Гарри Поттер и Святой Грааль

Воздух в Зале Цепей был не просто тяжёлым — он лежал на плечах, как могильная плита, пропитанный душным, сладковатым фимиамом ладана, который не мог заглушить едкий, металлический запах ржавчины и чего-то ещё, неуловимо напоминающего остывающую кровь. Цепи, исполинскими удавами свисающие с неразличимого во тьме свода, застыли, их редкое, нервное звяканье стихло, но тишина от этого стала лишь глубже, напряжённее — тишина, предшествующая неизбежному обрушению, или рождению чего-то чудовищного. За единственным, огромным витражом, где само небо корчилось в багровых, кровоточащих разломах, метались бесформенные тени. Их то ли крылья, то ли когтистые лапы скребли по стеклу, издавая шорох, подобный шепоту древних, забытых сил, пробудившихся ото сна. Семирамида, Царица Теней, стояла у подножия своего пустого трона, высеченного из камня, похожего на застывшую беззвездную ночь. Её платье, цвета только что пролитой крови, струилось, как тёмная река, омывающая руины павших цивилизаций. Глаза, отражавшие искаженный свет разломов, были бездонны, как колодцы, на дне которых таились не звезды — но осколки вечности и вековая, нечеловеческая печаль. Она медленно обвела взглядом своих невольных гостей: Гарри — его очки, треснувшие тонкой паутиной, едва держались на переносице, а шрам на лбу не просто пылал — он пульсировал тихой, мучительной болью, словно клеймо древней вражды, вечно напоминающее о хрупкости мира; Гермиону, чьи пальцы, побелевшие от напряжения, судорожно стискивали палочку, словно последний оберег, а губы беззвучно шептали что-то — то ли формулы защиты, то ли слова, потерявшие всякую силу; Рона, чьи костяшки побелели на сжатых кулаках, а в глазах застыл первобытный страх перед лицом непостижимого; Маш, чей верный щит, испещренный шрамами бесчисленных битв — немыми свидетелями её стойкости — казался единственным якорем в этом океане безумия; Гудако, чья внешняя хрупкость скрывала несокрушимый стержень воли, но даже в её глазах, обычно горящих решимостью, сейчас плескалась тень сомнения — выдержит ли душа это погружение во тьму; Мордред, закованную в свою мятежную броню, каждый сустав которой тихо скрипел от сдерживаемой силы, готовой взорваться неуправляемым вихрем; и Эбигейл, дитя иных, запредельных пространств, чьи огромные зрачки, лишённые привычного света, мерцали отражениями разломов, словно она одна видела истинную, кошмарную ткань реальности, скрытую от остальных. — Выбирать здесь? В этом преддверии забвения? — Голос Семирамиды был обманчиво мягок, как прикосновение шелка к обожженной коже, но в нем звенела сталь веков и усталость, сравнимая лишь с усталостью самой земли, принявшей слишком много крови. — Нет. Сначала вы должны почувствовать. Пройти сквозь эхо чужой боли. Идёмте. Она сделала едва заметный жест рукой, унизанной перстнями с тускло мерцающими камнями, и обсидиановая стена за троном не треснула — она беззвучно расступилась, обнажая зияющий провал коридора. Его стены были вырезаны из чёрного, как застывшая смола, камня, пронизанного золотыми венами, что тускло и болезненно пульсировали, словно сосуды исполинского, умирающего существа. Чудовищные барельефы на стенах во всех деталях изображали падение гордых царей: их короны, символы тщетной земной власти, тонули в зыбучем песке времени, а иссохшие руки тщетно тянулись к равнодушному небу — вечная притча о гордыне, неизбежно ведущей к краху. Цепи, вмурованные в низкий, давящий потолок, сочились тусклым, багровым светом, их звенья медленно, почти незаметно шевелились, будто мириады невидимых глаз, следящих за каждым шагом и каждым тайным помыслом. Семирамида, не оглядываясь, скользнула вперёд, её кровавое платье шелестело, как сухие листья на могильном кургане, и герои, обменявшись тяжёлыми, полными невысказанных предчувствий взглядами, последовали за ней в эту пасть неизвестности. Кирицугу, с лицом, непроницаемым, как у хирурга над операционным столом, и Том Реддл, чьи губы кривила едва заметная, хищная усмешка человека, узревшего желанный хаос, замыкали шествие, их сапоги отбивали по каменным плитам глухой, монотонный ритм. Тень Короля Хассана, неуловимая и вездесущая, давно уже перестала быть просто тенью — она стала частью самой тьмы, беззвучно скользя по стенам, как дыхание неотвратимости. Жанна Альтер и Королева Драко, чьи запястья ещё помнили холод недавно снятых цепей, держались особняком, их пальцы не отрывались от эфесов мечей, а взгляды лихорадочно метались к узким, как бойницы, окнам, где запредельные разломы вспыхивали с яростью стихии, окрашивая всё в тревожные, кровавые тона. Висячие Сады Семирамиды были не просто крепостью — они были воплощённым сном, кошмаром, сотканным из противоестественного величия и липкого, проникающего в душу ужаса. Коридоры, изгибающиеся вопреки всякой логике, перетекали в залы-сады, где хищные лозы, усеянные шипами длиной с человеческий палец, обвивали колонны, стонущие под их тяжестью. Их цветы — болезненно-алые, с черными венами, что сочились густой, смолянистой жидкостью, похожей на слезы земли, — источали приторный, тошнотворный аромат, смесь тления и запретных курений, аромат извращенной красоты. Фонтаны из кипящей, переливающейся ртути вздымались к сводчатым потолкам, их капли застывали в воздухе на мгновение, прежде чем рухнуть вниз, и