял неподвижно, его чёрный плащ развевался на ветру, словно крылья ворона. Его змеиное лицо искривилось в холодной усмешке, а красные глаза сверкали маниакальной уверенностью. Он медленно повернул голову к Зокену, его голос был гладким, как яд: — Она верит мне, старик. Пока она верит — она моя. Её гнев — это дар, который я направлю на наших врагов. И когда всё закончится, этот мир будет у моих ног. Зокен сжал губы в тонкую линию, его пальцы побелели на трости. Он хотел возразить, но что-то в тоне Волдеморта — в этой абсолютной, пугающей уверенности — заставило его замолчать. Он отвернулся, глядя на поле боя, где тень Тиамат становилась всё ближе, и в его груди шевельнулся холодный ком сомнения. Он знал, что Волдеморт играет с огнём, но не мог ничего сделать, кроме как ждать, чем это закончится. Гарри ощутил, как земля под ногами дрогнула сильнее. Он поднял взгляд к небу — там, среди чёрных туч, мелькнула исполинская фигура. Тиамат. Её силуэт был нечётким, но от одного её присутствия воздух стал тяжелее, словно пропитался первобытным ужасом. Её рёв — низкий, вибрирующий, как раскаты далёкого грома — прокатился над Колдовстворцем, заставляя сердца замирать.Жанна рядом с ним напряглась, её пальцы сжались на копье. Она бросила на Гарри быстрый взгляд, её голос был резким, но в нём мелькнула тень тревоги: — Готовься, Поттер. Это не просто враг. Это конец. Гарри кивнул, его горло пересохло. Он не знал, что ответить, но её присутствие — грубое, непреклонное, живое — дало ему силы. Он шагнул ближе к ней, их плечи почти соприкоснулись, и в этот момент он понял: пока они вместе, у них есть шанс. Пусть маленький, пусть почти призрачный, но шанс. Земля выла. Не стонала жалко, нет — она выла, как раненый зверь, раздирая барабанные перепонки воплем, полным первобытной боли. Воздух вокруг Колдовстворца — густой, наэлектризованный, вонял озоном, словно после мощного разряда, а камень, веками хранивший тайны школы, плавился, как проклятое мороженое в пекле июля. Это был не просто катаклизм, не просто землетрясение — это был крик рождения нового бога, чье появление в этом мире означало лишь одно: смерть. Веки Тиамат — непомерные, как гранитные плиты, вздрогнули, разверзлись, являя миру нечто, что не могло принадлежать этому измерению. Небо над руинами школы — треснуло, как переспелый плод, обнажая зияющую черноту, и из разлома, словно осколки черного зеркала, посыпались искры и тени иных реальностей, иных миров, иных возможностей — все, что было потеряно, и все, что никогда не сбудется. Мир трещал по швам, распадался на части, и имя этому апокалипсису — Тиамат. «Лааааа…» — звук, вырвавшийся из ее гортани, не был просто воем. Это была симфония конца, реквием по всему живому, что когда-либо существовало, песня аннигиляции, проникавшая в самую ткань бытия. Кровь в жилах защитников — мгновенно заледенела, сковывая ужасом, а разум начал рассыпаться на части, теряя связь с реальностью. Стекла в уцелевших окнах — словно под действием черной магии, превратились в жидкое серебро, стекающее вниз, птицы замерли в полете, застыв в воздухе, словно навеки вмурованные в янтарь. Воспоминания — утекали сквозь пальцы, как вода, растворяясь в небытии: Гарри вдруг понял, что не может вспомнить оттенок синего в глазах Дамблдора, Гермиона лихорадочно пыталась вызвать в памяти простейшие заклинания, но слова рассыпались пеплом, не желая складываться в формулы. Гермиона, мертвенно-бледная, словно призрак, сплюнула кровь, хлынувшую из носа, и прохрипела, глядя на расползающуюся катастрофу: — Это не просто конец света, Гарри… Это… аннигиляция. Самого… понятия… существования… Тиамат, закончив свой скорбный, но в то же время пугающий рёв-песнь «Лааааа…», медленно опустила голову, и её взгляд, полный первобытной ярости и неизбывной тоски, остановился на жалкой кучке выживших защитников Колдовстворца. Эти крошечные существа, копошащиеся у её ног, посмели бросить ей вызов, посмели причинить ей боль. Она видела перед собой не просто людей, а своих детей, своих заблудших детей, которые забыли о гармонии, забыли о законах природы, забыли о том, что такое настоящая жизнь. Они погрязли в войнах, в ненависти, в разрушении, и теперь пришло время расплаты. Тень Тиамат накрыла Колдовстворец, словно саван, и её исполинская рука поднялась над руинами, готовая обрушить окончательный удар. Её когти, длинные, как башни, сверкали золотым ихором, капли которого падали в озеро, шипя и растворяясь в воде, словно кислота. Земля под её ногами трескалась, из разломов поднимался пар, а воздух дрожал от низкого гула её дыхания — древнего, первозданного, полного боли и ярости, что копились тысячелетиями. В этот момент она была не просто богиней — она была стихией, что не различает правых и виноватых, союзников и врагов. Гудако стояла перед ней, её хрупкая фигура казалась песчинкой против этой горы плоти и гнева. Её одежда была изорвана, кровь сочилась из раны на плече, а волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь липли к лицу, пропитанные потом и грязью. Но в её глазах горел огонь — не слепая ярость, как у Жанны, и не холодная решимость, как у Артурии, а отчаянная, почти детская надежда. Она знала, что Рицука погиб, пытаясь остановить это чудовище в прошлой схватке, и теперь её сердце разрывалось между горем и долгом. Она сделала шаг вперёд, её ботинки хлюпали по лужам смешанной крови и воды, и её голос, дрожащий, но громкий, прорезал шум битвы: — Тиамат, послушай меня! Мы не хотим войны! Ты обманута — Волдеморт использует тебя! Ты не должна это делать! Слова вырвались из неё, как мольба, как крик души, обращённый не только к богине, но и к самой себе — к той части, что всё ещё верила в возможность мира. Она вытянула руки вперёд, ладони раскрыты, словно предлагая не оружие, а понимание. Её голос дрожал, слёзы катились по щекам, оставляя светлые дорожки на покрытом сажей лице. Она видела, как тень Тиамат накрывает её, как когти богини застыли в воздухе, и на миг — всего на один краткий, хрупкий миг — ей показалось, что она достучалась. Тиамат замерла. Её огромные глаза, глубокие, как бездны океана, встретились с взглядом Гудако. В них не было ни злобы, ни презрения — только бесконечная скорбь, что отражалась в каждой слезе, падавшей с её век. Огромные капли, размером с человеческий рост, ударялись о землю, превращаясь в лужицы чистой, прозрачной воды, что сверкала в отблесках огня. Её рёв затих, сменившись низким, почти жалобным стоном — звуком, что проникал в кости, заставляя сердца сжиматься. На миг показалось, что она слушает, что слова Гудако пробились сквозь пелену её гнева, напомнив ей о чём-то давно забытом — о любви, о детях, которых она когда-то создала. Но затем её взгляд потемнел. Скорбь уступила место ярости, древней, как само время. Её губы дрогнули, и из её горла вырвался звук, что не был ни словом, ни криком — нечто среднее, первобытное и ужасающее: — Лаааа… Этот рёв прокатился над полем боя, как волна, заставляя всех — героев, врагов, даже саму землю — дрожать. Воздух сгустился, стал вязким, словно пропитался её болью, и Гудако пошатнулась, чувствуя, как её колени подгибаются под этим грузом. Она упала на одно колено, её руки дрожали, но она не отводила взгляда от Тиамат, шепча сквозь слёзы: — Пожалуйста… не надо… В этот момент Маш, сражавшаяся неподалёку, услышала крик Гудако. Её щит отбил очередное заклинание, и она обернулась, её фиолетовые волосы развевались на ветру. Её взгляд скользнул по руинам — и замер. Среди обломков, в тени рухнувшей стены, лежало тело. Неподвижное, хрупкое, знакомое до боли. Её дыхание перехватило, сердце сжалось, как в тисках. Она