Гарри Поттер и Святой Грааль

Небо над Трифасом не плакало — оно истекало пеплом. Чёрные хлопья, точно сажа из адской кузни, бесшумно оседали на башни Иггдмилленнии, покрывая готический бастион саваном обречённости. Воздух в военном зале, пропитанный запахом озона, старой крови и палёной магии, казалось, сам задыхался отчаянием. Мерцающие канделябры отбрасывали дёрганые, ломаные тени на огромный стол из чёрного дерева, где карты соседствовали с пустыми флаконами зелий, стопками донесений и несколькими окровавленными, сломанными волшебными палочками — немыми свидетелями агонии магического мира. Дарник Престон Иггдмилленния, патриарх клана, стоял во главе стола, словно изваяние из мрамора и льда. Его серебряные волосы ловили тусклый свет, а глаза — два осколка обсидиана — смотрели в никуда, отражая лишь бездну. Рядом, в своём инвалидном кресле, сидела Фиора Форведж. Её пальцы до боли в костяшках сжимали подлокотники, лицо было мертвенно-бледным, пергаментным, но в глубине тёмных глаз горела стальная решимость, от которой веяло холодом. Вокруг стола застыли посланники — тени былого величия магических цивилизаций: суровая, как зима, Такахаши из растерзанного Махотокоро; измождённый, седой Н’Дур из осаждённого Уагаду, чьи руки мелко дрожали; пепельноликий Альварес из сожжённого Кастелобрушу, пахнущий дымом и гнилью джунглей. Их доклады звучали не как сводки — как отходная молитва по умирающему миру. — Международная Конфедерация Волшебников… перестала существовать, — голос Такахаши был лишён эмоций, словно выжжен кислотой. Каждое слово — удар кнута. — Агенты Волдеморта проникли в самое сердце Женевы. Верховного Мага… нашли. Распятым на обломках его же посоха, символа единства. Его кровь была использована для осквернения рун Зала Соглашений… Тёмная Метка теперь пульсирует там, где заключались мировые договоры. Министерство Японии формально подчинилось выжившим из Махотокоро, но это агония. Наши ученики бегут, прячутся… Их ловят маггловские фанатики, вооружённые Тёмным Лордом. Они сожгли половину нашего острова на прошлой неделе, шепча имя Волдеморта как молитву, сжигая детей живьём под одобрительный смех Пожирателей Смерти. Фиора судорожно вздохнула, закрыв глаза. Перед ней встала картина: не нежные лепестки сакуры, а обугленные останки тел, падающие на выжженную землю. Запах горелой плоти смешивался с призрачным ароматом цветов. Дети сжимали палочки, которые не могли их защитить, пока над ними издевательски гудели маггловские дроны, несущие проклятия. Дарник стиснул челюсти так, что заходили желваки, но лишь едва заметно кивнул Н’Дуру. Говори. — Уагаду… ещё дышит. Но это предсмертные хрипы, — прошептал Н’Дур, его голос утонул в спазме. Руки затряслись сильнее. — Маггловские орды… они называют себя «Ковенант Певерелла», благословлённые Волдемортом… штурмовали наши священные врата танками. Танками, осквернёнными нашими же рунами защиты, обращёнными против нас. Они сражаются палочками, вырванными из рук наших мёртвых детей. Это всё он… Волдеморт. Он отдал им наши тайны, нашу силу, наши души. Он смеётся, глядя, как мы пожираем друг друга. — Голос старика сорвался в беззвучный крик. — Мой сын… ему было двенадцать… Они использовали его как живой щит… он умер с именем отца на устах… Доклад Альвареса был короче, но не менее страшен. — Кастелобрушу больше нет. Лишь пепел на ветру Амазонки. Река несёт кровь. Маггловские генералы, облачённые в мантии наших убитых шаманов, хвастаются нашими артефактами — священными котлами, перьями феникса, даже черепом Великого Василиска — как трофеями дикарей. Эмиссары Волдеморта пообещали им власть над непокорной природой, и эти слепцы поверили. Теперь они охотятся на выживших волшебников, как на экзотических зверей, снимая с них скальпы… Дарник сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — А магловские правительства? ООН? Совет Безопасности? — Предатели. Соучастники. Слепые глупцы, — выплюнула Такахаши с ядом в голосе. — Эта секта Певерелла, марионетки Волдеморта, проникла в их кабинеты, в их спальни. Лондон, Москва, Вашингтон, Пекин… все пали. Они сливают наши древние тексты, формулы заклинаний, наши сокровенные слабости. Маггловские солдаты носят амулеты, выкованные гоблинами-ренегатами, блокирующие простейшие чары. Их ракеты… Господи, их ракеты несут не огонь — они несут алхимическую чуму, разъедающую плоть и душу, превращающую волшебников в вопящие куски мяса. Мы сражаемся не с Тёмным Лордом. Мы сражаемся с миром, который узрел нашу суть и возненавидел её до глубины своего чёрного сердца. Фиора почувствовала, как лёд сковал её сердце. Вина, как яд, разлилась по венам. Она вспомнила Третью Войну за Грааль — их амбиции, их гордыню, их ошибки, едва не стоившие миру всего. История повторялась, но в гораздо более чудовищном масштабе. И она задавалась вопросом: не были ли их письма, разосланные тайно по всем уголкам магического мира, запоздалой попыткой искупить грехи? С тех пор как Волдеморт захватил Британию, Иггдмилленния действовали из тени, плетя паутину сопротивления, боясь привлечь его всевидящее око. Это решение, продиктованное прагматизмом и страхом, оставило союзников, таких как Хогвартс и Колдовстворец, один на один с легионами тьмы. Не слишком ли долго они прятались за своими стенами, пока мир горел? — Мы получили ответы, — сказала Фиора, голос дрогнул, но она заставила его звучать твёрдо. — Шармбатон присылает своих лучших дуэлянтов. Дурмстранг — батальон боевых магов, закалённых в северных войнах. Ильверморни делится артефактами, способными глушить маггловские технологии… Но этого капля в море крови. Волдеморт — не просто могущественный колдун. Он стал… идеей. Лже-мессией для тех, кто всегда боялся и ненавидел нас. Он дал им право на ненависть, облёк её в сталь и огонь. Взгляд Дарника стал ещё темнее, словно заглянул в саму преисподнюю. — Тогда мы сделаем его мучеником для его же паствы. Наши эмиссары соберут осколки магического мира. Мы вооружим выживших, обучим их не магии — ненависти. Обратим их страх в сталь, их слёзы — в яд. Но Трифас должен выстоять. Эта крепость — не просто камень. Это символ. Последний очаг света в наступающей тьме. Если она падёт, всякое сопротивление умрёт вместе с ней. Глаза Н’Дура вспыхнули безумным огнём. — Защитить Трифас?! Пока Уагаду истекает кровью?! Мои дети, мои внуки умирают там, Дарник, прямо сейчас! А ты просишь меня бросить их ради камней и символов?! Голос Дарника обрушился на него ледяной лавиной. — Ваша школа — раковая опухоль, Н’Дур. Пронизанная шпионами Волдеморта, предателями в каждом классе. Если мы пошлём помощь, мы лишь ускорим агонию и раскроем себя. Трифас — последний бастион человечности в этом аду. Мы ампутируем конечность, чтобы спасти тело. Мы жертвуем Уагаду, чтобы у мира остался хотя бы призрачный шанс. Это жестоко. Это необходимо. Фиора вздрогнула, словно от удара. — Дарник, там же дети… невинные души… — Дети умирают на войне, Фиора. Всегда. — Его слова резанули, как скальпель хирурга, вскрывающий гнойник. Голос был лишён всякой теплоты, нечеловечески спокоен. — Мы спасаем тех, кого ещё можно спасти. Или теряем всё и всех. Таков закон этого проклятого мира. Таков наш крест. Зал погрузился в тяжёлую, удушающую тишину. Было слышно лишь, как потрескивают свечи и как гулко бьётся кровь в висках. Такахаши плотно сжала губы, её лицо превратилось в маску. Альварес невидяще уставился на свои руки, испачканные землёй джунглей, словно пытаясь смыть с них кровь. Н’Дур медленно опустил плечи, сломленный, побеждённый не врагом — но холодной, беспощадной логикой выживания. Фиора хотела кричать, бросить вызов этой чудовищной необходимости, проклясть Дарника, но видела в его глазах не жестокость — а страшную, выстраданную правду. Выживание требовало жертв, от которых стынет кровь. Наследие Иггдмилленнии — кровь, гордыня, амбиции и бесконечные жертвы — вновь настигло их, требуя новой дани. В этот момент тяжёлая дубовая дверь содрогнулась от удара и распахнулась. В зал, шатаясь, ввалился разведчик — молодой гомункул, созданный для скорости и скрытности. Его плащ был разорван в клочья, лицо покрыто пеплом и запёкшейся кровью. Он рухнул на колени перед столом, задыхаясь. — Колдовстворец… пал, — выдохнул он, каждое слово отдавалось болью. — Тиамат… пробудилась. Она поднялась из Ладожского озера… Её песнь слышна была за сотни миль… Крепость… в руинах… Выжившие… немногие… бегут… Фиора замерла, кровь отхлынула от её лица. Колдовстворец, несокрушимый