в каждой такой капле лица героев отражались искажёнными, призрачными гримасами, словно в кривом зеркале больного воображения. В одном из залов, стены которого были покрыты влажной, скользкой плёнкой, они прошли мимо огромного зеркала, чья поверхность была черна и масляниста, как застывшая нефть. Но когда они проходили, в его глубине на долю секунды мелькнули чужие силуэты — не их отражения, а тени тех, кто давно истлел в этих стенах, с пустыми глазницами и беззвучно вопящими ртами, застывшими в вечном крике невысказанной муки. Рон судорожно втянул воздух, пошатнулся, его лицо приобрело землистый оттенок. Он прохрипел, запинаясь: — Святые угодники… это место… оно… оно помнит всё. Каждую смерть. Маш, сама бледная, но старавшаяся держаться прямо, коснулась его руки. Её пальцы, несмотря на могильный холод зала, были тёплыми — островок живого тепла посреди царства мертвых. — Мы должны быть сильными, Рон, — её голос был тих, но в нем звучала непоколебимая уверенность, как в свете маяка среди шторма. — Ради друг друга. Это единственное, что имеет значение. Рон судорожно кивнул, но его глаза всё ещё беспокойно метались по сторонам, словно ища спасения там, где его заведомо не было. Гудако замерла у одной из кровоточащих лоз, её пальцы застыли в дюйме от цветка, чьи лепестки трепетали, словно живые, уловленные в ловушку. — Оно не просто видит нас, — прошептала она, и в её голосе, несмотря на лёгкую дрожь, звенела сталь человека, привыкшего смотреть в глаза бездне. — Эти Сады… они откликаются на то, что внутри нас. На наши раны. Но они не знают нашей способности… исцелять. Семирамида обернулась, и тень невыразимой, древней печали скользнула по её лицу, прежде чем смениться улыбкой — тонкой, как лезвие, и такой же опасной. — Мои Сады — это моё сердце, обращенное вовне. Часть моей души, отравленной веками одиночества и горечи. Они помнят каждую каплю пролитой здесь крови, каждую слезу, каждый стон отчаяния, что звучал в этих стенах. И они чувствуют агонию вашего мира, его предсмертные судороги. Он умирает, как и всё, что оторвано от своего корня, от своего истинного предназначения. Коридор оборвался, уступив место исполинской винтовой лестнице, чьи ступени были вырезаны из отполированной кости — гладкой, как старая слоновая кость, но странно тёплой на ощупь, будто она всё ещё хранила фантомное тепло давно ушедшей жизни. Стены здесь истончились, стали почти прозрачными, и сквозь них открылся вид на небо, разорванное на части багровыми шрамами разломов. Их тревожный, неземной свет — багровый, с прожилками мертвенно-чёрного — заливал лестницу, ложась на лица героев резкими тенями, похожими на отпечатки прошлого и предзнаменования будущего, от которых не убежать. Гарри почувствовал, как Жанна Альтер, идущая рядом, почти касаясь его плечом, до боли сжала рукоять своего меча — инструмента её прошлого падения и, возможно, будущего восхождения. Её чёрное, как сама ночь, платье трепетало, словно пламя, борющееся с ветром. Но её глаза, когда-то горевшие лишь неутолимым гневом и жаждой разрушения — огнем самоистребления, — теперь были иными. В их глубине он увидел не только отражение бушующих разломов, но и мучительный, отчаянный поиск чего-то за пределами этой тьмы. Отражение её собственной души — израненной, почти сломленной, но всё ещё отчаянно тянущейся к чему-то неуловимому, к свету, который она сама давно разучилась видеть. Он инстинктивно шагнул чуть ближе, и воздух между ними наэлектризовался, стал плотным, как перед неизбежной грозой. Жанна резко вскинула на него взгляд, её губы дрогнули. Вместо привычной колкости или презрения, она лишь медленно, почти незаметно, склонила голову. Чёрные, как вороново крыло, волосы упали на лицо, скрывая мимолетное, едва уловимое выражение — смесь боли, понимания и чего-то ещё, такого хрупкого, что могло рассыпаться от одного неосторожного слова. Рон, бредущий позади, поглощённый своими мрачными мыслями, оступился на скользкой костяной ступени, его колено предательски подогнулось. Мордред, Рыцарь Предательства, чья жизнь была цепью ошибок и отчаянного поиска признания, которое она получила лишь теперь, с неожиданной для её обычно резких движений быстротой, крепко подхватила его за локоть, не дав упасть в зияющую по краям лестницы пустоту. Её латная перчатка с глухим стуком ударилась о его куртку, но её другая рука, обнажённая, с затвердевшей от рукояти меча кожей, задержалась на его руке на мгновение дольше, чем требовалось. Её пальцы, на удивление, были тёплыми, несмотря на ледяной холод проклятого металла её доспехов. — Эй, Рыжий, гляди в оба, не хватало ещё тут кости переломать, — буркнула она, стараясь придать голосу обычную грубость, но в нем проскользнули непривычные, почти мягкие нотки, а в её глазах, обычно горящих огнём вызова и затаённой обиды, на долю секунды мелькнуло что-то иное — замешательство, смешанное с невольным беспокойством, которое она сама бы яростно отрицала. Рон густо покраснел, до самых кончиков ушей, но не отдёрнул руку сразу. Их пальцы на краткий, почти украденный миг, соприкоснулись — две одинокие, израненные души, инстинктивно ищущие тепла и опоры перед лицом всепоглощающего мрака, как слепые ростки, тянущиеся друг к другу сквозь толщу мёртвой земли, напоминая, что даже на краю отчаяния искра человечности может дать надежду.