бросила щит, не заботясь о битве, и побежала. Её ноги скользили по мокрой земле, а голос сорвался в крик: — Рицука! Она рухнула на колени перед ним, её руки дрожали, когда она коснулась его лица. Он лежал там, среди камней и грязи, его глаза закрыты, а лицо спокойно, словно он просто уснул после долгого дня. Но его кожа была холодной, как лёд Ладоги, и его грудь не поднималась. Маш задрожала, её пальцы гладили его щёки, спутанные волосы, словно она могла разбудить его этим прикосновением. Слёзы хлынули из её глаз, горячие и обжигающие, падая на его лицо, смешиваясь с грязью. — Ты обещал… ты обещал остаться со мной… — её голос был тихим, разбитым, полным такой боли, что казалось, она сама сейчас рассыплется на части. Её грудь сотрясалась от рыданий, она прижала его руку к своей щеке, словно пытаясь сохранить тепло, которого уже не было. Вокруг неё мир рушился — крики, взрывы, рёв Тиамат, — но всё это стало далёким, нереальным. Для Маш существовал только он — её Мастер, её свет, её причина жить. Она наклонилась, её лоб коснулся его, и она шептала, задыхаясь: — Почему… почему ты оставил меня? Я не готова… я не могу без тебя… Гудако, увидев это, бросилась к ней. Её собственные слёзы текли неудержимо, но она стиснула зубы, подавляя рыдания. Она упала рядом с Маш, обнимая её, её руки крепко сжали плечи девушки, словно пытаясь удержать её от падения в пропасть отчаяния. Её голос сорвался, но она заставила себя говорить: — Маш… он спас нас. Он отдал всё, чтобы дать нам шанс. Мы должны жить ради него. Мы должны… Последние слова утонули в её собственных всхлипах, но она не отпускала Маш, прижимая её к себе, чувствуя, как её дрожь передаётся ей самой. Маш не отвечала. Её пальцы всё ещё сжимали руку Рицуки, её слёзы капали на его лицо, оставляя чистые полосы на покрытой пылью коже. Она не могла отпустить его — не сейчас, не в этот момент, когда мир вокруг рушился, а её душа разрывалась на куски. Но в глубине её сознания, сквозь пелену горя, пробивалась мысль — он бы хотел, чтобы она продолжала. Чтобы она защищала. И эта мысль, слабая, как тень свечи в бурю, заставила её сжать кулаки. Тиамат, не вняв мольбам Гудако, двинулась вперёд. Её когти опустились, раскалывая землю, и волны озера хлынули на берег, смывая всё на своём пути. Её слёзы продолжали падать, но её гнев был сильнее — гнев матери, чьи дети забыли её, предали её. Гудако подняла взгляд, её лицо было мокрым от слёз, но в нём загорелась новая искра — не надежда, а упрямство. Она шепнула, почти себе самой: — Я найду способ… я докажу тебе, что мы не такие… Маш медленно подняла голову, её глаза, полные слёз, встретились с глазами Гудако. Она не сказала ни слова, но её рука сжала щит, лежавший рядом. Ради него. Ради Рицуки. Одним плавным, но исполненным нескрываемой мощи движением своей огромной руки, Тиамат смела остатки стен Колдовстворца, превращая их в пыль, в ничто. Некогда величественная школа магии, символ знаний, надежды и веры в будущее, исчезла в одно мгновение, погребённая под ударом первозданной силы, словно её никогда и не было. Землетрясение, вызванное её пробуждением и усиленное её гневом, многократно усилилось. Земля разверзлась, разламываясь на части, поглощая в своих недрах как Пожирателей Смерти, так и защитников Колдовстворца, не делая различий между своими и чужими, между правыми и виноватыми. Огромные волны цунами, поднятые её яростью, с рёвом обрушились на берег, смывая всё на своём пути, неся смерть и разрушение, стирая с лица земли всё, что было создано руками человека. — Вы забыли, — пророкотал её голос, и от этого звука, казалось, содрогнулись сами основы мироздания. — Вы забыли, кто вы такие. Вы забыли, откуда вы пришли. Вы забыли, что такое жизнь. Она подняла свою огромную ладонь, и в ней начал формироваться сгусток энергии, переливающийся всеми цветами радуги. Этот сгусток, казалось, впитывал в себя саму сущность мироздания, концентрируя в себе силу, способную уничтожить целый мир. — И теперь, — продолжила она, — вы заплатите за свои грехи. Вы заплатите за свою забывчивость. Вы заплатите за свою жестокость. Защитники Колдовстворца, видя, как Тиамат готовится нанести новый удар, поняли, что это конец. Что у них нет шансов против первозданной мощи, против гнева самой природы. — Что же нам делать? — прошептала Гудако, её голос дрожал от страха, но в глазах ещё теплилась искра надежды, упрямое, отчаянное нежелание сдаваться. — Мы не можем… мы не должны сдаваться. Не сейчас. — Мы… мы должны сражаться, — ответил Гарри, сжимая в руке палочку, ставшую вдруг бесполезной игрушкой. Он понимал, что это безумие, что у них нет ни единого шанса против Тиамат, но он не мог просто стоять и смотреть, как она уничтожает всё вокруг. — Мы должны… мы должны хотя бы попытаться. — Попытаться? — горько усмехнулась Мордред. — Попытаться что? Остановить её словами? Или, может, ты думаешь, что твоя палочка поможет? — Я не знаю, — честно ответил Гарри. — Но мы не можем просто сдаться. Не можем… — Гарри прав, — сказала Артурия, выступая вперёд. — Мы должны бороться. До последнего вздоха. Даже если у нас нет шансов на победу. Она посмотрела на Тиамат, и в её глазах, обычно холодных и спокойных, сейчас отражался не страх, а решимость. Решимость сражаться, несмотря ни на что. — Но как? — спросила Маш, сжимая свой огромный щит, готовая в любой момент броситься на защиту своих друзей. — Она же… она неуязвима. Мы ничего не сможем ей сделать. — Нет ничего неуязвимого, — возразила Добрыня Никитич, стоя рядом с Маш. Её голос, обычно звонкий и весёлый, сейчас звучал хрипло и напряжённо. — Даже у богов есть свои слабости. Даже у самых могущественных существ есть уязвимые места. — Но где? — спросил Дадли, с тревогой глядя на исполинскую фигуру Тиамат, на её огромные когти, на её горящие яростью глаза. — Где её слабое место? — Я не знаю, — ответила Добрыня. — Но мы должны искать. Мы должны найти его. Иначе… иначе нам всем конец. — Она… она плачет, — вдруг сказала Гермиона, указывая на Тиамат. И действительно, из глаз Тиамат, огромных, как озёра, текли слёзы. Огромные, размером с человеческий рост, капли падали на землю, превращаясь в лужицы чистой, прозрачной воды. — Что это значит? — спросил Рон, с удивлением и недоумением глядя на плачущую богиню. — Почему она плачет? — Я не знаю, — ответила Гермиона, пытаясь найти объяснение этому странному явлению. — Но, возможно… возможно, это наш шанс. Возможно, в ней ещё осталось что-то… что-то человеческое. — Человеческое? — переспросил Гарри. — Ты думаешь, мы можем достучаться до неё? — Я не знаю, — повторила Гермиона. — Но мы должны попытаться. Мы должны сделать хоть что-нибудь. Несмотря на всю безнадёжность ситуации, несмотря на понимание того, что они, скорее всего, погибнут, защитники Колдовстворца не сдались. Они решили сражаться до конца, до последнего вздоха, до последнего удара сердца. Поле боя превратилось в ад. Огонь лизал остатки стен Колдовстворца, дым поднимался к небу густыми чёрными клубами, смешиваясь с запахом крови и палёного камня. Земля под ногами дрожала, как живое существо, разрываемое на части яростью тех, кто сражался за её судьбу. Среди этого хаоса Королева Драко стояла, её огромная фигура возвышалась над руинами, как воплощение древнего ужаса. Её семь голов, увенчанных шипами и горящими глазами, извивались в воздухе, каждая изрыгала пламя, тьму или потоки ядовитого дыма. Её чешуя, некогда сияющая золотом, теперь была покрыта трещинами и пятнами ихора, но это не умаляло её мощи — наоборот, делало её ещё более пугающей, как раненого зверя, что бьётся до последнего вздоха. Она видела тело Рицуки, лежащее среди