северный оплот, их якорь в бушующем море хаоса… пал. Дрожащими руками она схватила со стола скифический шар для предсказаний — артефакт, поглощавший жизненную силу. Она влила в него свою магию, чувствуя, как холод пробежал по венам. Шар вспыхнул мутным, ледяным светом, являя видение: замерзшая геенна, где некогда стояла крепость. Острые шпили Колдовстворца были сломаны, как гнилые зубы. Снег был усеян телами — замёрзшими, разорванными, словно сломанные куклы. И среди этого кошмара она увидела их — горстку отчаявшихся. Гарри Поттер — с лицом измученного старика, глазами, видевшими слишком много смертей. Рон Уизли — рычащий проклятия сквозь стиснутые зубы, его палочка дрожала от ярости. Гермиона Грейнджер — её щиты трещали под невидимыми ударами, губы шептали контрзаклятия. Рядом — Маш Кириелайт, её взгляд пуст после потери Рицуки, Гудако, сжимающая бесполезный коммуникатор Халдеи, и Мордред, опирающаяся на свой меч, как на костыль. Они бежали, отбиваясь от теней, преследующих их по пятам. Чуть поодаль Эбигейл Уильямс, её белое платье было забрызгано кровью — своей и чужой — вела за собой группу раненых, обезумевших от ужаса студентов. — Они живы… — прошептала Фиора, и слабая, болезненная искра надежды затеплилась в её груди. Живы. Значит, ещё не всё потеряно. Но видение резко изменилось. Небо над ледяной пустошью потемнело, словно его накрыла гигантская тень. Из рваного тумана бесшумно выплыла цитадель — колоссальная, невозможная конструкция из золота, обсидиана и живых растений, нависшая над землёй, как хищная птица. Висячие Сады Семирамиды. С их стен, словно ядовитые змеи, сорвались вниз тяжёлые магические цепи. Они хлестнули по снегу, обвивая Гарри и его друзей, прежде чем те успели среагировать. С криками ужаса и боли их потащило вверх, в ненасытное чрево летающей крепости. Рон отчаянно кричал, заклинания Гермионы бессильно искрили, ударяясь о непроницаемые звенья. На одном из балконов Садов появилась фигура самой Семирамиды. Её древняя, нечеловеческая красота была холодна, как смерть, а улыбка на губах обещала изощрённую боль и бесконечное унижение. Дарник прищурился, его глаза сверкнули холодным расчётом. — Семирамида. Ассирийская отравительница. Она никогда не была спасительницей. Она играет в свою игру, дергая за ниточки. Вероятно, это часть её сделки со Снейпом. Им нужен Поттер — не как спаситель, а как разменная монета. Козырь против Волдеморта в их собственной борьбе за власть. Фиора сжала шар так сильно, что он мог бы треснуть. — Мы должны их спасти, Дарник! Немедленно! Гарри — это не просто мальчик! Он символ, тот, кто выжил, единственная надежда этого проклятого мира! Он ключ к искуплению, к… Голос Дарника был мрачен, как могильный склеп. — Спасём их — и поставим под удар всё, что ещё осталось. Глаза Волдеморта повсюду. Его шпионы даже здесь, в этих стенах. Если мы двинемся сейчас, Трифас будет обречён. Мир будет обречён. Спасая горстку, ты можешь погубить миллионы. Фиора подняла на него глаза, и в них больше не было страха или сомнения — лишь выжженная пустыня решимости. — Тогда мы найдём способ, Дарник. Другой способ. Хватит жертв. Хватит расчётливой жестокости. Бог свидетель, больше ни один ребёнок не умрёт из-за нашей осторожности или наших старых грехов. Я не позволю этому миру утонуть во тьме. Свет в шаре погас, оставив зал в ещё более глубоких тенях. Снаружи пепел падал всё гуще, ложась на землю погребальным саваном для умирающего мира. В стенах Трифаса Иггдмилленния стояли разделённые, разрываемые между отчаянной надеждой и ледяным прагматизмом, между спасением немногих и выживанием остатков человечества. А вдали, над ледяными просторами России, Висячие Сады Семирамиды беззвучно растворились в рваном тумане, унося с собой последнюю, хрупкую искру сопротивления — или же новое проклятие, никто не знал. Игра теней продолжалась на руинах мира. Тишина в военном зале была удушающей, тяжёлой, как свежевырытая могила. Пепел за бронированными окнами падал всё гуще, превращая рассветный свет в мутное, болезненное марево. Фиора чувствовала, как хрупкая надежда, вспыхнувшая было при виде Гарри и его друзей в скифическом шаре, медленно умирает под ледяным прагматизмом Дарника. Его слова — «Если мы двинемся сейчас, Трифас падёт. Мир падёт» — продолжали висеть в воздухе, как приговор. Но она не могла смириться. Не снова. Не после Колдовсторца, не после Уагаду, не после всего, что они уже потеряли. — Мы не можем просто стоять и смотреть, как Семирамида уносит их, как трофеи, — тихо, но с непреклонной твёрдостью сказала она. Голос дрожал, но в нём звенела сталь веры, отказывающейся погаснуть. — Если мы потеряем их — Поттера, его друзей, символ сопротивления — мы потеряем саму душу того, за что сражаемся. Мы станем такими же, как они — прагматичными чудовищами, взвешивающими жизни на весах. Дарник открыл было рот, чтобы возразить своей холодной логикой, но его прервал резкий скрип тяжёлой двери. В зал, шатаясь, вошёл ещё один разведчик-гомункул. Его мантия была не просто изорвана — она дымилась по краям, а лицо и руки покрывали странные, пульсирующие ожоги, словно кожу лизнуло пламя из самой преисподней, оставив на ней стигматы нечестивого огня. В руке он судорожно сжимал пергаментный свиток, запечатанный эмблемой Часовой Башни — золотым циферблатом, расколотым надвое, как разбитое сердце магического мира. — Вести… из Лондона, — хрипло просипел разведчик, обессиленно падая на колени перед столом. Кровь и пепел смешались на его лице в гротескную маску. — И… из других мест. Это… это Апокалипсис. Хуже, чем мы могли вообразить. Фиора обменялась тяжёлым взглядом с Дарником. В его глазах на мгновение промелькнуло нечто похожее на страх, но тут же скрылось за привычной маской льда. Он коротко кивнул, и разведчик, с трудом поднявшись на дрожащие ноги, развернул свиток. Его голос ломался, пока он зачитывал донесения, и каждое слово падало в тишину зала, как удар молота по наковальне судьбы. — Часовая Башня… горит. Не просто осаждена — она осквернена. Лорды отделов предали друг друга. Бартомель Лорелей… пытался удержать Совет Двенадцати… Его нашли распятым на Больших Часах, его магия выпита, душа развеяна по ветру. Леди Ариана из Отдела ботаники… она заключила сделку с посланниками Волдеморта. Передала им формулы алхимической чумы, выведенные из запретных растений Эдема. Теперь маггловские армии распыляют их над городами… Зелья, что превращают лёгкие в гниющую массу, а души — в кричащий уголь. Остальные Лорды… кто мёртв, кто бежал, кто присоединился к тьме. Лишь Марисбери Анимусфер… он ещё держит оборону в руинах Отдела Небесной Магии, забаррикадировавшись телами своих учеников. Но его силы… и вера… тают с каждым часом. Часовая Башня, некогда цитадель знаний и света, теперь — дымящийся, смердящий склеп, где тени пируют на костях магии. Фиора плотно закрыла глаза, но видения ворвались в её сознание с неумолимой жестокостью: величественные мраморные лестницы Часовой Башни, заваленные изуродованными телами студентов и преподавателей; древние фолианты, бесценные гримуары, горящие в неестественном, зелёном алхимическом огне; и отчаянные крики тех, кто ещё жив, тонущие в рёве маггловских бомбардировщиков и издевательском хохоте Пожирателей Смерти. Она знала Марисбери Анимусфера — его блестящий, холодный ум, его скрытую, почти болезненную доброту к своей дочери, его веру в будущее магии. Если даже он на грани полного уничтожения, что осталось от остального мира? — Салемский Институт Ведьм… — голос разведчика сорвался в хриплый шёпот, словно он боялся произнести эти слова вслух. — Он пал первым. В ночь кровавой луны. Американские магглы, фанатики из «Ковенанта Певерелла», ведомые падшими священниками и Пожирателями Смерти, ворвались в Салем. Они использовали захваченные артефакты, осквернённые реликвии… Зеркала Келли, что показывают не будущее, а самые страшные страхи, сводящие с ума. Жезлы, выкованные из костей невинно сожжённых ведьм прошлого, жаждущие новой крови. Ученицы сражались… Господи, как они сражались… Но их магия, магия природы и духа, не выдержала этой концентрированной ненависти, подпитываемой технологиями магглов и чёрной магией Волдеморта. Теперь Салем… это не просто руины. Это язва на теле земли. Выжженная пустыня, где сама реальность трескается, а из разломов сочится чёрный, маслянистый туман, пахнущий серой и отчаянием. Говорят… говорят, это следы прорыва Сингулярности… или… сам Грааль кровоточит в наш мир. — Разломы? — переспросила