***

Лестница, казалось, вела в самое сердце тьмы, и привела их в круглую залу, чьи стены были скрыты за гобеленами. Сотканные из нитей, похожих на застывший свет и сгустившуюся тьму, они едва заметно шевелились, словно дышали или кишели невидимыми тварями. На них были вытканы древние цари, чьи венцы безвольно тонули в зыбучих песках забвения, и звёзды, срывающиеся в бездну, их свет угасал, оставляя за собой лишь вкус пепла и пустоты. Пол был выложен сложнейшей мозаикой, где руны, складывающиеся в слова на давно мертвом языке, светились багровым, болезненным светом, словно открытые раны на теле мира. В центре, на невысоком постаменте из обсидиана, покоилось ложе, вырезанное из эбенового дерева, черного, как сама ночь. Его балдахин был соткан из теней, что клубились и извивались, как живые, то скрывая, то мучительно-медленно приоткрывая фигуру, распростертую на иссиня-чёрных простынях. Драко Малфой лежал недвижим. Его лицо было мертвенно-бледным, почти прозрачным, как тончайший фарфор, подсвеченный изнутри лунным светом, а грудь поднималась так медленно, так едва заметно, что каждый вздох казался последним прощанием с жизнью. Его школьная мантия, изорванная в клочья и пропитавшаяся уже почерневшей кровью, была небрежно брошена в темном углу, словно снятая с мертвеца кожа. На резном столике у изголовья стоял пустой флакон из темного стекла, чьи стенки были покрыты ледяным узором, будто он всё ещё хранил в себе дыхание самой Смерти или эссенцию вечной зимы. Семирамида остановилась у ложа. Её рука, унизанная древними перстнями, едва коснулась колеблющегося полога теней, и они послушно расступились, пропуская внутрь искаженный, багровый свет разломов, что безжалостно лился сквозь прозрачный купол стены. Их тревожный отблеск упал на лицо Драко, рисуя на его коже причудливые тени, похожие на тонкие, кровоточащие трещины. — Он был на грани небытия, — произнесла она, её голос был ровен, как гладь стоячей воды, но в его глубине дрожала едва уловимая нота, диссонирующая с её ледяной, царственной маской. — В Колдовстворце Пожиратели Смерти едва не вырвали его ещё бьющееся сердце. Его кровь, алая на девственно-белом снегу, была почти последней каплей. Моя магия, мой яд, моя воля — они вырвали его из когтей смерти, удержали здесь. — Она сделала паузу, и в тишине стал слышен шелест её платья, похожий на вздох. — Но его душа… она трепещет на нитях, что я сплела из тьмы и отчаяния. И они истончаются с каждым ударом его чудом возвращенного сердца. Гермиона замерла, как будто её ударили. Палочка выскользнула из её ослабевших пальцев, ударившись о каменную мозаику с сухим, костяным стуком, что расколол тишину зала, как удар похоронного колокола. Её глаза, обычно острые и ясные, как лезвия дамасской стали, теперь были затоплены болью, такой глубокой и всепоглощающей, что казалось, она вот-вот утонет в ней. Она сделала неуверенный шаг вперёд, потом ещё один, её колени подогнулись, и она рухнула на колени у ложа, словно подкошенная невидимым ударом. Её пальцы, дрожащие, как осенние листья, потянулись к руке Драко, касаясь его кожи с отчаянной нежностью обреченной. Его кожа была холодной, как склеп, но под её пальцами, как пойманная птица, бился пульс — едва различимый, прерывистый, но отчаянно цепляющийся за жизнь. В её сознании вспыхнул образ Колдовстворца — ревущее пламя, пожирающее древние стены, вопли, рвущие морозный воздух, и зеленые вспышки Смертельных проклятий, косящие без разбора. И он, Драко, стоявший среди них, внезапно обернувшийся против своих, его платиновые волосы — серебряное пятно в кровавом мареве. «Беги, Грейнджер! Убирайся!» — его выкрик, резкий, как удар хлыста, и отбрасывающее заклятие, давшее ей драгоценные секунды. Он пал, и его кровь смешалась с багровеющим от пожара снегом, а она бежала, неся в разрывающемся сердце его немыслимую, невозможную жертву. — Драко… — выдохнула она, и в этом имени было всё: неверие, отчаяние, и молитва, на которую уже не было надежды. Она склонилась ниже, её волосы водопадом упали на его лицо, их каштановые пряди смешались с его платиновыми, как день и ночь, свет и тень, сплетённые в последнем, отчаянном танце. Горячие слёзы катились по её щекам, беззвучно падая на его холодную кожу, и она судорожно сжала его руку, словно этим отчаянным жестом могла удержать его в этом мире, вырвать у самой смерти. — Ты не должен был… не ради меня… не такой ценой… Её любовь к нему никогда не была крикливой, показной. Она была как подземная река, бесшумно точащая гранитные скалы изнутри, — глубокая, тайная, всепрощающая. Она видела его насквозь — его язвительность, его ледяную маску, его бесчисленные ошибки, но и те редкие, потаённые искры света, которые он так отчаянно прятал даже от самого себя, как самое драгоценное и самое стыдное сокровище. И теперь, видя его на этом рубеже между жизнью и небытием, она чувствовала, как эта любовь, смешанная с горечью и виной, выжигает её изнутри. Она не произносила клятв, но каждое её движение — дрожь пальцев, невесомое прикосновение к его щеке, её сбившееся дыхание, смешивающееся с его едва уловимым, — было красноречивее любых слов. Это был тот священный миг, где безмерная любовь и невыносимая боль сплелись в одно, и весь этот зал, полный теней и адских разломов, стал лишь алтарем для её сердца, отчаянно бьющегося за двоих. Гарри смотрел на неё, и ком в горле мешал дышать. Он хотел подойти, обнять, но Рон мягко удержал его, положив ладонь на плечо. В глазах Рона, покрасневших и воспаленных, стояла та же немая боль, что и у Гермионы — боль сопереживания, глубокого, истинного. Маш и Гудако стояли чуть