обломков, видела слёзы Маш и мольбу Гудако. И это стало последней каплей. Её связь с Рицукой, что держала её в подчинении, лопнула, как истёртая нить. Она больше не была Слугой, не была инструментом в руках какого-либо мага. Она была Зверем Апокалипсиса, воплощением боли и гнева человечества, что копились веками. Её голос, многоголосый, резонирующий, как хор демонов, разорвал воздух: — Вы забыли меня… забыли свой долг! Слова гремели, как буря, сотрясая само мироздание. Она подняла свои головы к небу, и из её пастей вырвались потоки огня — не просто пламя, а живая стихия, что пожирала всё на своём пути. Огненные волны обрушились на армию Волдеморта, что наступала с востока. Пожиратели Смерти, их чёрные мантии развевались, как флаги смерти, кричали, пытаясь укрыться за щитами заклинаний, но магия таяла под этим жаром, как воск под солнцем. Их тела вспыхивали, словно факелы, и падали в грязь, оставляя за собой лишь пепел и запах горелой плоти. Магловские прислужники, с их грубыми орудиями и слепой верой в Темного Лорда, не успевали даже закричать — их броня плавилась, а кости рассыпались в пыль. Но её гнев был слеп. Огонь не различал врагов и союзников. Волны пламени лизнули баррикады защитников, испепеляя тех, кто не успел укрыться. Студенты Колдовстворца, ещё державшие оборону, кричали, их голоса тонули в рёве стихии. Один из них, мальчишка с растрёпанными волосами и сломанной палочкой, попытался бежать, но пламя настигло его, и его силуэт исчез в ослепительной вспышке. Королева Драко не замечала этого — её разум был поглощён яростью, её сердце — болью тысячелетий. Добрыня Никитич, парящая над полем на своём Змее Горыныче, увидела это безумие. Её лицо, обычно суровое и спокойное, исказилось от ужаса. Она направила своего зверя вниз, её длинные волосы развевались, как знамя, а голос, звонкий и властный, прорезал хаос: — Остановись! Ты всех убьёшь! Своих и чужих! Змей Горыныч изрыгнул струи пламени в сторону Королевы Драко, не чтобы ранить, а чтобы отвлечь. Огонь ударил в её бок, оставив чёрный след на чешуе, но она даже не дрогнула. Её головы повернулись к Добрыне, и в их глазах мелькнула тень узнавания — но не больше. Она взмахнула хвостом, и ударная волна отбросила Горыныча назад, заставив Добрыню вцепиться в поводья, чтобы не упасть. В этот момент из теней руин вышел Том Реддл — не Волдеморт, а его светлый двойник из параллельной реальности. Его тёмные волосы были растрёпаны, мантия порвана, но в его серых глазах горела решимость, смешанная с чем-то более глубоким — любовью, что он не смел назвать вслух. Он смотрел на Королеву Драко, её яростную, раненую, прекрасную в своём разрушении, и его сердце сжалось. Он знал её боль, знал её одиночество, и он не мог позволить ей погибнуть здесь, став лишь пешкой в чужой игре. — Ты не должна погибнуть здесь. Не ради них, — прошептал он, его голос был мягким, но твёрдым, как заклинание. Он шагнул вперёд, его рука протянулась к ней, ладонь раскрыта, словно предлагая не власть, а спасение. Его магия, древняя и чистая, заструилась в воздухе, золотыми нитями соединяя его с ней. Королева Драко замерла. Её головы повернулись к нему, и в их горящих глазах мелькнула тень — не гнева, а узнавания. Её рёв стих, сменившись низким, дрожащим рыком. Она чувствовала его — не как врага, не как Мастера, а как того, кто видел её не просто Зверем, а чем-то большим. На миг её ярость утихла, её тело опустилось, когти вонзились в землю, оставляя глубокие борозды. Но затем раздался новый рёв — не её, а другого колосса. Вортигерн, Дракон Бездны, вызванный Обероном, возник из тьмы. Его чёрные крылья закрыли небо, а глаза, горящие, как раскалённые угли, уставились на Королеву Драко. Он видел в ней угрозу, соперника, что мешал его господину. Его пасть раскрылась, и поток тёмной энергии ударил в неё, разрывая чешую и оставляя дымящиеся раны. Королева Драко взревела, её головы извергли ответный огонь, и два титана столкнулись в битве, что сотрясала землю. Камни раскалывались, вода озера кипела, а небо чернело от их мощи. Иной Том Реддл, не Волдеморт, а его тень из параллельной реальности, скользнул к Королеве Драко. В хаосе руин, среди огня и отчаяния, его присутствие ощущалось как прохладный ветерок в знойной пустыне — парадоксальное спокойствие в центре апокалипсиса. Его облик — молодой, обаятельный, словно сошедший с экрана красавец-актер — резко контрастировал с ужасом вокруг. В его правильных, классических чертах, в глубоком взгляде серых глаз не было и тени змеиной жестокости Волдеморта, лишь отблеск затаенной силы и непостижимой магии. Королева Драко, лежащая в агонии, ощутила его приближение — не как угрозу, а скорее… как возможность. Ее израненное тело — дрожало, кровь — черная, густая — окрашивала землю вокруг. Но в глазах, вопреки боли и отчаянию, горел огонь — неугасимая жажда мести, непоколебимая воля к жизни. Этот Том Реддл склонился над ней, его тень — не холодная и змеиная, а скорее защитная — укрыла ее от апокалиптического ветра. В его серых глазах — не алчность и расчет, а странная смесь сочувствия и решимости. Он видел ее боль, ее ярость, ее отчаяние — и в то же время — ее невероятную силу, ее потенциал, ее готовность сражаться до конца. — Ты израненна, — проговорил он, голос — мягкий, бархатный, но в нем звучала уверенность, власть, магия. — Твои раны — глубоки. Но я могу помочь тебе исцелиться. Я могу дать тебе силу. Силу, чтобы отомстить твоим врагам. Силу, чтобы изменить этот мир. Магия — неизвестная, трансцендентная, словно пришедшая из иных измерений — струилась вокруг него, окутывая его аурой неземного сияния. Воздух вокруг — искрился, вибрировал, наполняясь ощущением непостижимой мощи. Этот Том Реддл владел силой, которую не знал даже Волдеморт, силой, способной изменить ход истории, перевернуть само мироздание. Королева Драко смотрела на него, завороженная, ошеломленная, словно перед ней явился не человек, а ангел, сошедший с небес. В его глазах — не тьма, не зло, а какая-то иная магия, непостижимая, притягательная, обещающая спасение. Спасение — не только для нее, но, возможно, и для всего мира. — Что… ты… просишь взамен? — прохрипела она, голос — слабый, но в нем звучало доверие, надежда, готовность принять его предложение, даже если цена окажется слишком высокой. Этот Том Реддл улыбнулся. Улыбка — не змеиная, не холодная, а теплая, искренняя, обещающая. Улыбка человека, который знает ответ, который видит путь, который готов помочь, не требуя ничего взамен. Почти ничего. — Лишь твою веру, моя дорогая, — ответил он, голос — шелковый, обволакивающий, гипнотический. — Верь в меня. Верь в нас. Верь в возможность изменить этот мир. И вместе… мы сможем все. Он протянул ей руку — жест не власти, не порабощения, а партнерства, союза, равенства. Жест, предлагающий не сделку с дьяволом, а пакт с… ангелом? Или чем-то большим? Королева Драко смотрела на его руку, на его лицо, на магию, струящуюся вокруг него, словно живой поток света. И в сердце ее, израненном, истерзанном, полном боли и отчаяния, зародилось нечто новое. Не надежда — слишком слабое слово. А скорее… вера. Вера в него. Вера в себя. Вера в возможность спасения. — Я… верю, Реддл, — прохрипела она, с трудом вкладывая свою окровавленную руку в его ладонь, принимая его предложение, заключая пакт не с дьяволом, а с… чем-то непостижимым, но безусловно могущественным. Пакт, который мог изменить все. Или уничтожить окончательно. Но выбора у нее не было. Или не хотела быть. — Не беспокойся, — ответил Том, сжимая её руку, и в его голосе звучала нескрываемая улыбка. — У меня на тебя совсем другие планы. Гораздо более… интересные. И, уверяю