Такахаши резко, её кулаки сжались. — Что это за ересь? Разведчик судорожно сглотнул, его глаза безумно забегали. — Они… они повсюду. В Салеме. В Токио, где рухнул Радужный мост. В сердце Амазонки, где река потекла вспять. Трещины в самой ткани бытия, Дарник-сама. Будто мир рвётся по швам, как старая одежда. Из них льётся… свет? Тьма? Никто не знает. Оно пульсирует, дышит… Оно живое. Одни шепчут, что это сингулярности, вызванные чудовищными ритуалами Волдеморта, пытающегося силой вырвать Грааль из небытия. Другие — что сам Святой Грааль, осквернённый, пробудившийся, защищает себя, разрывая наш мир на части, чтобы никто не добрался до него. Те немногие, кто подходил к разломам слишком близко… либо исчезали без следа, их крики затихали в неевклидовом пространстве… либо возвращались. Но… изменёнными. С пустыми глазами, светящимися потусторонним светом, а их слова… их слова звучали, как эхо из могилы, как шёпот давно умерших богов. Они говорят о конце времён… и о новом начале во тьме. Зал замер. Воздух стал плотным, тяжёлым, его было трудно вдохнуть. Фиора почувствовала ледяной холод, пробирающий до самых костей, холод не физический — метафизический. Она вспомнила древние легенды о Граале, запретные тексты, которые её предки читали шёпотом в запертых комнатах. Если Грааль действительно пробудился… если эти разломы — его гнев, его боль, его щит… то их враг не просто безумный Тёмный Лорд. Их враг — сама искажённая суть творения, сила, способная переписать реальность или стереть её вовсе. — А Гринготтс? — голос Н’Дура был едва слышен, слабая надежда в нём почти угасла. — Гоблины… они всегда были вне наших войн. Их золото, их магия земли… Они держатся? Разведчик медленно, обречённо покачал головой. — Гринготтс пал три дня назад. Битва была… апокалиптической. Гоблины сражались с яростью загнанных в угол зверей, их древняя магия сокрушала камни, но… Маггловские войска, ведомые лично Люциусом Малфоем и Беллатрисой Лестрейндж, вооружённые проклятиями Певерелла и осадными машинами, созданными падшими гномами… они пробили их защиту. Они взорвали глубочайшие подземелья, священные хранилища… смесью маггловского динамита и пыли из крыльев демиклюза, делающей взрыв невидимым и неслышимым до последнего момента. Сокровищницы разграблены. Древние артефакты гоблинской ковки, мечи основателей Хогвартса, чаши друидов, даже осколки предыдущих, ложных Граалей — всё теперь в грязных руках магглов и Пожирателей Смерти. Ходят слухи… страшные слухи… что сам Волдеморт явился в сердце Гринготтса. Он лично вырезал Совет Старейшин гоблинов, их кровью окропил золото, и забрал нечто… нечто древнее, сокрытое под банком… то, что гоблины охраняли с начала времён. Возможно… ключ к истинному Граалю. Дарник с такой силой ударил кулаком по столу, что хрустнула кость. — Проклятье! Если Гринготтс пал… у нас нет ничего! Без их золота, без их ресурсов, без их сети… мы не сможем вооружить даже тень сопротивления! Мы обречены! — Это… это ещё не всё, — пролепетал разведчик, его глаза расширились от ужаса, отражая невидимый кошмар. — Мир… он буквально распадается на части. Париж тонет — Сена вышла из берегов, и воды её стали чёрными, как смола, и кишат тенями утопленников. В Каире… Великие Пирамиды трескаются, словно скорлупа, а из трещин вырывается пламя, превращающее песок в обсидиан. В Токио небоскрёбы рушатся, как карточные домики, срезанные невидимыми когтями из разломов в небе. И везде… везде эти проклятые разломы. Они растут, пульсируют, поглощают людей, города, леса, океаны… Никто не знает, как их остановить. Это как… как если бы Бог отвернулся от нас, и само творение умирает в агонии. Фиора почувствовала, как пол уходит из-под ног. Зал качнулся. Она видела это — не просто донесения, а живые картины конца света: Париж, где Эйфелева башня ржавеет и рушится в чёрные, маслянистые воды Сены, а из Нотр-Дама доносятся не молитвы, а вой нечестивых тварей; Каир, где Сфинкс плачет кровавыми слезами, глядя на пирамиды, извергающие адское пламя; Токио, где неоновые огни гаснут один за другим, а из разломов в асфальте рвутся воющие призраки и свет, похожий на предсмертные крики умирающих звёзд. Это была не война. Это был Судный День. — Мы должны действовать! — выкрикнула она, вскакивая с кресла, забыв про боль и слабость. Голос дрожал, но в нём звучала несокрушимая сила отчаяния. — Если Грааль вызывает эти разломы… если Волдеморт ищет его, а Семирамида держит ключ к его остановке — Гарри — мы не можем сидеть здесь и ждать! Мы должны вырвать их из её когтей! Сейчас! Дарник впился в неё взглядом, на его лице смешались усталость, гнев и тень страха. — Ты обезумела, Фиора! Ты не понимаешь! Если мы бросимся за ними, мы потеряем Трифас! Эти разломы… они могут поглотить нас всех в любой момент! Это ловушка! Мы должны ждать, копить силы, молиться, чтобы найти способ закрыть их… или пережить их… — Ждать?! — Фиора с силой ударила ладонями по подлокотникам кресла. — Ждать, пока мир рассыпается в прах у нас на глазах?! Ждать, пока Волдеморт найдёт Грааль и станет богом?! Ждать, пока Гарри Поттер умрёт в пыточных камерах Семирамиды?! Нет, Дарник! Мы уже ждали слишком долго! Наша осторожность стоила нам мира! Такахаши медленно подняла руку, её голос был холоден, как сталь катаны, но твёрд. — Фиора-доно права. Если Грааль защищает себя… если эти разломы — его агония или его оружие… то Волдеморт гораздо ближе к нему, чем мы смели предполагать. Мы не можем позволить Семирамиде использовать Поттера как пешку в её грязной игре. Но… — она перевела взгляд на Дарника, — и рисковать Трифасом мы не можем. Это самоубийство. Нам нужен… другой путь. План, дерзкий и отчаянный. Н’Дур устало кивнул, его глаза блестели от непролитых слёз скорби и ярости. — Уагаду потеряна… Мой народ почти истреблён… Но я не позволю, чтобы их жертвы были напрасны. Если этот мальчик, Поттер, действительно ключ… последняя искра надежды… мы должны его вытащить. Даже если это будет стоить нам всего остального. Даже наших жизней. Альварес, молчавший до этого, заговорил. Его голос был хриплым, как шёпот древних духов Амазонки. — Духи Кастелобрушу учили нас: магия — это жизнь. Дыхание мира. Если мы не будем сражаться за неё, за тех, кто ещё несёт её свет, то зачем мы вообще существуем? Я пойду с Фиорой. До конца. Дарник медленно обвёл взглядом лица собравшихся — Такахаши, Н’Дура, Альвареса, Фиору. Его плечи тяжело опустились, и на мгновение морщины на его лице углубились, явив не бессмертного лидера клана, а старого, смертельно уставшего человека, раздавленного непосильным грузом ответственности за весь мир. — Хорошо, — сказал он наконец, и голос его был глух, как земля над гробом. — Мы разработаем план. План спасения Поттера. Но знайте: если мы потерпим неудачу… если разломы поглотят нас… если Волдеморт победит из-за нашей дерзости… это будет не просто на вашей совести. Это будет концом всего сущего. Никто не ответил. Фиора отвернулась к окну. Пепел снаружи теперь смешивался с багровыми отблесками восходящего солнца, окрашивая мир в цвета крови и огня. И в этот момент, далеко на горизонте, над заснеженными вершинами Карпат, небо треснуло снова. Тонкая, извилистая линия разлома вспыхнула нестерпимо ярким, неземным светом, выпуская в атмосферу рой золотых искр, похожих на мириады плачущих ангелов или умирающих душ. Земля под Трифасом ощутимо задрожала, посыпалась штукатурка со сводов зала, и где-то в самых глубоких подземельях крепости раздался протяжный, нечеловеческий крик — словно сам древний камень выл от боли и страха перед грядущим. Фиора знала — времени больше нет. Висячие Сады унесли Гарри и его друзей в неизвестность. Разломы расползались по планете, как гангрена. Волдеморт был где-то там, рядом с Граалем, готовый сорвать запретный плод. А они, Иггдмилленния, последние защитники, стояли на самом краю пропасти, раздираемые страхом, долгом и отчаянной, безумной надеждой. И в этот момент, глядя на расколотое небо, Фиора безмолвно поклялась перед лицом умирающего мира: она найдёт способ. Она спасёт Гарри. Она спасёт их всех. Или сгорит в пламени этой последней битвы, пытаясь. Небо над Трифасом не просто пульсировало — оно кровоточило. Багровые искры, срывавшиеся с края разлома, шипели, падая на древние камни крепости, оставляя дымящиеся, гноящиеся язвы, словно сама плоть мира страдала от проказы. Фиора неотрывно смотрела в окно, её пальцы впились в подлокотники кресла с такой силой, что дерево затрещало. Крик, донёсшийся