поодаль, сжав кулаки, их взгляды были прикованы к полу, словно они боялись осквернить своим присутствием это таинство страдания и любви. Эбигейл отвернулась, её глаза, мерцающие отражениями разломов, были полны непонятного ужаса, и она судорожно прижала руки к груди, словно видела в умирающем Драко нечто большее, чем просто человека — может быть, отражение вселенской хрупкости или предвестие грядущей Тьмы. Жанна Альтер, чья ярость обычно была зримой и осязаемой, теперь стояла неподвижно, её пальцы добела сжимали рукоять меча, но не от гнева, а от какого-то нового, незнакомого ей чувства — может быть, запоздалого сострадания, которое она сама ещё не могла распознать или принять. Королева Драко, прислонившись к стене, медленно опустила голову, капли тёмной крови, казалось, сочились из-под её тернового венца-короны. В её обычно ледяном взгляде мелькнула тень — не зависти, но мрачного уважения к глубине чужой боли, что превосходила даже её собственную вечную муку. Семирамида наблюдала за этой сценой, её лицо оставалось непроницаемой маской, но костяшки пальцев, сжимавших тёмный бархат балдахина, побелели, а в глазах, отражавших багровый свет разломов, плескалась бездна, глубже обычного. Она слишком хорошо знала, что значит любить на краю гибели, любить безнадежно, отдавая всё и не ожидая ничего взамен. Она видела в отчаянной нежности Гермионы искаженное отражение самой себя — женщины, чьё сердце веками билось ради того, кто был обречён или никогда не мог ответить взаимностью. И в этот краткий, пронзительный миг она не была всемогущей царицей Висячих Садов, а лишь такой же тенью, соприкоснувшейся с великой тайной человеческой скорби и жертвенности. Семирамида медленно повернулась к Гарри. Её силуэт, очерченный нечестивым светом разломов, что сочился сквозь прозрачную стену, казался ещё более неземным, а тени, пляшущие на складках её кровавого платья, напоминали то ли хищные крылья, то ли лохмотья погребального савана. Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, был твёрд, как закалённая сталь, но в его глубине, на самое короткое мгновение, мелькнула искра — не угроза, не насмешка, а нечто неуловимое, похожее на признание стойкости перед лицом неизбежного. — Ты ещё не сломлен, Поттер, — произнесла она, её голос был тих, почти шёпот, но в нём ощущалась скрытая сила, способная сокрушать горы или, быть может, удерживать их от падения. — Мир вокруг тебя обращается в пепел, небеса кровоточат, но ты всё ещё стоишь на ногах. Не забывай об этом, когда всепоглощающая тьма придёт за твоей душой. Это единственное, что у тебя останется. Гарри молча кивнул. Его шрам тупо пульсировал под кожей, отзываясь на каждое слово древней царицы, но её слова, неожиданно лишенные яда, зажгли в его заледеневшей груди крошечную, трепетную искру — упрямый огонёк, отказывающийся гаснуть вопреки всему. Он перевёл взгляд на Жанну Альтер, застывшую у окна, словно изваяние скорби. Её чёрное, как сама ночь, платье едва заметно колыхалось от невидимых сквозняков, напоминая беспокойное пламя свечи на ветру. Но её глаза, когда-то горевшие лишь неутолимой ненавистью и жаждой мщения — огнём, что пожирал её изнутри, — теперь были иными. В их глубине, отражавшей багровые всполохи разломов, он увидел не только хаос и разрушение, но и мучительный, отчаянный поиск пути — пути сквозь эту тьму, который, быть может, вёл к чему-то большему, чем просто выживание. К тому, что называют искуплением. Она почувствовала его взгляд, даже не обернувшись, и медленно повернула голову. Её губы, обычно сжатые в презрительную линию, дрогнули, сложившись в едва заметную, горькую тень улыбки — не той, что скрывает яд и насмешку, а той, что рождается из пережитой боли и робкой, почти невозможной надежды. — Что уставился, Избранный? Призрака увидел? — её голос был хриплым, надтреснутым, но в нём не было привычной желчи, лишь глубокая, застарелая усталость. Она сделала шаг к нему, и ещё один, и их пальцы, почти случайно, соприкоснулись — мимолетное, едва ощутимое касание, словно два утопающих, инстинктивно ищущих опоры в этом рушащемся, безумном мире. Это не была та любовь, о которой слагают легенды и поют баллады, — это была искра понимания, вспыхнувшая между двумя израненными душами на самом краю бездны, искра, что горит ярче всего перед тем, как её поглотит мрак. Их взгляды встретились, и в этот краткий, бесконечный миг они видели друг в друге не героев из пророчеств, не воинов противоборствующих фракций, а просто людей, чьи сердца всё ещё отчаянно бились, отмеряя последние мгновения перед неизбежным, зная, что завтра может превратиться в пепел и забвение. Рон, стоявший у ложа Драко, словно окаменевший от увиденного, почувствовал, как Мордред бесшумно подошла и встала рядом. Звякнули пластины её доспехов — единственный резкий звук в этой комнате, полной затаенного дыхания. Её рука, освобождённая от латной перчатки, легла ему на плечо. Пальцы, загрубевшие от рукояти меча, были неожиданно тёплыми, как последние угли в догорающем костре, всё ещё хранящие драгоценный жар. — Ты всегда был до смешного упрям, Рыжий, — произнесла она, её голос был хриплым, но в нём не было привычной насмешки. Вместо этого в нём прозвучала странная, непривычная для неё нежность, пробивающаяся сквозь слои её защитной брони, как хрупкий росток, пробивающийся сквозь толщу мёртвого камня к солнцу. — Но… возможно, именно это и держит тебя на плаву в этом дерьме. Рон медленно повернул голову. Его лицо вспыхнуло, но он не отвёл взгляд, встретившись с её глазами, в которых обычно горел огонь битвы, а сейчас плескалось что-то иное — тревога и