тебя, ты не будешь разочарована. Том смотрел на это, его рука всё ещё была протянута. Он заключил с ней контракт — не из жажды власти, а из желания спасти её. Её ярость стихла лишь на миг, но раны от Вортигерна были слишком тяжёлы. Она осела на землю, её дыхание стало хриплым, а кровь текла по её бокам, смешиваясь с грязью. Её глаза встретились с глазами Тома, и в них мелькнула благодарность — слабая, почти незаметная, но настоящая. Королева Драко, забыв о своей вражде с Вортигерном, снова бросилась в атаку на Тиамат. Она взмыла в воздух, используя остатки своих драконьих крыльев, и, размахнувшись своим огромным мечом, нанесла удар по ноге богини. Но меч, который до этого с лёгкостью разрубал броню и плоть, на этот раз лишь высек искры из чешуи Тиамат, не причинив ей никакого вреда. — Ничтожество! — пророкотала Тиамат, отбрасывая Королеву Драко взмахом руки, словно надоедливую муху. Добрыня Никитич, видя, что Королева Драко не может справиться с Тиамат в одиночку, призвала на помощь своего верного Змея Горыныча. — Горыныч, к бою! — крикнула она, направляя его в атаку. Три головы Змея, изрыгая потоки пламени, устремились к Тиамат, пытаясь обжечь её, отвлечь на себя. Но и пламя Змея Горыныча, обычно испепелявшее всё на своём пути, оказалось бессильно против первозданной мощи богини. Никола Тесла, понимая, что обычное оружие бесполезно, решил использовать свою последнюю, самую мощную разработку. Он направил на Тиамат всю энергию своих электрических устройств, создав вокруг неё сеть из ослепительных молний, которые с оглушительным треском ударяли в её тело. — Прими же силу науки, порождение хаоса! — кричал он, вкладывая в этот крик всю свою ярость, всё своё отчаяние, всю свою ненависть к разрушению. Но и эти атаки, казалось, лишь щекотали Тиамат, вызывая у неё лишь лёгкое раздражение, не более того. Жанна д’Арк, видя, что её союзники терпят поражение, что их усилий недостаточно, чтобы остановить разбушевавшуюся богиню, воздела свой стяг к небу, взывая к высшим силам, моля о помощи, о чуде. — Именем Господа, я молю тебя, остановись! — воззвала она к Тиамат, и голос её, полный боли и отчаяния, разнёсся над полем битвы. — Не уничтожай этот мир! Не губи невинных! Взгляни на нас! Мы лишь защищаемся! Но Тиамат, казалось, не слышала её. Она была глуха к мольбам и просьбам, слепа к страданиям тех, кого считала своими детьми. Её переполняла лишь ярость, жажда разрушения, желание покарать всех, кто осквернил её творение. Несмотря на всю свою мощь, несмотря на свою неуязвимость, Тиамат всё же была уязвима. Добрыня Никитич, опытная воительница, не раз сражавшаяся с самыми разными чудовищами, не раз смотревшая в глаза смерти, заметила, что чешуя на шее богини немного тоньше, чем на остальном теле. — Целься в шею! — крикнула она, обращаясь к Змею Горынычу и Королеве Драко, указывая на уязвимое место. — Там её слабое место! Нужно нанести ей рану! Нужно пробить её защиту! Змей Горыныч, словно поняв её слова, развернулся в воздухе и, изрыгая потоки пламени, устремился к шее Тиамат, стараясь обжечь её, отвлечь на себя, дать возможность Добрыне нанести удар. Королева Драко, собрав остатки сил, превозмогая боль, взмыла в воздух и, размахнувшись своим огромным мечом, нанесла мощный удар по шее богини, целясь в то место, которое указала Добрыня. На этот раз им повезло. Меч Добрыни, зачарованный древней славянской магией, усиленный праведным гневом, верой в победу и жаждой справедливости, смог пробить чешую Тиамат и нанести ей глубокую, кровоточащую рану. Из раны хлынула не кровь, а ихор — золотистая жидкость, обладающая огромной силой, субстанция, дарующая жизнь и несущая смерть, эссенция самой богини. Тиамат взревела от боли и ярости. Рёв её был подобен грому, подобен землетрясению, подобен концу света. Он, казалось, пронзил саму ткань мироздания, заставляя содрогнуться землю и небо, вселяя ужас в сердца всех, кто его слышал. Она замотала головой, пытаясь сбросить Добрыню и Змея Горыныча, а затем, взмахнув хвостом, отбросила их далеко в сторону, словно надоедливых насекомых, мешающих ей вершить свой суд. — Ничтожества! — пророкотала Тиамат, и в её голосе звучала не только ярость, но и… боль? И… удивление? — Вы смеете причинять мне боль? Вы смеете сопротивляться? Вы смеете идти против моей воли? Артурия, видя, что Тиамат невозможно остановить обычными средствами, что её ярость лишь возрастает от нанесённых ей ран, а обычные атаки, даже усиленные магией, не причиняют ей вреда, приняла решение. Отчаянное, рискованное, но, возможно, единственно верное в сложившейся ситуации. Она понимала, что у неё осталось не так много времени, что силы её на исходе, а враг не собирается сдаваться, поэтому нужно действовать быстро и решительно, не тратя времени на колебания, на сомнения, на страх. Она осталась стоять на том же месте, среди руин Колдовстворца, не делая ни шага навстречу Тиамат. Ей это было и не нужно. Ведь в её руках было оружие, способное поразить врага на любом расстоянии, оружие, равного которому нет в этом мире. Она подняла свой меч, Экскалибур, над головой. Клинок, обычно сияющий мягким, неземным светом, сейчас вспыхнул ослепительно ярко, словно в нём сконцентрировалась вся сила солнца, вся энергия звёзд, вся надежда этого умирающего мира. Он сиял так ярко, что на него было больно смотреть, он разгонял тьму, окутывавшую поле боя, вселяя в сердца защитников робкую надежду. — ЭКСКАЛИБУ-У-У-УР!!! — прокричала Артурия, вкладывая в этот крик всю свою волю, всю свою веру, всю свою решимость, всю свою душу. И в тот же миг, словно откликаясь на её призыв, словно повинуясь её воле, из клинка Экскалибура вырвался мощный луч энергии, ослепительно яркий, обжигающий, всесокрушающий. Луч, способный пронзить саму тьму, рассеять мрак, уничтожить всё на своём пути. Этот луч, сотканный из чистой энергии, из самой сущности Экскалибура, был подобен молнии, но гораздо мощнее, гораздо ярче, гораздо разрушительнее. Он устремился к Тиамат, прорезая пространство и время, неся с собой возмездие, неся с собой надежду. Луч Экскалибура вырвался из клинка, словно звезда, сорвавшаяся с небес, — ослепительный, золотой, режущий саму ткань реальности. Он ударил в Тиамат, и воздух завибрировал от её крика — нечеловеческого, первобытного, полного боли и ярости. Чешуя, что казалась нерушимой, треснула, как стекло под молотом, и ихор, золотой и дымящийся, хлынул из раны, испепеляя землю под её ногами. Богиня-Мать, до этого момента непобедимая, пошатнулась, её колоссальное тело дрогнуло, а тень её рогов заколебалась на багровом небе. Её рёв сотряс руины, эхом отражаясь от озера, и на миг показалось, что сам мир затаил дыхание перед её гневом. Артурия, не опуская меча, продолжала направлять энергию Экскалибура в Тиамат, не давая ей опомниться, не давая ей возможности контратаковать. Она знала, что это, возможно, её единственный шанс, что она должна использовать его до конца, чего бы ей это ни стоило. Луч Экскалибура, словно живой, извивался, пульсировал, проникая всё глубже и глубже в тело Тиамат, нанося ей всё новые и новые раны, ослабляя её, лишая её сил. Собрав остатки сил, превозмогая боль, разрывающую её изнутри, Королева Драко попыталась подняться на ноги. Её тело содрогалось, ноги подкашивались, но она не сдавалась. Сейчас у неё была только одна цель — защитить тех, кто ещё остался в живых, дать им шанс на спасение, пусть даже ценой собственной жизни. Она должна была сражаться. Должна была помочь. Она, пошатываясь, словно пьяная, направилась к Тиамат, готовясь встретить свой последний бой, готовясь принять смерть с высоко поднятой головой, как подобает настоящему воину.