из глубин Трифаса — нечеловеческий, полный первобытного ужаса, будто сама структура реальности выла от нестерпимой боли — всё ещё эхом отдавался в её костях, замораживая кровь в жилах. Мир умирал у них на глазах, мучительно, безобразно. И они, Иггдмилленния, стояли на самом краю этой бездны, расколотые собственными страхами, своим долгом, своими старыми грехами. Но она не отступит. Не теперь. Не когда последняя искра надежды, Гарри Поттер и его друзья, в грязных лапах Семирамиды, а Волдеморт, возможно, уже протянул свою костлявую руку к осквернённому Святому Граалю. — Мы найдём способ, — повторила она, голос был тих, но в нём звенела сталь, закалённая в огне потерь и отчаяния. — Мы обязаны. Иначе все жертвы были напрасны. Дарник хотел возразить, его лицо исказила тень холодного, прагматичного гнева, но его прервал низкий, вибрирующий гул, родившийся из самого сердца зала. Старый артефакт связи, бронзовый диск, усеянный мерцающими, беспокойными рунами — дар (или проклятие?) от Часовой Башни, полученный во времена ещё Третьей Войны за Грааль — внезапно ожил. Он засветился неровным, болезненным светом, и над его поверхностью медленно соткалось призрачное изображение — фигура мужчины в тёмной, почти чёрной мантии, его лицо наполовину скрыто тенями капюшона, но глаза… глаза горели холодным, звёздным светом, в котором отражалась вечность и, возможно, безумие. Марисбери Анимусфер, загадочный Лорд Отдела Небесной Магии, глава Халдеи, смотрел на них сквозь завесу рушащегося мира. — Иггдмилленния, — произнёс он, голос был тихим, почти шёпотом, но проникал под кожу, вызывая озноб. В нём не было стали — лишь холод пустоты между звёздами. — Я вижу, ваш бастион ещё стоит. Ваша воля к выживанию… достойна изучения. Дарник резко выпрямился, собравшись, словно перед ударом. Его взгляд стал острым, как обсидиановый нож. — Анимусфер. Тебя считали погибшим вместе с Часовой Башней. Вместе с разумом. Марисбери едва заметно улыбнулся — одними губами, глаза остались холодными и пустыми. В его улыбке не было тепла, лишь намёк на превосходство существа, видящего больше, чем положено смертным. — Часовая Башня — это идея, Дарник. Концепция порядка в хаосе магии. Камни и бумага могут гореть, но идея… она бессмертна. Пока жив хотя бы один носитель этой идеи. Фиора невольно напряглась. Марисбери Анимусфер. Имя, которое всегда произносили шёпотом, с опаской и любопытством. Гений астромантии, способный читать нити судьбы, но, как говорили, слишком увлёкшийся их переплетением. Слухи о нём ходили самые мрачные, самые невероятные. Говорили, что он предвидел этот апокалипсис десятилетия назад, но не предотвратил его, а… направлял? Использовал? Говорили, что его дочь, маленькая Ольга-Мария, восьмилетняя девочка с глазами тысячелетнего мудреца, — не совсем человек. Клон? Гомункул? Сосуд для некой силы? Сущность, созданная для управления Халдеасом — таинственным проектом наблюдения за будущим человечества, проектом, который сам Марисбери считал единственным спасением или… единственным способом контролировать неизбежное. И все сходились в одном: Анимусфер искал Грааль. Не ради власти или бессмертия, как Волдеморт. Ради чего-то иного. Чего-то, что пугало даже самых циничных Лордов Часовой Башни — возможности переписать само прошлое, саму историю человечества. — Что тебе нужно, Анимусфер? — спросил Дарник ледяным тоном. — Если ты жив, почему скрываешься, пока мир горит? Пока твои коллеги умирают? — Я не скрываюсь, Дарник. Я наблюдаю. Анализирую. Рассчитываю вероятности, — ответил Марисбери, его призрачное изображение дрогнуло, исказилось помехами — будто сами разломы реальности пытались заглушить его голос. — Я сражаюсь на ином уровне. Но вы должны знать: Волдеморт… он близко. Опасно близко. Он нашёл то, что искал в Гринготтсе — не просто осколок, а катализатор. Ключ к пробуждению истинного Грааля. Теперь он ищет… сосуд. Или место. И эти разломы… они не случайны. Это эхо его действий. Или агония самого Грааля, оскверняемого его прикосновением. Я не могу сказать точно. Но если он завершит свой ритуал… если он соединит катализатор, сосуд и Грааль… мир не просто падёт. Он будет переписан. Стерта сама концепция человечности, любви, веры. Останется лишь его воля. Его тьма. Вечная. Такахаши резко подалась вперёд, её лицо было маской напряжения. — Ты знаешь, как остановить эти разломы? Как найти Грааль раньше него? Говори, Анимусфер! Марисбери помедлил, его звёздный взгляд медленно скользнул по лицам собравшихся и остановился на Фиоре. Она почувствовала, как по спине пробежал липкий, могильный холод. Он знал. Он видел её страхи, её надежды, её решимость. — Я знаю… многое, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала бездна знаний и, возможно, бездна отчаяния. — Но знание бесполезно без инструмента. Вам нужен Поттер. Мальчик, который выжил. Аномалия. Точка бифуркации в ткани судьбы, которую даже Халдеас не может просчитать. Он — ключ. Не просто к победе, возможно, к самому выживанию реальности. Семирамида держит его. В своих Висячих Садах, парящих где-то над растерзанной Британией. Если хотите спасти не только его, но и всё сущее — действуйте. Быстро. Без колебаний. Я могу… указать путь. Ослабить её защиту на мгновение. Но… — он снова замолчал, и его голос стал почти неслышным, как шёпот умирающей звезды, — берегитесь разломов. Они не просто рвут мир. Они проникают в душу. Они меняют саму суть тех, кто смотрит в них слишком долго. Не станьте тем, с чем сражаетесь. Изображение мигнуло в последний раз, исказилось рябью статического разряда и исчезло, оставив бронзовый диск холодным и тёмным. Зал снова погрузился в гнетущую тишину, нарушаемую лишь воем ветра снаружи и далёким, затихающим криком агонизирующего мира. Фиора чувствовала, как бешено колотится её сердце. Слова Марисбери были полны загадок, намёков, недомолвок, но одно было ясно: Гарри — их последняя, непредсказуемая надежда. И они не могут ждать ни секунды. Она подняла глаза на Дарника, ожидая последнего, решающего возражения, но увидела лишь тень смирения на его лице, мрачнее самой ночи. — Готовьте план спасения, — сказал он глухо, словно вынося приговор самому себе. — Немедленно. Но если Анимусфер прав… если Грааль действительно пробудился и искажает реальность… если разломы — это его дыхание… мы не просто идём на смерть. Мы идём в пасть безумия. Фиора не ответила. Она снова повернулась к окну. Разлом в небе расширялся, из него теперь сочилась не просто тьма, а нечто живое, пульсирующее, похожее на гигантские крылья падших ангелов, сотканные из звёздной пыли и отчаяния. Мир рушился необратимо. Где-то там, в этом апокалиптическом хаосе, Гарри Поттер и его друзья были пленниками древней отравительницы, а Тёмный Лорд приближался к своей конечной, богохульной цели. Шансов почти не было. Но она будет сражаться. За Гарри. За мир. За саму идею света во тьме. Даже если придётся заглянуть в бездну разломов и рискнуть собственной душой.

***

Воздух в Зале Цепей Висячих Садов был не просто тяжёлым — он давил, сгущаясь до осязаемой плотности. Дышать им было всё равно что вдыхать пыль веков, смешанную с приторным запахом ладана и холодной, металлической вонью самих цепей. Чёрные обсидиановые стены, испещрённые сложнейшими золотыми барельефами — сценами забытых триумфов и чудовищных жертвоприношений давно мёртвым богам — казалось, поглощали тусклый свет магических канделябров, рождая тени, которые жили своей жизнью, извиваясь и перетекая в углах. Цепи, бесчисленные, массивные, свисали с невидимого во мраке свода, тихо позвякивая и скользя друг о друга с шёпотом, похожим на предсмертный хрип. Их концы терялись во тьме, словно корни некоего хищного растения, готовые в любой момент обвиться вокруг жертвы. В центре этого великолепия и ужаса, на возвышении из чёрного мрамора, стояла Семирамида. Её платье цвета запекшейся крови облегало совершенную фигуру, струясь складками, что казались живыми. Глаза её сияли нечеловеческим, древним огнём, отражая багровые, пульсирующие шрамы разломов, что корчились за огромным витражным окном позади трона. Улыбка, игравшая на её губах, была шедевром — ядовитая и чарующая, обещание изощрённой боли и невыразимого соблазна. Гарри Поттер стоял перед ней, гордо выпрямив спину, хотя тело ломило от усталости, а треснувшие стёкла очков не могли скрыть огня ненависти в его глазах. Шрам на лбу горел, пульсировал острой болью, словно сама тьма Волдеморта пыталась дотянуться до него даже здесь. Рядом