непонятное ему самому тепло. — А ты… ты как внезапная гроза, — ответил он, его голос слегка дрожал, но в нём была неподдельная искренность, обезоруживающая своей простотой. — Но я, кажется, уже не боюсь промокнуть до нитки. Его рука, всё ещё немного дрожащая, накрыла её ладонь, лежавшую на его плече. Их пальцы на мгновение переплелись, крепко, почти судорожно, как корни двух одиноких деревьев, сплетающиеся под землёй в предчувствии разрушительного урагана. Это был тот редкий, драгоценный момент, когда все их тщательно выстроенные стены — его неуклюжая застенчивость, её показная ярость и цинизм — рухнули, рассыпались в прах, оставив лишь два обнажённых, уязвимых сердца, бьющихся в унисон, с глухим, отчаянным осознанием того, что их время — как вспышка сверхновой звезды, что горит ослепительно ярко лишь для того, чтобы мгновение спустя поглотить саму себя. Эти мимолетные, хрупкие моменты — Гермиона, склонившаяся над безжизненным телом Драко, словно Пьета над мёртвым сыном; Гарри и Жанна, чьи пальцы лишь на долю секунды соприкоснулись, передав друг другу больше, чем могли бы сказать любые слова; Рон и Мордред, чьи взгляды сказали то, на что у них никогда не хватило бы смелости — были как одинокие свечи, зажжённые посреди бушующей бури. Их свет был слаб, трепетал, грозя вот-вот погаснуть, но именно поэтому он был так невыносимо ярок и драгоценен. Они не говорили о любви, не произносили клятв, не давали обещаний, которые невозможно было бы сдержать. Но их жесты, их прерывистое дыхание, их пронзительное молчание были громче любых исповедей. И где-то в самой глубине души, в самом потаённом уголке сердца каждого из них, жило глухое, нарастающее предчувствие — неясное, как тень на подёрнутой рябью воде, но тяжёлое, как могильный камень. Неизбежная, кровавая битва за Хогвартс уже отбрасывала на них свою зловещую тень, но в этот миг они старались не смотреть в её сторону. Они смотрели друг на друга, отчаянно цепляясь за эти последние, украденные у судьбы мгновения.

***

Небо за прозрачной, но кажущейся нерушимой стеной внезапно взорвалось оглушительным рёвом, таким мощным, что он, казалось, разорвал саму ткань тишины, как молния разрывает ночное небо. Разломы, до этого лишь зловеще пульсировавшие багровым светом, озарились сотнями яростных вспышек, но это был не их привычный, потусторонний огонь. Сквозь искажающую толщу магического стекла герои увидели их — целую армаду причудливых летательных аппаратов, парящих в израненном небе. Их корпуса, выкованные из чернёного, как сама ночь, железа, были сплошь покрыты сложными руническими письменами, что светились холодным, мертвенным серебром. Крылья этих машин, вибрируя с низким, утробным гулом, напоминали крылья гигантских, хищных насекомых, а из жерл орудий, усеянных мерцающими кристаллами, вырывались сгустки чистой магической энергии — слепящие зелёные и золотые лучи, что яростно кромсали и без того истерзанное небо. Это была воздушная флотилия клана Иггдмилленния, рождённая в тайных кузницах Трифаса, ведомая железной волей Фиоры Форведж, чьё сердце, несмотря на внешнюю холодность, горело отчаянной решимостью спасти этих заблудших детей — или то, что от них осталось. Они пришли за своими, и их ярость была подобна очищающей буре, не знающей ни страха, ни пощады. Семирамида, однако, не дрогнула ни единым мускулом. Она лишь медленно, почти лениво, подняла руку, унизанную древними кольцами, и сами стены Висячих Садов, казалось, откликнулись на её безмолвный приказ. Они задрожали, и золотые барельефы, изображавшие сцены древних трагедий, ожили, их металл перетёк, формируя исполинские щиты из чистого, ослепительного света, что сверкали так ярко, словно в каждом из них было заключено по пленённому солнцу. Цепи, до этого мирно свисавшие с потолка, с яростным лязгом вырвались наружу сквозь невидимые бойницы, их острые, зазубренные шипы хищно засверкали, как мириады голодных звёзд, готовых впиться в плоть вражеских машин. Гобелены на стенах, изображавшие падение царств, заколыхались, их золотые и чёрные нити начали переплетаться, складываясь в сложные рунические узоры, что тихо, но властно запели древние, забытые заклинания, многократно усиливая защитные барьеры Садов. — Они наивно полагают, что я ваша тюремщица, — произнесла она, её голос был спокоен, почти бесстрастен, но в нём слышалась глубокая, вселенская усталость, как у существа, слишком долго несущего на своих плечах непосильный груз веков и разочарований. — Но я не держу вас здесь ради того, чтобы предать смерти. Вы — та искра надежды, которую я сама давно разучилась видеть… и которую, возможно, не заслуживаю. Гарри, как заворожённый, шагнул ближе к прозрачной стене. Его глаза расширились от невероятного зрелища: машины Иггдмилленния, не обращая внимания на ответный огонь, одна за другой выпускали разрушительные залпы магической энергии. Эти сгустки сталкивались с переливающимися щитами Садов, рождая мириады ослепительных искр, похожих на падающие звёзды или слёзы ангелов. Их тревожный, неземной свет отражался в стёклах его очков, и он почувствовал, как его сердце болезненно сжалось — не от страха, но от внезапно нахлынувшей, почти забытой надежды. Фиора, Дарник, весь клан Иггдмилленния… они всё ещё сражались за них. Они не оставили их. — Тогда… отпусти нас, — вырвалось у него, его голос был на удивление твёрд, но в его глубине звучала отчаянная мольба, рождённая не слабостью, а бесконечной усталостью от этой нескончаемой войны. — Если в твоих словах есть хоть капля правды, если ты действительно видишь в нас нечто большее, чем просто пешек… дай нам шанс. Семирамида