***

Зокен стоял на холме, его трость глубоко утопала в сырой земле. Его мутные глаза, изъеденные старостью и алчностью, неотрывно следили за битвой внизу. На лице его читалась смесь тревоги и восхищения, когда он наблюдал за тем, как Тиамат одним взмахом своей исполинской руки разрушала целые строения. Но под этой маской любопытства скрывался страх — тот самый древний, первобытный страх перед силами, которые невозможно постичь. — Ты уверен, что сможешь контролировать её, Том? — спросил Зокен, его голос дрожал, но не от слабости, а от напряжения. Он повернулся к Волдеморту, который стоял рядом, скрестив руки на груди. Его красные глаза светились холодным пламенем. — Она… она не похожа на ту, о которой говорили легенды. Волдеморт усмехнулся, но в его усмешке не было ни капли веселья — только презрение и уверенность. Он медленно повернул голову, чтобы встретиться взглядом с Зокеном. Его змеиное лицо искривилось в едва заметной гримасе. — Не беспокойся, старик, — произнес он, словно успокаивая ребёнка. — Я всё предусмотрел. — Волдеморт усмехнулся, его красные глаза вспыхнули презрением. — Она — мой Слуга, Зокен. Моя воля — её цепи. Она сделает то, что я прикажу. Зокен покачал головой, его голос дрожал от тревоги. — Ты видишь в ней пешку, Том. Но что, если она — не твоя марионетка, а испытание? Я видел, как она смотрит на тебя — не как на господина, а как на дитя, что заблудилось в своих грехах. Волдеморт замолчал, его лицо окаменело. На миг в его глазах мелькнула тень — не страха, а сомнения. Зокен поморщился, будто слова Волдеморта жгли его, как кислота. Он опустил взгляд на свою трость, затем снова поднял его, чтобы посмотреть на Тиамат. Его голос стал тише, но в нем появились металлические нотки. — Но она же богиня! Первозданная Мать! — возразил он, и его голос дрогнул. — Ты уверен, что твоей силы хватит, чтобы удержать её? Она не просто Слуга, Том. Она — воплощение хаоса и порядка одновременно. Она может разорвать тебя на части, даже не заметив этого. Волдеморт рассмеялся — коротко, холодно, безжалостно. Это был смех человека, который давно перестал бояться чего-либо, кроме собственной смерти. Он сделал шаг вперед, его черный плащ развевался на ветру, словно крылья демона. — Моей силы? — переспросил он, и в его голосе прозвучала насмешка. — Зокен, ты, похоже, забыл, с кем имеешь дело. Я — лорд Волдеморт! Самый могущественный тёмный волшебник всех времён! И я не остановлюсь ни перед чем, чтобы достичь своей цели. — А что, если она узнает? — спросил Зокен, не сводя глаз с Тиамат. — Что, если она узнает о твоих истинных намерениях? О том, что ты собираешься сделать с этим миром? Волдеморт замолчал. На мгновение его лицо стало совершенно непроницаемым, словно маска, скрывающая все эмоции. Затем он медленно повернулся к Зокену, и его красные глаза вспыхнули, как угли в печи. — Она не узнает, — произнес он тихо, но с такой уверенностью, что у Зокена пробежал холодок по спине. — А если и узнает, то будет слишком поздно. К тому времени я уже буду обладать такой силой, что смогу уничтожить её одним щелчком пальцев. Он сделал паузу, чтобы эти слова проникли в сознание Зокена. Затем добавил, почти шепотом: — И не забывай, старик… — Волдеморт шагнул ближе, его голос стал ещё тише, но в нем зазвучала угроза. — Ты тоже в этом замешан. Ты тоже хотел власти. Так что не строй из себя невинную овечку. Зокен сжал трость так сильно, что его костлявые пальцы побелели. Он хотел возразить, сказать что-то оправдательное, но слова застряли в горле. Вместо этого он лишь кивнул, понимая, что Волдеморт прав. Они оба были виновны. Оба жаждали власти. И теперь им обоим придётся расплачиваться за свои грехи. Но Зокен не мог просто так смириться. Он поднял голову и посмотрел на Волдеморта, его глаза сузились. — Как знаешь, Том, — сказал он наконец, его голос был спокоен, но в нем звучала скрытая угроза. — Но помни: если она не вернётся, если она предаст тебя… ты останешься один. И тогда даже твоя сила не спасёт тебя. Волдеморт не ответил. Он лишь смотрел на Тиамат, которая продолжала сеять хаос внизу. Его лицо было каменным, но в его глазах мелькнула тень сомнения. Волдеморт продолжал стоять на холме, его силуэт четко вырисовывался на фоне пылающего неба. Рядом с ним — Зокен, который медленно повернулся и ушел прочь, опираясь на свою трость. Издалека слышался рёв Тиамат, и казалось, что сама земля дрожит от её гнева.

***

Гудако, видя, как Королева Драко падает, сраженная ударом Тиамат, видя катастрофу, разворачивающуюся перед глазами, понимала — нужно действовать иначе. Силой — Тиамат не остановить. Магия, оружие, отчаянное сопротивление слуг — все было бесполезно. Нужно попробовать другой путь. Путь разума. Путь сердца. Нужно попробовать договориться. Обратиться к ее человечности. К ее материнскому началу. К тому добру, что, возможно, еще осталось в ее душе, погребенное под гневом и яростью. Это был безумный план. Самоубийственный. Но — другого не было. И Гудако — решилась. Собрав всю свою смелость, превозмогая страх, сковывающий сердце льдом, Гудако выступила вперед, навстречу богине, словно маленькая девочка, идущая навстречу неизбежной смерти, навстречу самой Тиамат, воплощению апокалипсиса. Шаги — робкие, неуверенные, но — не останавливающиеся. В глазах — слезы, страх, отчаяние, но — и искра надежды, не желающая гаснуть даже перед лицом конца света. — Тиамат! — крикнула она, голос — тонкий, дрожащий, словно голос перепуганной птицы, но полный мольбы, полный искреннего отчаяния. — Прошу тебя! Остановись! Не уничтожай этот мир! Мы… Мы ошиблись! Мы заблудились! Но мы хотим исправиться! Дай нам шанс! Дай нам время! Пожалуйста… пожалуйста… Тиамат — замерла. Словно остановившись в своем разрушительном марше, словно прислушиваясь к ее словам. Ее огромные глаза — бездны скорби и ярости — устремились на Гудако, словно пытаясь проникнуть в самую душу, увидеть ее истинные намерения, оценить искренность ее мольбы. Ветер — стих. Пламя — замерло. Земля — перестала дрожать. В воздухе нависла тишина, тревожная, напряженная, словно перед бурей, словно перед судом. Мир — замер, затаив дыхание, в ожидании ответа богини. В ожидании чуда. Но чуда — не произошло. В глазах Тиамат не мелькнуло ни сострадания, ни понимания, ни жалости, ни милосердия, лишь холод, пустота, и непреклонная решимость уничтожить все, смыть с лица земли грехи своих заблудших детей. Она — не слушала мольбы. Не слышала просьб. Не видела отчаяния. Лишь грехи тех, кого считала своими детьми, накопившиеся за тысячелетия разрушения и ненависти. И жаждала возмездия. Справедливого, с ее точки зрения, возмездия. Резким движением головы Тиамат отбросила Гудако в сторону, словно надоедливую муху, надоевшее насекомое, посмевшее жужжать у ее уха. Удар — воздушной волной — не был смертельным, но был достаточно сильным, чтобы отбросить ее далеко назад, швырнув на руины Колдовстворца, словно пустую тряпичную куклу. Гудако — беспомощно раскинула руки, взлетела в воздух, пролетела несколько метров и — упала на землю без сознания, словно подрезанная птица, словно сломанная игрушка. Переговоры — провалились. Шанс — упущен. Оставалось лишь бежать. Или — умереть.