Рон сжимал кулаки так, что костяшки побелели, его лицо было искажено бессильной яростью. Гермиона крепко держала палочку, хотя её острый ум уже подсказывал — обычная магия в этой древней цитадели, пропитанной силой самой Семирамиды, бесполезна, как детский лепет перед лицом бури. Маш Кириелайт, её массивный щит исцарапан и помят в недавних битвах, стояла непоколебимо, заслоняя собой Гудако, чьи глаза, несмотря на пережитые ужасы и потери, всё ещё горели упрямой, почти безумной верой в своих друзей. Мордред, прижатая к полу невидимыми, но удушающими путами, опутавшими её верный Кларент, рычала низко, в горле, как загнанный в клетку зверь, её взгляд был полон животного презрения и жажды крови. Эбигейл Уильямс, её светлое платье было заляпано чужой и, возможно, собственной кровью, стояла чуть поодаль, её тело била мелкая дрожь. Но это была не дрожь страха. Это был резонанс. Её глаза светились тем же тревожным, неестественным светом, что и разломы за окном, словно она стала их проводником, их эхом в этом мире. — Приветствую вас в моих скромных владениях, — промурлыкала Семирамида, её голос был нежен, как шёлк, но каждое слово несло в себе остроту отравленного клинка. — Вы, должно быть, чувствуете себя… опустошёнными. Бегство из ледяного ада Колдовстворца, гнев пробудившейся Матери… впечатляет, что такие хрупкие сосуды духа вообще остались целы. Не многие могут похвастаться такой волей к жизни. Или таким слепым везением. — Отпусти нас, змея! — прорычал Гарри, голос сорвался от пыли, усталости и кипящей внутри ярости. — Сейчас же! Или ты пожалеешь об этом дне! Семирамида издала тихий, переливчатый смех, который эхом заметался под высокими сводами, заставив цепи ответить ему зловещим перезвоном. — Ах, Мальчик-Который-Никак-Не-Умрёт. Вечно пылающий благородной, но такой наивной яростью. Ты всё ещё видишь мир в чёрно-белых тонах, дитя? Как… утомительно. Ты полагаешь, я твой враг? Глупец. Я спасла ваши никчёмные жизни. Первозданная Мать разорвала бы вас на атомы своим рёвом. А ваш обожаемый Волдеморт… он уже идёт по вашему следу, его тёмные гончие рыщут по миру. Вы — его главный трофей, его ключ к осквернённому Граалю. Я лишь… позаимствовала его игрушку. Благодарности не требуется, но и детские угрозы меня не забавляют. Гермиона шагнула вперёд, игнорируя яростный шёпот Рона. Её взгляд был острым, цепким, словно скальпель, пытающийся вскрыть истинные мотивы древней царицы. — Тогда зачем мы здесь? Какова ваша цель? Вы очевидно не служите Волдеморту. Но вы и не союзник… сопротивлению. Вы ведёте свою игру. И… — она сделала паузу, её взгляд метнулся к пульсирующим ранам на теле реальности за витражом, — что вы знаете об этих разломах? Они не просто хаотичны. В них есть… система. Они связаны с Граалем, не так ли? Глаза Семирамиды опасно сузились, улыбка стала хищной, полной тёмного знания. — Какая проницательность, грязнокровка. Слишком острый ум для служанки чистокровных. Разломы… они великолепны в своём ужасе, не находишь? Кровоточащие раны на ткани бытия, где сами законы времени, пространства и судьбы ломаются, словно хрупкие игрушки. О, я знаю о них больше, чем твой ограниченный разум способен вместить. И о Граале — тоже. Но скажем так: я не намерена скармливать вас Волдеморту, как скот на бойне. Вы — мои… экспонаты. Мои заложники в игре, ставки в которой неизмеримо выше ваших жалких жизней. Пока что. В этот момент одна из мерцающих магических проекций, паривших в воздухе вокруг трона Семирамиды — окно наблюдения, портал или просто иллюзия — привлекла внимание Гермионы. На ней мелькнула короткая, но чёткая сцена: тёмное, сырое помещение, похожее на подземелье, и на полу без сознания лежит Драко Малфой, его платиновые волосы спутаны, лицо бледно. Над ним склонилась знакомая фигура в чёрной мантии — Северус Снейп. Он что-то делал — проверял пульс, или, возможно, применял какое-то заклинание. Сцена исчезла так же быстро, как и появилась, но Гермиона успела заметить мимолётное изменение на лице Семирамиды. Её улыбка не дрогнула, но взгляд на мгновение стал… другим. Странная смесь тоски, затаённой боли и почти собственнической нежности промелькнула в её древних глазах, прежде чем снова скрыться за маской холодной властительницы. Это длилось долю секунды, но Гермиона почувствовала — здесь скрыта какая-то тайна, не имеющая отношения ни к Гарри, ни к Волдеморту. Личная, болезненная тайна Семирамиды. Мордред снова дёрнулась, цепи взвыли, протестуя. — Гости?! Это пыточная камера, ты, ассирийская шлюха! Освободи мой меч, и я покажу тебе наше гостеприимство! Прямо в твоё лживое сердце! Семирамида проигнорировала её выпад, вновь обратив свой взор к витражу, где реальность корчилась в предсмертной агонии. Свет разломов падал на её безупречное лицо, и на мгновение её глаза вспыхнули тем же жутким, нечеловеческим светом, что и у Эбигейл. — Вы ничего не понимаете, глупые дети, — прошептала она, и голос её стал низким, древним, полным усталости и презрения. — Этот мир обречён. Он уже умирает. Разломы — это лишь симптомы. Грааль пробудился, осквернённый, безумный. А Волдеморт… он лишь марионетка, слепой червь, копошащийся на трупе реальности, не видя истинной игры, что ведётся за кулисами. Но вы… — она резко обернулась, её взгляд впился в Гарри, — вы, аномалия, ошибка в расчётах судьбы… вы можете изменить правила. Или опрокинуть всю шахматную доску к дьяволу. Гарри почувствовал, как шрам вспыхнул невыносимой болью, словно клеймо раскалилось на его лбу. Он посмотрел на своих друзей — на Рона, готового броситься в бой даже с голыми руками; на Гермиону, чей разум уже просчитывал тысячу вариантов; на Маш, чья молчаливая стойкость была их щитом; на Гудако, чья вера в него, Гарри, не угасала даже в этой бездне. Они были изранены, измучены, напуганы, но не сломлены. И где-то там, в этом рушащемся мире, Иггдмилленния, Анимусфер, может быть, кто-то ещё, искали способ их вытащить. Надежда ещё жила. Но в этот момент небо за витражом треснуло с оглушительным звуком рвущейся ткани мироздания. Из зияющего разлома хлынул поток теней — бесформенных, вопящих, похожих на стаю обезумевших птиц из ночного кошмара. Висячие Сады ощутимо задрожали, пол ушёл из-под ног, цепи зазвенели в панике. Семирамида, не теряя своей жуткой улыбки, медленно подняла руку, украшенную древними кольцами. И цепи в зале ожили, сотни голодных металлических змей подняли свои головы, готовые защищать свою хозяйку. Или убивать по её приказу. — Время вышло, — прошептала она, и её голос растворился в нарастающем хаосе. — Выбирайте, герои. Умрёте ли вы от моей руки… или от того, что пришло из-за грани? Гарри открыл было рот, чтобы ответить на вызов Семирамиды, но его слова утонули в низком, вибрирующем гуле, который зародился не снаружи, а где-то в самом углу зала, там, где тени были гуще всего. Тьма сгустилась, словно свернувшаяся кровь, и из неё бесшумно шагнула фигура. Кирицугу Эмия. Его неизменный чёрный плащ был изорван и покрыт пеплом, лицо — маска из сажи и застывшей боли, но глаза… глаза были как два осколка полярного льда, отражающие лишь пустоту и неумолимую решимость. В его осанке сквозила смертельная усталость человека, потерявшего всё, что любил, но в каждом выверенном движении чувствовалась точность хирурга или наёмного убийцы, который ещё не закончил свою работу. Рядом с ним, словно тень, возник другой мужчина, и при виде него Гарри инстинктивно напрягся, сердце пропустило удар. Том Реддл. Но не тот монстр, что стал Волдемортом. Этот Том выглядел моложе, почти юношей, если бы не глаза. Тёмные волосы падали на бледное, аристократичное лицо, пересечённое несколькими тонкими, серебристыми шрамами, будто кто-то пытался выскоблить его прошлое, но лишь подчеркнул его. Его глаза, глубокие, тёмные, лишённые юношеского огня, не горели злобой, но в их глубине таилась холодная, расчётливая опасность и бездна пережитой боли. — Семирамида, — голос Кирицугу был хриплым, надтреснутым, но твёрдым, как закалённая сталь. — Игры окончены. Отпусти их. Они нужны нам живыми. Они — ключ к остановке Волдеморта. И к спасению того, что ещё можно спасти. Семирамида медленно повернула голову, её улыбка стала острой, как кончик иглы, смазанной ядом. — Кирицугу Эмия. Маг-Убийца. Легенда, чья душа медленно истекает кровью от ран, которые он сам себе нанёс. — Её взгляд с ледяным любопытством скользнул к Тому. — И Том Реддл. Мальчик, что заглянул в бездну и сумел отвернуться… почти. Какая… трагическая ирония судьбы