медленно повернула к нему голову. Её глаза были как два тёмных омута, в которых можно было утонуть без следа, но где-то на самом их дне, в непроглядной глубине, горела крошечная, но упрямая искра — не власти, не высокомерия, а чего-то похожего на веру. Веры, которую она сама давно похоронила. — Я не стану вашим союзником, Поттер. Мои пути — не ваши. Но я вижу в вас то, чего не замечает слепой в своей гордыне Волдеморт. Вы… вы ещё можете попытаться остановить это безумие. — Она сделала едва заметный жест в сторону разломов, чьи клубящиеся тени теперь складывались в искажённые, страдающие лица — беззвучно вопящие, с глазами, похожими на угасающие, холодные звёзды. — Идите. И попытайтесь. Но знайте: Он уже видит вас. Он чувствует ваше сопротивление. И Он никогда не прощает тех, кто осмеливается бросить ему вызов. Она резко взмахнула рукой, и пол под ногами героев содрогнулся. Древняя мозаика с тихим стоном треснула, расходясь в стороны и открывая зияющий провал — проход к нижним, неизведанным уровням Садов, где, возможно, их ждал путь к хрупкой, иллюзорной свободе. Но в этот самый момент одна из наиболее настойчивых машин Иггдмилленния, наконец, прорвала один из световых щитов. Её разрушительное заклинание — ослепительно-зелёный луч, острый и смертоносный, как копьё Валькирии, — с оглушительным треском ударило в стену рядом с ними. Гобелен, изображавший гибель последнего праведного царя, вспыхнул и мгновенно рассыпался в прах. Комната содрогнулась от чудовищного удара, с потолка посыпалась каменная крошка, и воздух наполнился едкой пылью, закружившейся в багровом свете, как кровавый снег. Драко, всё это время лежавший неподвижно на своём смертном одре, слабо шевельнулся. Его пальцы, бледные и тонкие, судорожно сжали край чёрной простыни, и тихий, полный боли стон сорвался с его пересохших губ. Гермиона, всё ещё стоявшая на коленях у его ложа, как верный страж, резко вздрогнула и инстинктивно схватила его безвольную руку. Её горячие слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули с новой силой, падая на его холодную кожу, и она прошептала, так тихо, что её слова были слышны лишь ему одному, да всеведущим теням, затаившимся в углах: — Я не отпущу тебя. Слышишь? Никогда… Зал продолжал дрожать от близких разрывов. Разломы за прозрачной стеной вспыхивали всё яростнее, и тени, до этого бесформенно кружившие в их нечестивом свете, начали обретать всё более чёткие, пугающие очертания. Это были уже не просто силуэты гигантских птиц — это было нечто гораздо более древнее, первобытное, с глазами, горящими, как адские угли. Герои стояли на самом краю пропасти, их сердца отбивали тревожный, лихорадочный ритм, и в этот страшный, переломный момент они все, как один, осознали: их мучительный путь лишь начинается, но его кровавый, трагический конец уже предопределён и ждёт их, скрытый в зловещих тенях обречённого Хогвартса.

***

Зал, где на смертном одре лежал Драко, содрогался, как тело в предсмертной агонии. Мозаичный пол трещал под ногами, его древние руны вспыхивали и гасли, словно угасающие звёзды в ночи Апокалипсиса, а гобелены на стенах, изображавшие вечную трагедию падения гордыни, рвались в клочья, их золотые и чёрные нити рассыпались невесомым пеплом, уносимым невидимым, ледяным ветром перемен. За прозрачной стеной, отделявшей их от бушующего хаоса, само небо пылало — разломы, багровые, как незаживающие раны на теле мира, извергали потоки нечестивого света. Их клубящиеся тени складывались в чудовищные, изменчивые силуэты, чьи глаза горели, как адские угли, и чьи бесчисленные руки жадно тянулись к хрупкому миру смертных, как к давно обещанной добыче. Но даже их зловещий свет мерк перед яростными зелёными и золотыми лучами магической энергии, что безжалостно кромсали воздух. Воздушная армада Иггдмилленния — десятки причудливых летательных аппаратов, чьи корпуса из чернёного железа были испещрены рунами, пылающими, как расплавленное серебро, — плотным кольцом окружала Висячие Сады. Их многослойные крылья вибрировали с низким, утробным гулом, похожим на рёв исполинского, разгневанного роя, а орудия, усеянные мерцающими кристаллами, извергали сгустки чистой магии, что с оглушительным треском бились о переливающиеся щиты Садов, рождая мириады ослепительных искр, падающих на землю, как звёздный дождь. Фиора Форведж, чья душа разрывалась между долгом и отчаянным страхом за Гарри и его товарищей, отдала безжалостный приказ, и весь клан, как один, пришёл, чтобы вырвать их из цепких теней Семирамиды, чего бы это ни стоило. Гермиона, всё ещё стоявшая на коленях у ложа Драко, до боли сжала его безвольную руку. Её слёзы продолжали капать на его холодную, как мрамор, кожу, но в её глазах, полных невыразимой боли, теперь горел новый, яростный огонь — огонь отчаянной решимости. — Мы не можем… мы не имеем права его здесь оставить, — прошептала она, её голос был хриплым от слёз, но твёрдым, как закалённый клинок. Она подняла взгляд на Гарри, чьи треснувшие очки отражали багровые всполохи разломов, и на Рона, чья рука всё ещё сжимала плечо Мордред, их пальцы были сплетены так крепко, словно они были последними нитями, удерживающими друг друга от падения в бездну. Семирамида, незыблемая, как скала, стояла у самой прозрачной стены. Её кроваво-красное платье струилось вокруг неё, как река, несущая свои воды по острым камням, а глаза, отражавшие нечестивый свет разломов, были глубоки и бездонны, как сама вечность. Воздух вокруг неё внезапно сгустился, замерцал, и из ниоткуда возникли десятки магических проекций — парящие в воздухе зеркала, похожие на осколки расколотой звезды. Они