***

Гарри стоял, как громом пораженный, глядя на Жанну Альтер. Вокруг бушевала битва, мир рушился на части, но для него, в этот момент, существовала только она. Жанна, стоящая рядом, тяжело дышащая, ее лицо — грязное, в копоти и крови, но глаза… глаза, обычно полные тьмы и презрения, сейчас… что он видел в них? Сочувствие? Сострадание? Или… что-то большее? Он не понимал. Не мог понять. Чувства, захлестнувшие его, были сложными, непонятными, пугающими. Он боялся за нее. Боялся потерять ее. Хотя… что она значила для него? Враг? Союзник? Или… нечто большее? То, чего он не мог, не хотел признавать даже самому себе. Но времени на раздумья не было. Мир рушился, друзья погибали, и только она — Жанна Альтер — могла помочь ему остановить этот кошмар. Он должен был рискнуть. Должен был довериться ей. Должен был… заключить контракт. Даже если это означало… что? Он не знал. Боялся узнать. Сделав глубокий вдох, превозмогая страх, сомнения, внутреннюю борьбу, Гарри протянул руку к Жанне. Движение — медленное, неуверенное, словно он шел по краю пропасти, не зная, удержится ли на ногах. — Жанна, — Гарри шагнул к ней, его голос дрожал от боли и отчаяния, но в нём теплилась надежда, слабая, как свеча в бурю. — Я прошу тебя… стань моей Слугой. Не ради власти. Ради них. Ради… нас. Жанна замерла, её копьё дрогнуло в руке. Её глаза, горящие янтарём, встретились с его, и на миг она увидела в них не Избранного, а мальчишку — потерянного, но непреклонного. Её сердце, давно омертвевшее, сжалось, и она отвела взгляд, борясь с чем-то внутри. — Ты не знаешь, чего просишь, — прошептала она, но голос её был мягче, чем она хотела. — Я… я не умею спасать. Только мстить. — Тогда мсти рядом со мной, — ответил он тихо. Она сглотнула, её рука невольно потянулась к нему, но остановилась. Затем, с тяжёлым выдохом, она кивнула. — Хорошо… ради тебя. И в тот же миг, словно откликаясь на ее слова, словно повинуясь их обоюдной воле, между ними вспыхнул свет. Яркий, ослепительный, всепоглощающий. Свет, разгоняющий тьму, вселяющий надежду, символ нового начала. И на его руках засияли Командные Заклинания. Три багровых символа, пульсирующих магической энергией, символизирующих заключение контракта, связывающих их судьбы воедино, неразрывно, навечно. Контракт, заключенный в пламени апокалипсиса, под взглядом умирающего мира, контракт, дающий призрачный шанс на спасение, но требующий взамен… все.

***

Маш Кириелайт сидела на коленях у тела Рицуки, словно подкошенная, мир вокруг нее померк, погрузившись в серую, беспросветную тьму. Вокруг бушевал апокалипсис, но она не видела ни пламени, ни руин, ни ярости богини — перед глазами был только он, Рицука, лежащий неподвижно на холодной земле, его лицо — спокойное, словно спящее, но навсегда лишенное жизни. Ее Мастер… ее друг… ее… сердце билось в груди, словно раненая птица, пытаясь вырваться из клетки ребер, но крик, полный боли и отчаяния, застрял в горле, не находя выхода. Слезы — горячие, обжигающие щеки — застилали взор, но даже сквозь пелену слез она видела его — единственного, потерянного навсегда. Маш опустила руку, дрожащую, непослушную, коснулась его волос — холодных, безжизненных. Пальцы задрожали сильнее, сердце — раскололось на тысячи осколков, разлетевшись по ветру. Связь, невидимая нить, соединявшая их души, дававшая ей жизнь, силу, саму суть ее существования — оборвалась. Она чувствовала, как тело слабеет, как силы покидают ее, словно она — всего лишь пустая оболочка, марионетка, лишенная кукловода. Слуга, без Мастера, обречен на небытие. Маш стояла над телом Рицуки, её щит лежал рядом, покрытый вмятинами и кровью. Её слёзы высохли, оставив на щеках тёмные дорожки, но её глаза были пусты — словно часть её души ушла вместе с ним. Она подняла щит, её движения были медленными, почти механическими. Она шепнула, её голос был тихим, как ветер над озером: — Ради тебя… Но в этот момент, словно сквозь толщу воды, сквозь пелену слез и горя, она увидела свет — яркую вспышку, озарившую руины Колдовстворца. Очередную вспышку непрекращающейся борьбы за крепость. И в душе Маш, в самой глубине отчаяния, вспыхнула крошечная искра — не надежды, нет, а скорее, упрямого, непоколебимого долга. Долга перед Рицукой, перед его жертвой, перед памятью о нем. Она должна выжить. Должна продолжить борьбу. Ради него. Собрав последние силы, превозмогая боль, усталость, отчаяние, Маш поползла к Гудако, лежащей без сознания неподалеку. Она упала на колени рядом с ней, ее рука, словно чужая, дрожащей тенью нависла над распростертым телом. Заставляя себя, превозмогая оцепенение, она протянула руку к тающему в воздухе свечению, последним искрам угасающей жизни Рицуки, словно пытаясь ухватиться за ускользающее прошлое, за ускользающую надежду, за возможность возвращения. — Гудако… — прошептала она, голос — сорвался на беззвучный всхлип, полный боли и мольбы. — Прошу… вернись… Маш, превозмогая боль, усталость и отчаяние, посмотрела на тающее свечение, где только что была Гудако, на то место, где оборвалась ее жизнь. В её глазах читалась решимость, непоколебимая верность и… мольба. — Я буду сражаться, — прошептала она, обращаясь к пустоте. — Я буду защищать этот мир, Гудако. Даже если тебя больше нет рядом. Я буду твоим щитом, твоей опорой, до последнего вздоха. Я клянусь тебе в этом. И в этот момент, словно отвечая на её клятву, словно давая ей второй шанс, из последних искр угасающего свечения Маш возник, засиял призрачный образ, который принял прежнюю форму и начертал символы командных заклинаний на руке Гудако. — Я с тобой, Гудако, — прошептала она, чувствуя, как силы возвращаются к ней, как щит в её руке обретает былую тяжесть, как доспехи вновь сияют, отражая свет. — И я не отступлю. Никогда.