свела вас вместе. Но вы опоздали, охотники за призраками. Эти дети — мои трофеи. Мои гости. И я не терплю, когда незваные гости нарушают мои планы. Особенно такие, как вы. Кирицугу едва заметно сжал кулак, пальцы дрогнули, инстинктивно ища привычную тяжесть «Томпсона» или холод «Калико», но он сдержался. Ярость и боль — плохие советчики. Он знал, о чём говорила Семирамида, когда упоминала живой Грааль. Айрисфиль. Его Айри. Похищенная из их разорённого дома Волдемортом и этим старым червём Зокеном Матой. Он чувствовал фантомную боль старого Юбштахайта, павшего, защищая его дочерей — его Иллию, его Хлою… их обугленные тела нашли среди пепла, дед так и умер, сжимая их маленькие ручки в своих… Нет. Лизритт и Селла выжили. Боевые гомункулы Айнцбернов, верные до последнего вздоха, они вырвались и теперь мчались сюда, в самое сердце бури, ведомые не разумом — чистой, первобытной яростью, желанием не просто отомстить — разорвать Волдеморта на части, вырвать его чёрное сердце голыми руками. Кирицугу чувствовал их гнев, их боль, как свою собственную. Но его собственная пустота была глубже океана. Он потерял слишком много, чтобы верить в хеппи-энды. Но он не мог остановиться. Не пока Айри была в лапах этих чудовищ. Том Реддл шагнул вперёд, его изящная палочка из тиса едва заметно дрожала в руке, но голос был ровным, холодным, как лёд. — Ты играешь с огнём, Царица Ассирии. Грааль… это не просто могущественный артефакт. Это живая, страдающая сущность. Если Волдеморт использует её силу, он не просто завоюет мир. Он уничтожит саму ткань реальности. Отпусти Поттера и его друзей. Или мы заберём их силой. Семирамида издала тихий, презрительный смешок, который эхом прокатился по залу, но в нём послышалась новая нотка — тень беспокойства. — Забрать силой? Ты, Реддл? Мальчик, что отрёкся от тьмы, но всё ещё носит её семена в своей душе? Или ты, Эмия? Человек, чьи руки по локоть в крови невинных, принесённых в жертву твоему извращённому понятию справедливости? Нет. Вы не посмеете. Не здесь. Не сейчас. Воздух в зале стал ещё плотнее, холоднее. Тени у стены колыхнулись и расступились, являя фигуру, от которой у Гарри перехватило дыхание. Король Хассан ибн Саббах, Первый из Ассасинов. Его доспехи, чёрные, как сама бездна, казалось, поглощали свет, а череповидная маска излучала ауру абсолютной, неотвратимой смерти. Его присутствие было не просто угрожающим — оно было окончательным. Словно сам Ангел Смерти явился судить их всех. Он не двигался, но его взгляд, скрытый под маской, был прикован к Семирамиде, и даже она, древняя и могущественная, едва заметно напряглась под этим взглядом. — Хассан, — почти беззвучно произнёс Кирицугу. — Наблюдай. Если она сделает неверный шаг… устрани угрозу. Любой ценой. Старец Горы медленно склонил голову. Его молчание было оглушительным обещанием. Семирамида стиснула подлокотники трона, её идеальные пальцы едва заметно дрожали от сдерживаемой ярости или… страха? Но улыбка осталась на её лице. — Ты привёл саму Смерть в мой сад, Эмия? Какая дерзость. Какая… глупость. Посмотрим, кто здесь настоящий хищник. Прежде чем кто-либо успел среагировать, воздух взорвался неукротимой яростью. Две фигуры материализовались прямо у подножия трона Семирамиды, их появление было внезапным, как удар молнии в ясном небе. Жанна д’Арк Альтер, её чёрное боевое платье трепетало, словно сотканное из живых теней, а глаза пылали адским огнём чистой ненависти. Её проклятый меч, «La Pucelle», был окутан чёрно-багровым пламенем, которое не грело, а пожирало сам свет и воздух вокруг. Она двигалась с текучей грацией пантеры, но её аура была воплощением хаоса, горькой обиды и неутолимой жажды разрушения. Рядом с ней, как воплощение гордыни и тёмного величия, возникла Королева Драко — Слуга Тома Реддла. Её платье, казалось, было соткано из переливающейся драконьей чешуи цвета расплавленного золота и обсидиана, а венчавшая её голову корона из острых, как бритва, шипов сочилась густой тёмной кровью, капли которой шипели и испарялись, не успев коснуться мраморного пола. В её руке был не легкомысленный хлыст — тяжёлый жезл, выточенный из кости древнего дракона, его навершие испускало сноп багровых искр, складывающихся в руны абсолютной власти. — Ты сдохнешь здесь, ассирийская змея! — прорычала Жанна Альтер, её голос был подобен грому над полем битвы. — Твои паршивые Сады обратятся в пепел, и я спляшу на твоих костях! Не дожидаясь ответа, Ведьма из Орлеана взмахнула мечом, и волна всепожирающего чёрного пламени хлынула к трону, её нечеловеческий жар заставил задрожать даже массивные стены зала. Королева Драко одновременно подняла свой драконий жезл, и из него вырвался рой хищных теней, принявших форму гигантских когтей, которые с рёвом устремились к Семирамиде, готовые разорвать её на куски. Их атака была не просто скоординированной — она была выражением их сущности: Жанна, ведомая слепой местью и болью отверженной, и Драко, чья врождённая малфоевская гордость и жажда власти были усилены до чудовищных пределов силой Слуги класса Зверь. Семирамида даже не дрогнула. Лишь лёгкая тень досады промелькнула на её лице. Её глаза вспыхнули ярче разломов за окном, и цепи зала ожили. Не сотни — тысячи! Они метнулись из теней, со стен, с потолка, двигаясь с молниеносной, неестественной скоростью. Часть из них обвила Жанну Альтер, их холодный металл шипел, гася её чёрное пламя, словно вода, заливающая адский костёр, сковывая её тело, высасывая её ярость. Другие цепи ринулись навстречу теням Королевы Драко. Драконья магия рвала звенья, но на место каждого уничтоженного вырастали два новых. Семирамида была хозяйкой этого места, её воля была законом. Она лениво подняла руку, и из самого пола под Королевой Драко выросли новые цепи — толстые, шипастые, сочащиеся тёмным ядом. Они пронзили остатки её теневых когтей и с лязгом пригвоздили её к полу. Корона из шипов на её голове скособочилась, и кровь из неё хлынула ручьём. — Глупые, импульсивные дети, играющие в войну, — произнесла Семирамида, её голос был холоден, как лёд, но в нём слышалась бесконечная усталость древнего существа, видевшего слишком много глупости. — Вы действительно думали, что ваша слепая ярость может навредить мне? Здесь? В сердце моих Садов? Это моя воля правит этим местом. Ваша — ничто. Жанна Альтер рычала, билась в цепях, её пламя вспыхивало и гасло, но металл сжимался всё крепче, выдавливая из неё не только силу, но и воздух. — Я… сожгу… тебя… дотла! — выдохнула она, но голос дрожал, и в её пылающих глазах на мгновение мелькнул страх — не перед Семирамидой, а перед той бездной, что разверзалась за окном, перед тем хаосом, что она чувствовала нутром. Королева Драко, прижатая к полу, с трудом подняла голову. Её лицо было искажено болью и уязвлённой гордостью. — Ты… не королева… — прошипела она, и каждое слово сочилось ядом. — Ты просто… тень… Призрак, цепляющийся за чужую, безответную любовь… Он никогда не будет твоим. Снейп… он верен другой. Мёртвой. А ты… ты для него лишь… инструмент. Удобная… кукла… Улыбка исчезла с лица Семирамиды. Её глаза потемнели, стали похожи на два колодца без дна. Цепи, державшие Королеву Драко, сжались с такой силой, что послышался хруст костей. Драко закричала — коротко, захлёбываясь от боли. В наступившей напряжённой тишине Семирамида медленно повернула голову к Гарри. Её взгляд был долгим, изучающим, лишённым прежней насмешки. — А ты… Поттер… — произнесла она тихо, и голос её был странно задумчив. — Ты помнишь свой сон? На пятом курсе? Когда тебе привиделся эльф, утонувший в носках, а потом… высокая леди с золотыми глазами? Это был не сон, мальчик. Я приходила к тебе. Тогда. Сразу после призыва. Я хотела увидеть… избранного, угрозу моему новому Мастеру, мальчишку, которого так боялся сам Волдеморт. — Она криво усмехнулась, вспоминая. — И увидела… Заморенного, худого ребёнка в нелепых очках, спящего среди таких же детей. Разочарование… было чудовищным. Я могла убить тебя тогда одним движением пальца. Но… не стала. В тебе было что-то… не то, что я ожидала. Не сила. Не магия. А что-то другое… Какая-то упрямая искра жизни, которую не смогли погасить ни Волдеморт, ни твои… опекуны. Ты назвал меня Добби, помнишь? В тот момент я поняла о тебе больше, чем кто-либо другой. Возможно, больше, чем ты сам. — Она снова посмотрела на витраж, где бушевал хаос. — И теперь я снова стою перед выбором. Убить тебя… или… посмотреть, что ты сделаешь с этим миром. Если он вообще