закружились в медленном, гипнотическом танце, показывая обрывочные, пугающие сцены: пылающий, агонизирующий Париж; древние пирамиды Египта, трескающиеся и рассыпающиеся в прах под натиском неведомой силы; Айрисфиль фон Айнцберн, окружённую кольцом кровоточащих разломов, её лицо — маска страдания; и Гудако, стоящую посреди этого хаоса, её глаза, несмотря на смертельную усталость, горели таким же неугасимым огнём, как угли в кузнице Гефеста. Внезапно одно из зеркал вспыхнуло особенно ярко, показывая две фигуры, стремительно приближающиеся к Висячим Садам: женщину в развевающейся мантии, усеянной мириадами мерцающих звёзд, и рядом с ней — гиганта, облачённого в тяжёлую броню, каждый шаг которого отдавался глухим, зловещим звоном, похожим на удары боевых колоколов. — Слуги, — прошипела Семирамида, её голос был холоден, как лёд Антарктики, но в нём дрожала едва уловимая тень — не страха за собственную жизнь, но глубокой, застарелой тревоги за то, что их появление могло повлечь за собой. Она резко взмахнула рукой, и стены Садов вновь задрожали, их золотые барельефы ожили, формируя новые, ещё более мощные щиты из чистого, ослепительного света, что сверкали так ярко, словно тысячи солнц одновременно взошли над пустыней. Из скрытых бойниц в башнях Садов медленно выдвинулись чудовищные световые пушки — орудия, вырезанные из цельных кусков обсидиана, покрытые древними рунами, что тихо, но властно пели гимны разрушения. Их стволы начали раскаляться, испуская видимое марево, готовые в любой момент испепелить всё живое на своём пути. Зал наполнился низким, вибрирующим гулом, от которого стекла в окнах звенели, а воздух стал тяжёлым, удушливым, пропитанным едким запахом озона и раскалённого металла. Гарри инстинктивно шагнул вперёд, его шрам на лбу вспыхнул нестерпимой болью, словно раскалённое клеймо. — Стой! Не смей! — крикнул он, его голос сорвался, но в нём звучала такая отчаянная мольба, что даже камни могли бы дрогнуть. — Они… они не враги! Они пришли помочь! Семирамида не удостоила его ответом. Её пальцы, унизанные перстнями, медленно сжались в кулак, и раскалённые жерла световых пушек замерли, их убийственный свет пульсировал, как гигантское, готовое разорваться сердце, но выстрела не последовало. Тишина, внезапно обрушившаяся на зал после этого, была оглушительной, почти невыносимой, как затишье перед концом света. За окном летательные аппараты Иггдмилленния тоже замерли, их крылья замедлили свой гул, а руны на корпусах начали мигать в тревожном, нерешительном ритме, будто пилоты были в полном замешательстве. Проекция, показывавшая приближающихся Слуг, увеличилась, и теперь можно было ясно различить их лица: Леонардо Да Винчи, Рулер, её мантия, усыпанная звёздами, трепетала на ветру, как живое ночное небо. В руке она сжимала свой верный посох, наконечник которого испускал мириады светящихся рун, что танцевали в воздухе, сплетаясь в сложные узоры. Рядом с ней, несокрушимой скалой, стоял Беовульф, Берсеркер. Его древняя броня была покрыта бесчисленными шрамами — немыми свидетелями тысяч битв, а два массивных боевых топора, висевшие на его поясе, тихо звенели, словно бросая вызов всему миру. Его глаза горели первобытной яростью дикого зверя, но он стоял неподвижно, подчиняясь невидимому приказу Да Винчи, чьи пальцы сжимали посох так сильно, что костяшки побелели. — Они пришли сюда за своей смертью, — произнесла Семирамида, её голос был тих, как шелест осенних листьев, но в нём по-прежнему чувствовалась усталость целых эпох. — Но я не доставлю им этого удовольствия. Не сегодня. Она вновь взмахнула рукой, и одно из магических зеркал вспыхнуло ослепительным светом, проецируя её гигантский, царственный образ в небо прямо перед Висячими Садами — она стояла, окружённая извивающимися, как живые змеи, цепями, её взгляд был холоден и непреклонен. Да Винчи подняла свой посох, и её голос, усиленный магией, разнёсся над полем битвы, как раскат грома в ясный день: — Семирамида, самозваная королева Висячих Садов! — произнесла она, её тон был обманчиво мелодичен, но остр, как свежезаточенное лезвие. — Мы пришли за своими. Назови свою цену, и мы уйдём, не пролив ни капли крови. Семирамида едва заметно наклонила голову, и на её губах появилась тонкая, как лезвие бритвы, и такая же опасная улыбка. — Ты, что мнишь себя способной видеть саму суть этого мира, — ответила она, её голос эхом прокатился по залу и отразился от небесного свода. — Взгляни внимательнее. Они не в цепях. Они живы. Но есть и другие глаза, что неотступно следят за каждым нашим шагом. — Она сделала короткую, многозначительную паузу, её взгляд мимолетно скользнул к одной из проекций, где на долю секунды мелькнул тёмный, зловещий силуэт — человек с крючковатым носом и сальными волосами, сжимающий в руке волшебную палочку, его глаза были пусты и бездонны, как сама ночь. Снейп. — Мы должны убедить эти тени, что битва действительно была. Что я не отпустила их без боя. Да Винчи задумчиво прищурилась, её пронзительный взгляд скользнул по гигантской проекции Семирамиды, и вдруг она замерла, её лицо изменилось. Одно из зеркал, вращавшихся вокруг королевы Ассирии, на мгновение показало Гудако — её лицо, бледное, но решительное, с тёмными кругами усталости под глазами, её руки, судорожно сжимавшие какой-то странный артефакт, что тускло светился, как осколок давно погасшей звезды. Гудако, стоявшая рядом с Маш, почувствовала, как её сердце болезненно сжалось. Она узнала её — Да Винчи, чья звёздная мантия и причудливый посох были точь-в-точь такими же, как у той, которую она знала и любила в Халдее, чья тёплая, ободряющая