***

Среди руин Колдовстворца, где дым и огонь сплелись в удушливую завесу, царила зловещая тишина — не та, что приносит покой, а та, что следует за катастрофой, когда всё живое либо погибло, либо затаилось в ожидании нового удара. Стены, что некогда возвышались гордо, теперь лежали в обломках, их камни были расколоты и обуглены, как кости давно забытого зверя. В воздухе висел запах горелой земли, смешанный с едким привкусом крови и металла, а ветер, холодный и резкий, гнал по земле клочья пепла, что оседали на всём, как серая вуаль смерти. Ладожское озеро, чьи волны всё ещё бились о берег, отражало багровые отблески неба, превращаясь в зеркало хаоса, что поглотил этот некогда священный уголок. Гермиона Грейнджер пробиралась сквозь этот ад, её тело дрожало от усталости и страха. Её мантия была изорвана, подол висел лохмотьями, а колени саднили от бесчисленных падений на острые камни. Она двигалась вперёд, с трудом протискиваясь через узкий проход между рухнувшими плитами, что когда-то были частью главного зала. Камни цеплялись за её одежду, царапали кожу, оставляя кровавые полосы на руках и щеках, но она не останавливалась. Её дыхание было тяжёлым, рваным, каждый вдох отдавался болью в груди, но её глаза — карие, полные слёз и решимости — были прикованы к цели. Она знала, где он. Она чувствовала его — слабый, почти угасающий отголосок его присутствия, что звал её через этот кошмар. Проход становился всё уже, каменные глыбы давили сверху, грозя обрушиться в любой момент. Она опустилась на колени, её пальцы вцепились в шершавую поверхность, и она поползла, игнорируя острые края, что впивались в её ладони. Её волосы, спутанные и пропитанные потом, липли к лицу, мешая видеть, но она мотнула головой, отбрасывая их назад. Её палочка, зажатая в руке, дрожала, её свет был слабым, мерцающим, но она не выпускала её — это было её единственное оружие, её единственная надежда. Она протиснулась через последний узкий зазор, её плечи застряли на миг, и она сжала зубы, подавляя крик боли, когда камень врезался в её раненый бок. С силой, рождённой отчаянием, она рванулась вперёд, и её тело, наконец, вырвалось на открытое пространство. Там, среди обломков, лежал Драко Малфой. Его фигура казалась маленькой, хрупкой на фоне разрушения — белокурые волосы, слипшиеся от крови и грязи, разметались по камням, а лицо было бледным, почти призрачным в тусклом свете. Его грудь едва поднималась, каждый вдох был слабым, прерывистым, а из глубокой раны на боку текла кровь, тёмная и густая, пропитывая его мантию и землю под ним. Его рука безвольно лежала в пыли, пальцы слегка подрагивали, словно цепляясь за последние нити жизни. Гермиона рухнула рядом с ним, её колени ударились о камни, но она не почувствовала боли. Её руки протянулись к нему, дрожащие, липкие от грязи и её собственной крови. Она коснулась его лица — холодного, слишком холодного — и её дыхание перехватило. Слёзы хлынули из её глаз, горячие и неудержимые, стекая по щекам и падая на его мантию. Она наклонилась над ним, её волосы упали на его лицо, как завеса, и её голос, сорванный, полный отчаяния, вырвался из горла: — Драко… Драко, пожалуйста… очнись… Она прижала ладони к его груди, её пальцы скользили по мокрой ткани, пытаясь найти хоть какой-то признак жизни. Её слёзы капали на его лицо, оставляя чистые дорожки на покрытой сажей коже, и она шептала, её голос дрожал от боли: — Ты не можешь уйти… не сейчас… не после всего… я не позволю… Её руки лихорадочно двигались, пытаясь наложить исцеляющее заклинание. Она подняла палочку, её кончик дрожал в воздухе, и она начала шептать: — Вулнера Санентур… Вулнера Санентур… — слова вырывались из неё, как мольба, но магия не слушалась. Её силы были на исходе, хаос вокруг высасывал её энергию, и свет на конце палочки мерцал, слабый и неуверенный. Она стиснула зубы, её слёзы текли быстрее, и она ударила кулаком по земле, её голос сорвался в крик: — Работай, чёрт возьми! Работай! Она отбросила палочку в сторону, её руки вернулись к его груди, и она начала давить, пытаясь заставить его сердце биться. Её движения были неровными, отчаянными, её слёзы падали на его лицо, смешиваясь с кровью на его губах. Она рыдала, её грудь сотрясалась, и её голос, полный боли, звучал над ним, как реквием: — Драко, ты не можешь меня оставить… не после всего… я ненавидела тебя, но теперь… теперь я не могу потерять тебя… пожалуйста…»Её слова были бессвязными, поток мыслей и чувств, что вырывался из неё, как вода из прорванной плотины. Она вспоминала их ссоры в Хогвартсе, его холодные насмешки, его высокомерный взгляд — и как всё это сменилось чем-то другим в последние месяцы. Он защищал её, рисковал собой, и теперь он лежал здесь, умирая, а она не могла ничего сделать. Её руки продолжали давить, её слёзы капали на его грудь, и она шептала, задыхаясь: — Ты должен жить… — её шёпот рассыпался в гуле ветра, сливаясь со стоном разрушенных стен. Ладони вжались в его ледяную грудную пластину, будто силой воли могла склеить осколки разорванной жизни. — Не смей… не смей уйти, слышишь?.. Тишина. Только пепел оседал на его ресницах, придавая мертвенную неподвижность чертам. Её ногти впились в кожу его запястья — ни пульса, ни трепета. И тогда — хруст ломающегося льда. Едва уловимое вздрагивание под пальцами. Рёбра приподнялись в судорожном рывке, вытолкнув из горла хрип — клокочущий, мокрый, словно легкие извергали осколки стекла. Алые капли брызнули на её щёку, горячие и едкие, как расплавленный свинец. — Драко?.. — Голос сорвался в беззвучную мольбу. Она впилась взглядом в его лицо, ища хоть тень сознания, но веки оставались тяжелыми, как надгробные плиты. Пальцы дрогнули в её ладони — один раз, слабее паутины. Точно переломанная пружина, она рухнула грудью на его неподвижный торс, прислушиваясь к тишине под рёбрами. Ничего. Только её собственное сердце долбило в виски: «Обман. Мираж. Последний выдох утопленника». — Нет. Нет, нет, нет… — слёзы капали на его воротник, растворяя запёкшуюся кровь. Она трясла его, моля, проклиная, заклиная, но голова безвольно откинулась назад, открыв синеющую яремную впадину. Даже кашель затих. Воздух выходил из него тонкой струйкой, смешиваясь с дымом пожарищ. Гул начался под землёй — низкий, похоронный, заставляя вибрировать кости. Небо почернело внезапно, будто гигантский саван натянули над миром. Гермиона подняла лицо, и её горло сжалось. Висячие сады парили в вышине, но не сияли — гнили. Каменные лианы обвивали колонны, как лоза оплетает забор. Золото плавилось, капая вниз огненными слезами. Это не было чудом. Это был саркофаг — величественный и безжалостный, последний гвоздь в крышку реальности. Она прижалась лбом к его груди, уже не различая, где её дрожь, а где остаточные спазмы угасающих мышц. Ветер подхватил её шёпот, унося к рушащимся звёздам: — Вернись. Пожалуйста. Я не… — но мольба потерялась в рёве гибнущего неба. Его рука выскользнула из её пальцев, падая в прах безжизненной тяжестью. В этот миг небо над ними потемнело ещё сильнее — не от туч, а от огромной тени, что накрыла поле боя. Гул, глубокий и вибрирующий, разнёсся в воздухе, заставляя землю дрожать. Гермиона подняла взгляд, её глаза расширились от изумления. Висячие Сады Семирамиды возникли из мрака, их золотые шпили и парящие платформы сияли даже в этом аду. Они были величественны и пугающи — воплощение древней магии, что не подчинялась законам этого мира. Семирамида, стоящая на краю одной из платформ, смотрела вниз. Её длинные чёрные волосы развевались на ветру, а золотая мантия струилась, как жидкий металл. Её лицо было спокойным, но в глазах горела решимость и что-то ещё — тень нежности, что она скрывала за маской властности. Она подчинялась приказу Снейпа, но её действия были больше, чем просто долг. Она любила его — Северуса — и ради него была готова на всё, даже спасти этого мальчишку, что стал частью его мира. Её голос, мягкий, но властный, разнёсся над руинами: — Я заберу его, Грейнджер. Он выживет. Она подняла руку, и магия, древняя и могучая, окутала Драко золотым светом. Его тело медленно поднялось в воздух, невесомое, как пёрышко, и поплыло к Садам. Гермиона вскочила, её голос сорвался в крик: — Верни его! Она бросилась вперёд, но чья-то рука легла ей на плечо, останавливая. Северус Снейп стоял рядом, его чёрные глаза были непроницаемы, но в них мелькнула тень усталости и боли. Его голос, низкий и спокойный, прорезал её отчаяние: — Доверься ей, Грейнджер. Она сделает всё ради него. Ради меня. Гермиона замерла, её дыхание было тяжёлым, а слёзы текли неудержимо. Она смотрела, как Драко исчезает в золотом сиянии Садов, как Семирамида поворачивается, её фигура растворяется в тени платформ. Висячие Сады поднялись выше, их гул стихал, пока они не скрылись в облаках, оставляя за собой лишь слабый отблеск надежды. Гермиона упала на колени, её руки сжались в кулаки, и она шепнула: — Ты должен выжить… ты должен…