выживет. Её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Снаружи вой теней из разлома усилился, Висячие Сады снова содрогнулись, и цепи в зале зазвенели громче, предвещая новую, ещё более страшную угрозу. Выбор, о котором говорила Семирамида, казался иллюзорным перед лицом надвигающегося конца. Цепи в Зале Цепей замерли, их зловещий шёпот стих, оставив лишь нарастающий, утробный гул, исходивший от зияющих разломов за витражом. Тени, клубившиеся в багровом, болезненном свете трещин в полотне реальности, сгущались, их когтистые, крылатые силуэты метались и корчились, словно предвещая рождение чего-то невыразимо ужасного. Семирамида стояла у подножия своего обсидианового трона, её платье цвета свежей артериальной крови казалось живым, пульсирующим в такт с агонией мира. Глаза её, обычно холодные и расчётливые, теперь отражали безумный танец разломов, словно она видела в этом хаосе не разрушение, а некий извращённый порядок, понятный лишь ей. Она медленно подняла руку, и вокруг неё закружились магические проекции — парящие зеркала, осколки разбитой вселенной. Они показывали агонизирующий мир: затопленный чёрными водами Париж, пылающий Каир, джунгли, пожираемые пустотой. Одно зеркало, самое большое, самое чистое, зависло прямо перед Гарри. Его поверхность подёрнулась рябью, а затем в нём возникло изображение, от которого у Гарри остановилось сердце. Айрисфиль фон Айнцберн. Не просто образ, не легенда — она. Та самая Айри, что улыбалась ему в замке Айнцбернов, что угощала его чаем, чьи дочери, Иллия и Хлоя, играли рядом. Она лежала в центре сложного круга из светящихся рун, вырезанных в холодном камне древнего подземелья. Её белое платье сияло почти нестерпимо, но сама она… её глаза были широко раскрыты, но пусты, как у фарфоровой куклы, лишённые света, души. Воздух вокруг неё вибрировал, искажался мириадами мелких, извивающихся разломов, исходящих от неё, словно аура боли, защитный кокон страдания. Её руки были скованы путами из клубящейся тени, а лицо — прекрасное, застывшее — излучало такую колоссальную, необузданную мощь, что пол под ногами задрожал. — Айрисфиль?! Н-нет! — Гарри отшатнулся, словно от удара. Воспоминания о месяцах, проведённых в замке Айнцберн, о тепле её улыбки, о смехе её дочерей, о доброте Селлы и Лизритт, о мудрых, хоть и строгих, словах старого Ахта — всё это вихрем пронеслось в его голове, сталкиваясь с этим кошмарным видением. — Как… как это возможно?! Кирицугу, стоявший рядом, не отшатнулся. Он шагнул вперёд, его тело напряглось, как струна, пальцы впились в рукоять пистолета под плащом. — Айри… — выдохнул он, и в этом единственном слове было больше боли, чем в крике целого мира. Гарри посмотрел на него, потом снова на проекцию, на мучителя его друга, на женщину, ставшую ему почти семьёй, превращённую в… в это. — Она… она и есть Грааль? — прошептал он, и вопрос прозвучал как обвинение самой вселенной. Шрам на лбу горел огнём, отражая багровый свет разломов. Семирамида позволила их боли повисеть в воздухе мгновение, прежде чем её рука дрогнула. Зеркало повернулось, явив ещё одну сцену, от которой у Гарри кровь застыла в жилах. Волдеморт. Его тёмный силуэт, извивающийся, неестественный, стоял в руинах замка Айнцберн — место, которое Гарри помнил светлым и величественным, теперь было осквернено. Рядом корчился Зокен Матой, отвратительная пародия на человека. Они стояли у края рунического круга, их руки тянулись к Айрисфиль, жадно, хищно. Но разломы, исходящие от неё, вспыхивали, отбрасывая их назад. — Грааль защищает себя, — произнесла Семирамида, и в её голосе не было ни капли сочувствия, лишь холодный интерес исследователя. — Эти разломы — её боль, её сопротивление. Волдеморт думает, что он контролирует её. Глупец. Он лишь паразит, сосущий силу из умирающего бога, не понимая, что её агония разрушает мир. Он пешка, как и все вы. Гермиона ахнула, прижав руку ко рту. Замок Айнцберн разрушен… Айрисфиль — Грааль… Значит, старый Ахт… Иллия… Хлоя… Она посмотрела на Кирицугу, на Гарри, и её глаза наполнились слезами понимания и ужаса. — Но… если она сопротивляется… если она страдает… почему ты не поможешь ей?! — выкрикнул Гарри, его голос дрожал от гнева и бессилия. Он сделал шаг к Семирамиде. — Почему ты держишь нас здесь?! Ты знала! Ты всё знала! Как ты можешь просто стоять и показывать это?! Семирамида встретила его гневный взгляд своей непроницаемой улыбкой, в которой теперь сквозила тень… жалости? Или презрения? — Потому что я вижу дальше, Поттер. Дальше твоей детской привязанности и праведного гнева. Смотри. Она взмахнула рукой, и вспыхнуло другое зеркало. Лизритт и Селла. Гарри узнал их мгновенно. Их белоснежные волосы развевались, как стяги, глаза горели льдом мщения. Они мчались сквозь истерзанный разломами пейзаж, их парные клинки оставляли серебристые росчерки в воздухе, разрубая на части магловских солдат и Пожирателей Смерти, попадавшихся на пути. Они были как две бури, две валькирии, несущиеся к своей цели. — Селла! Лизритт! Они живы! — выдохнул Гарри с облегчением, но оно тут же сменилось страхом, когда он увидел, как прямо перед ними разверзся огромный, зияющий разлом, изрыгающий слепящий свет. — Они идут за ней, ведомые яростью и любовью, — прокомментировала Семирамида бесстрастно. — Но Грааль… он не хочет быть спасённым так. Он жаждет не спасения в цепях новой зависимости. Он жаждет свободы. Абсолютной. Даже если ценой будет полное уничтожение. Кирицугу не сводил глаз с проекции Айрисфиль, его лицо превратилось в маску. — Я верну её, — прошептал он так тихо, что только Гарри мог его расслышать. И это прозвучало не как надежда, а как неизбежность, как приговор самому себе. Королева Драко, пригвождённая к полу, с трудом подняла голову. Кровь текла из-под её шипастой короны, но взгляд её оставался гордым и ядовитым. Жанна Альтер рядом билась в цепях, её силы иссякали. Но Драко не была сломлена. — Ты можешь показывать свои фокусы, Царица Иллюзий, — прошипела она, обращаясь к Семирамиде. — Можешь играть судьбами. Но ты никогда не получишь того, чего жаждешь больше всего. — Её губы искривились в жестокой усмешке. — Снейп… он никогда не полюбит тебя. Его сердце похоронено вместе с грязнокровкой Поттера. А ты… ты для него лишь удобная марионетка с доступом к древней силе. Тень, обречённая вечно смотреть на чужое счастье, которого у тебя никогда не будет. Слова Королевы Драко, брошенные с ядовитой точностью, ударили Семирамиду, как физический удар. Она замерла, её царственная осанка на мгновение дрогнула. Рука, повелевавшая цепями и ядами, поднятая над мерцающими проекциями рушащегося мира, застыла в воздухе, пальцы непроизвольно сжались, словно пытаясь схватить, удержать нечто невидимое, ускользающее. Её лицо, обычно безупречная маска древнего величия и холодной власти, треснуло. Не слезами — Семирамида не плакала веками. Не криком — её гордость не позволила бы. Но тонкая, почти неразличимая дрожь губ, мимолётная судорога, прошедшая по идеальной линии челюсти, выдали её с головой. Она не удостоила Королеву Драко ответом, даже взглядом. Презрение было ниже её достоинства. Вместо этого её взгляд, тёмный и глубокий, как ночное небо перед бурей, медленно скользнул к одному из магических зеркал, парившему ближе к её трону. Оно послушно вспыхнуло, оживая по её безмолвному приказу, и в его глубине возникла фигура. Северус Снейп. Он стоял в полумраке какой-то сырой, каменной комнаты — возможно, подземелья Хогвартса или одного из убежищ Пожирателей Смерти. Его неизменная чёрная мантия почти полностью сливалась с тенями, а лицо, бледное, как старый пергамент, было изрезано глубокими морщинами усталости и затаённой боли. Перед ним, на грубо сколоченном столе или лежанке, распростёрлась безвольная фигура Драко Малфоя. Его грудь едва заметно поднималась, платиновые волосы были спутаны и влажны от пота, а кожа приобрела нездоровый, сероватый оттенок, словно сама жизнь медленно покидала его тело. Снейп держал в руке небольшой флакон с тёмной, густой жидкостью — зелье, лекарство или яд? Его пальцы, обычно уверенные и точные, едва заметно дрожали. Но самое страшное было в его глазах. Глубокие, тёмные, как бездонные колодцы, они были полны невыразимой муки. Он не смотрел на умирающего Драко. Его взгляд был устремлён куда-то сквозь него, сквозь каменные стены, сквозь само время — в пустоту, где, казалось, вечно стояла другая фигура. Женщина с огненно-рыжими волосами и пронзительными зелёными глазами. Призрак Лили Эванс, чья смерть