***

Колдовстворец пал. Его последние башни рухнули в озеро, их камни исчезли в чёрных волнах, что бились о берег с неистовой яростью. Поле боя было усеяно телами — павших героев, врагов, невинных, чьи жизни оборвались в этом аду. Огонь догорал, оставляя за собой лишь дым и пепел, что оседал на землю, как серая пелена. Тиамат, её огромная фигура всё ещё возвышалась над руинами, медленно отступала к озеру. Её рёв стихал, становясь низким гулом, что растворялся в ветре. Её слёзы падали в воду, и с каждым шагом она погружалась глубже, пока её тень не исчезла в пучине Ладоги. Но угроза осталась — её присутствие всё ещё висело в воздухе, как невидимый меч над головами выживших. Никита Романович, старейшина Колдовстворца, стоял среди обломков, его седая борода была покрыта сажей, а мантия порвана. Его грудь тяжело поднималась, каждый вдох сопровождался хрипом — рана на его боку кровоточила, но он держался на ногах лишь силой воли. Он поднял взгляд к небу, где тень Тиамат исчезала, и его голос, слабый, но твёрдый, разнёсся над полем: — Отступаем! Спасайте, кого можете! Немедленно! Забираем раненых! Отходим к порталу! Живо! Его слова были приказом, но в них звучала боль — боль старика, что видел, как его дом, его наследие, рушится перед его глазами. Он опёрся на посох, его рука дрожала, но он не падал. Он должен был вывести их — тех, кто ещё жил, кто ещё мог бороться. Защитники начали отходить, унося с собой раненых. Бегство — позорное, тяжелое, но необходимое. Артурия, с трудом сдерживая натиск тёмных щупалец, порождённых магией Оберона, прикрывала отступление. — Идите! — крикнула она. — Спасайтесь! Я задержу их! Я дам вам время! — Но… — начал было Гарри, но Артурия прервала его. — Не время для споров, Гарри! — сказала она. — Это приказ! Идите! Гарри, скрепя сердце, подчинился. Вместе с Роном, Маш, Мордред, тяжело раненой Добрыней, которую бережно нёс на руках Никита Романович, и остатками защитников, он начал отступать. Тиамат, ощутив боль от ран, издала раздирающий душу рёв. Она медленно поднялась на ноги, её гигантское тело, испещрённое ранами, кровоточащее, заслонило собой полнеба. Но прежде, чем она успела сделать хоть шаг, земля под её ногами всколыхнулась, и из глубин поднялся исполинский чёрный обелиск. Обелиск окутал Тиамат щупальцами, сотканными из тьмы, стягивая её тело. — Что?.. — пророкотала Тиамат, не в силах пошевелиться. — Что это такое? Из-за обелиска вышел Оберон. На его лице застыло выражение торжества. — Пришло время пожинать плоды, — проговорил он, глядя на поверженную богиню. Затем его взгляд переместился на удирающих прочь защитников Колдовстворца. — Игра закончена, — сказал он, — Но это лишь начало. Новая партия начинается прямо сейчас. Он поднял руку, и из-под земли, прямо на пути отступающих, начали подниматься новые щупальца, преграждая им путь к спасению. В этот момент Гарри, бежавший вместе с остальными, обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на руины Колдовстворца. Он увидел, как из последних сил, остатки отряда под командованием Добрыни приняли на себя удар, дав остальным уйти. Он увидел, как тьма, выпущенная Обероном, накрывает их, словно саван. Он увидел, как Жанна д’Арк, из последних сил сдерживающая натиск врагов, обернулась, чтобы посмотреть на него. В её взгляде не было страха, лишь решимость и… прощание. Она улыбнулась ему, грустной, но светлой улыбкой, словно говоря: «Не сдавайся, Гарри. Борись до конца». А затем исчезла в вихре чёрного пламени, давая остальным секунды для отхода. И в этот момент Гарри понял, что всё кончено. Что Колдовстворец пал. Что они проиграли. Но он не сдался. Он сжал кулаки и продолжил бежать, унося с собой память о погибших и надежду на будущее. Том Реддл поддерживал Королеву Драко, его рука лежала на её чешуйчатом плече. Она была огромна, даже в ослабленном состоянии, её дыхание было хриплым, а ихор капал на землю, оставляя дымящиеся пятна. Её глаза, всё ещё горящие, встретились с его, и в них мелькнула тень доверия. Он шепнул, его голос был мягким, как утешение: — Мы вернёмся. Вместе. Он помог ей подняться, его магия струилась вокруг неё, залечивая мелкие раны, но её массивное тело дрожало от усталости. Они двинулись прочь, их силуэты исчезли в дыму, оставляя за собой обещание — не конец, а передышку. В небе появилась фигура — принцесса в военной форме. Её безупречный наряд контрастировал с хаосом внизу. Она парила над озером, её длинные волосы развевал ветер, а глаза, скрытые за вуалью загадки, смотрели на Гарри. Её голос, тихий, но ясный, доносился до него, словно шепот ветра: Её фигура зависла над озером, военная форма сияла, как доспехи ангела. Она посмотрела на Гарри, её глаза, скрытые вуалью, были полны печали и знания. — Твой путь не окончен, Гарри Поттер, — её голос был тихим, но прорезал хаос, как луч света. — Грааль — не награда. Это зеркало. Волдеморт ищет в нём власть, но найдёт лишь пустоту. Я дала ему героев, дала ему уроки, но он слеп. Спасение — в твоих руках. Но какой ценой? Она протянула руку, и в воздухе возник образ — Волдеморт, окружённый тенями великих душ, но отвергающий их свет. Она не ждала ответа. Её фигура растворилась в воздухе, оставляя за собой лишь эхо её слов — предупреждение, обещание, вопрос. Гарри сжал кулак, его сердце билось рвано, но он не мог отвести взгляд от того места, где она исчезла. Оберон парил выше, его крылья, сотканные из тьмы и света, слегка дрожали. Он смотрел на руины, на уходящую Тиамат, и его губы изогнулись в холодной улыбке. Он шепнул, его голос был слышен только ему самому: — Волдеморт думает, что я его пешка. Пусть. Игра только начинается. Его взгляд скользнул к Гарри, к Жанне, к выжившим, и в нём мелькнула тень интереса — не злобы, а ожидания. Он исчез в вихре теней, оставив поле боя в тишине, что была тяжелее любого шума. Гарри стоял среди руин, поддерживая Жанну Альтер. Её кровь пачкала его руки, её дыхание было тяжёлым, но она держалась за него, как за опору. Её доспехи скрипели с каждым шагом, её копьё волочилось по земле, оставляя борозду в грязи. Он смотрел на разрушенный Колдовстворец — на обугленные стены, на тело Рицуки, что осталось лежать среди камней, на лица павших, чьи глаза застыли в вечном вопросе. Его горло сжалось, но он заставил себя говорить, его голос был тихим, но твёрдым: — Я не проиграл. Пока мы живы — я буду бороться. Жанна подняла взгляд, её глаза встретились с его. Её лицо было бледным, губы в крови, но в них мелькнула слабая улыбка — не насмешка, а что-то настоящее. Она сжала его руку в ответ, её дыхание было тяжёлым, но непреклонным: — Тогда веди, Избранный. Я с тобой. Её слова были как клятва, как вызов, и Гарри кивнул, его взгляд стал твёрже. Они двинулись прочь, их шаги звучали в тишине, что накрыла поле боя — тишине, что обещала не конец, а начало чего-то нового, мрачного и неизведанного.