стала его вечным проклятием, чья любовь была светом, который он сам же и погасил. Семирамида сделала шаг к зеркалу. Её движение было плавным, почти невесомым, как у призрака, ступающего по воздуху. Она двигалась так, словно боялась спугнуть это хрупкое, болезненное видение. Её рука медленно поднялась, изящные пальцы с тёмным лаком замерли в дюйме от мерцающей поверхности зеркала, словно она действительно верила, что может коснуться его, перешагнуть границу реальности, оказаться там, рядом с ним, в его мрачной комнате, в его мрачной душе. Её дыхание стало прерывистым, неровным. В этот момент она не была Великой Царицей Висячих Садов, не была могущественной Слугой класса Ассасин, чья сила могла сокрушать армии и отравлять целые миры. Она была просто женщиной. Женщиной, чьё бессмертное, уставшее сердце билось — отчаянно, безнадёжно — ради мужчины, который никогда не видел её по-настоящему. Мужчины, который оплакивал другую. Гарри заметил эту перемену первым. Он не до конца понял, что именно он видит, но почувствовал это — странную, гнетущую тяжесть, которая опустилась на зал, как плотный туман, смешанный с запахом озона и отчаяния. Гермиона, стоявшая ближе к трону, инстинктивно сжала палочку, её глаза расширились от удивления и смутного понимания. Она видела не только страдающего Снейпа, но и Семирамиду — её силуэт, отражённый в поверхности магического зеркала, казался меньше, хрупче, уязвимее, чем обычно, словно её гордая фигура растворялась в чужой боли. Рон нахмурился, его кулаки разжались сами собой. Он пробормотал что-то неразборчивое себе под нос, но осёкся, пойманный этой внезапной, неестественной тишиной, которая была громче любого крика. Семирамида молчала. Она не могла говорить. Вся её долгая, кровавая жизнь, полная интриг, предательств и ненасытных желаний — королей, жаждавших её несметных богатств, героев, жаждавших её божественного тела, богов, жаждавших её древней магии — научила её прятать своё истинное сердце за неприступными стенами яда, гордыни и стали. Но Снейп… он был другим. Он не хотел её власти. Он не искал её легендарной красоты. Он был сломлен, ранен, так же глубоко, как и она сама, хоть и по-другому. Его душа кровоточила не заживающей раной вины — вины за Лили, за ту часть пророчества, что он, ослеплённый ревностью и обидой, донёс Волдеморту, невольно подписав смертный приговор любви всей своей жизни. И в этой его непроходящей боли, в этой его верности мёртвой, Семирамида видела мучительное отражение своей собственной судьбы — бесконечного, ледяного одиночества, которое нельзя было исцелить ни всемогуществом, ни временем, ни чужой любовью. Её пальцы всё же коснулись поверхности зеркала. Она едва притронулась, но изображение дрогнуло, пошло рябью, как вода от брошенного камня. Изображение Снейпа мигнуло, и на одно невыносимое мгновение его глаза — тёмные, полные теней и застарелой муки — встретились с её отражением в зеркале. Не в реальности, конечно. Не по-настоящему. Но ей хватило и этого. Её губы беззвучно шевельнулись, формируя его имя — «Северус…» — и в этот момент весь огромный, опасный зал, полный врагов, цепей и разверзающихся врат в ад, стал лишь размытым фоном для её тихой, невысказанной, безнадёжной мольбы. Она хотела лишь одного — чтобы он увидел её. Не как Царицу. Не как опасного союзника. Не как угрозу или искушение. А просто как… женщину. Женщину, которая могла бы понять его боль. Разделить её. Если бы он только позволил. Если бы он только захотел увидеть. Но зеркало потемнело. Видение исчезло. Снейп в своей реальности опустил голову, его рука крепче сжала флакон с зельем, и он отвернулся — от Драко, от призрака Лили, от всего мира, от самого себя. Семирамида осталась стоять перед погасшим зеркалом, её рука всё ещё касалась холодной, пустой поверхности. Багровый свет разломов за витражом падал на её лицо, рисуя на бледных щеках тени, похожие на дорожки от непролитых слёз. Тишина в зале стала почти физически ощутимой. Оглушающей. Даже цепи, сковывавшие Жанну Альтер и истекающую кровью Королеву Драко, казалось, замерли, ослабив свою хватку. Никто не двигался. Гарри смотрел на Семирамиду, шрам на его лбу всё ещё горел, но к гневу и страху примешивалось теперь новое, странное чувство — смутное, неохотное понимание. Эта древняя, жестокая женщина, державшая их в плену, была, возможно, так же поймана в ловушку своей собственной судьбы, своего одиночества, как и они — в её цепях. Гермиона судорожно сглотнула, её пальцы всё ещё сжимали палочку, но она не могла отвести взгляд от фигуры Семирамиды, чья тень, казалось, всё ещё дрожала в отражении погасшего зеркала. Маш сделала шаг ближе к Гудако, её щит был опущен, а в глазах читалось непривычное сочувствие. Даже Мордред, чья ярость обычно не знала узды, молчала, её меч лежал неподвижно у её ног. Тишину нарушил Кирицугу. Его голос был хриплым, лишённым эмоций, но в нём звенела сталь человека, идущего к своей цели сквозь ад. — Ты знаешь, где она, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. Его взгляд был прикован к другой проекции — той, где Айрисфиль всё ещё лежала в центре рунического круга, окружённая агонией разломов. — Скажи мне, Семирамида. Где Волдеморт держит её? Точное место. Семирамида медленно повернулась к нему. Её рука опустилась от зеркала. Её лицо снова стало маской — холодной, царственной, непроницаемой. Но что-то изменилось. Тень уязвимости, мелькнувшая на мгновение, казалось, оставила едва заметный след в глубине её глаз. Она посмотрела на Кирицугу, затем на Гарри и его друзей. Её голос, когда она заговорила, был тише, чем прежде, лишённый обычной надменности. — Я не знаю точно, где он держит её физическое тело, Маг-Убийца, — сказала она. — Он перемещает её, скрывает за слоями проклятий и иллюзий. Но Грааль… её душа… она говорит со мной. Через эти раны в реальности. — Она указала на витраж. — Он не хочет Волдеморта. Он не хочет быть ничьим инструментом. Он хочет… покоя. Освобождения. И эти трещины — его способ вырваться. Его предсмертная агония, которая убьёт этот мир. Она снова взмахнула рукой, и проекция Айрисфиль увеличилась, приблизилась. Теперь стало видно яснее: руны вокруг неё пульсировали лихорадочным светом, а разломы, исходящие от её тела, были не просто хаотичными вспышками энергии. Они формировали мимолётные, призрачные фигуры — эхо тех, кого любил или ненавидел Грааль, тех, чьи желания питали его силу. Один из силуэтов на долю секунды принял очертания женщины с рыжими волосами — Лили. Гарри вздрогнул, сердце болезненно сжалось. Другой силуэт — смутно знакомый, высокий, с короной из шипов и длинными волосами — напомнил Семирамиде о ком-то из её собственного, кровавого прошлого, и она едва заметно отвернулась. — Грааль манипулирует нами всеми, — продолжила она тихо, словно говоря сама с собой. — Он дёргает за ниточки наших желаний, наших страхов, нашей боли. Волдеморт думает, что он кукловод, но он лишь самая уродливая марионетка. Как и я. Как и… — она замолчала, её взгляд невольно метнулся туда, где только что погасло зеркало со Снейпом. Король Хассан, всё это время стоявший неподвижно, как изваяние смерти, сделал шаг вперёд. Лёгкий скрип его древней брони прозвучал в тишине оглушительно. — Назови врага, Маг-Убийца, — произнёс он, и его голос был глух, как эхо из самой могилы. — Ибо колокол возвестил полночь. Если ты медлишь, я выберу жертву сам. Кирицугу перевёл взгляд с Семирамиды на Гарри, на Айрисфиль в проекции. В его глазах мелькнула борьба. — Она… не враг. Пока что. Но если ты лжёшь нам, Семирамида… если ты играешь с нами… Хассан знает, что делать. В этот момент витраж за троном треснул с оглушительным звуком ломающегося стекла или кости. Из зияющего разлома хлынул поток теней — уже не бесформенных, а обретших очертания: когтистые лапы, зубастые пасти, глаза, горящие холодным звёздным огнём. Их беззвучные голоса ворвались в сознание каждого в зале, неся с собой безумие и обещание небытия. Цепи в зале напряглись, ожили, готовые к бою. Семирамида выпрямилась, всё ещё стоя у трона, её рука легла на эфес невидимого кинжала. Её взгляд был твёрд, но в нём мелькнула тень — не страха, нет. Скорее… бесконечной усталости. Усталости существа, которое слишком долго боролось в одиночестве. — Выбирайте, — сказала она, и голос её прозвучал почти как мольба, обращённая не только к ним, но и к самой судьбе. — Помогите мне сдержать это… остановить агонию Грааля… или станьте пищей для того, что идёт за ним. Третьего не дано.