улыбка могла рассеять любую тьму. — Да Винчи-чан… — прошептала Гудако, её голос дрогнул от неверия и внезапно нахлынувших воспоминаний, и она невольно сделала шаг вперёд, её глаза были полны отчаянной надежды и затаённой боли. — Это… это действительно ты?.. Да Винчи медленно перевела на неё взгляд, её изящные брови вопросительно изогнулись, но в её глазах не было и тени узнавания — лишь профессиональное любопытство, смешанное с искренним, но отстранённым сочувствием. — Ты знаешь меня, дитя? — спросила она, её голос был мягок, но в нём чувствовалась несгибаемая сталь. — Интересно. Но я вижу, что ты жива и невредима. И это означает, что королева теней говорит правду. Гудако с трудом сглотнула подступивший к горлу ком, её пальцы до боли сжались в кулаки, но она решительно кивнула. — Мы… мы в порядке, — сказала она, стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо, несмотря на предательскую дрожь в коленях. — Она… она не враг. По крайней мере, не сейчас. Семирамида перевела взгляд на Гудако, её глаза опасно сузились, но в их глубине мелькнула искра — не гнева, а скорее холодного, отстранённого уважения. — Ты слишком смела для своего же блага, девочка, — произнесла она. — Но одна лишь смелость не спасёт тебя от истинной мощи Грааля. — Она вновь повернулась к проекции Да Винчи. — Дай мне бой, гений из Флоренции. Не настоящий, разумеется. Такой, что убедит те тени, которые неотступно следят за нами, в моей непримиримости. Да Винчи понимающе кивнула, и на её губах появилась острая, хищная улыбка, похожая на улыбку хирурга перед сложной, но интересной операцией. — Я всё поняла, ваше величество, — сказала она. — Беовульф, приготовься к представлению! Беовульф издал низкий, гортанный рык, его боевые топоры хищно сверкнули в неверном свете разломов, и он сделал шаг вперёд, его тяжёлая броня звякнула, как похоронный колокол. Семирамида резко взмахнула рукой, и световые пушки Висячих Садов наконец-то дали залп — но не по Слугам, а высоко в небо. Их ослепительно-белые лучи разрезали клубящиеся облака, рождая вспышки такой силы, что они на мгновение ослепили пилотов машин Иггдмилленния. Беовульф, издав боевой клич, подпрыгнул на невероятную высоту, и один из его топоров с оглушительным треском ударил по внешнему защитному щиту Садов, расколов его, как тонкое стекло. Осколки магической энергии посыпались на землю, как звёздная пыль. Да Винчи тут же подняла свой посох, и её руны сплели сложную, многоуровневую иллюзию — воздушный флот Иггдмилленния, охваченный паникой, начал беспорядочно отступать, многие из их машин, казалось, пылали и падали, но на самом деле они просто организованно отходили на безопасное расстояние, их рунические огни гасли, как догорающие угли. Зал вновь содрогнулся от близких взрывов, но этот бой был лишь тщательно срежиссированным спектаклем, его ослепительный свет и оглушающий звук — лишь маска, предназначенная для тех невидимых глаз, что следили за ними из глубокой тени. Гермиона, всё ещё не отпускавшая руку Драко, почувствовала, как её сердце болезненно сжалось от этого обмана, но она не отпустила его, её горячие слёзы продолжали падать на его неподвижную кожу, как тихий, скорбный дождь. Гарри украдкой посмотрел на Жанну Альтер, чьи глаза, казалось, стали ещё глубже и темнее, чем обычно, и их пальцы, почти случайно, вновь соприкоснулись — мимолетное касание, как последние искры, гаснущие в надвигающейся буре. Рон и Мордред стояли ещё ближе друг к другу, их руки были крепко сплетены, и их взгляды, полные невысказанных чувств, говорили гораздо больше, чем любые слова. Гудако, всё ещё не сводившая глаз с удаляющейся фигуры Да Винчи, почувствовала, как надежда и острая боль от не-узнавания смешались в её груди в горький коктейль, но она стояла прямо, гордо, как истинный Мастер, которого невозможно сломить. Семирамида молча наблюдала за этим представлением, её магические проекции продолжали бесшумно вращаться вокруг неё, и в одной из них, на самое короткое мгновение, вновь мелькнул ещё один зловещий силуэт — Волан-де-Морт, чьи красные, змеиные глаза горели нечестивым огнём, а в руке он сжимал тисовую палочку, что тускло светилась холодным, мертвенным светом. Древняя царица не знала — или не хотела знать — что он, в отличие от Снейпа, видел гораздо больше, чем она ему показывала, и что эта её роковая ошибка — её самоуверенность в безупречности собственного плана — позже станет тем ядом, что сведёт в могилу её невольного шпиона. — Уходите, — наконец произнесла Семирамида, её голос был тих, но в нём звенела сталь приказа. — И молите всех богов, в которых вы ещё верите, чтобы Грааль не нашёл вас раньше, чем вы будете готовы. Да Винчи кивнула, её посох ярко вспыхнул, и прямо перед ней в воздухе начал формироваться портал — мерцающий, переливающийся разрыв в пространстве, похожий на жидкое серебро или ртуть. — Мы уходим, — сказала она, её голос был твёрд, но в нём слышались нотки непривычной теплоты. — Но будьте уверены, королева, мы ещё непременно встретимся. И тогда, возможно, обстоятельства будут иными. Беовульф издал последний, угрожающий рык, его топоры звякнули, и он, не оглядываясь, шагнул в мерцающий портал. Его взгляд до последнего был прикован к Семирамиде, но он не бросил ей открытого вызова. Портал за ними бесшумно закрылся, и их силуэты исчезли, растворились, как последние звёзды на предрассветном небе. Висячие Сады вновь погрузились в зловещую, напряжённую тишину. Их смертоносные пушки медленно опустились, а защитные щиты всё ещё мерцали, но уже не так ярко. Разломы за окном вспыхнули с новой, утроенной силой, их тени окончательно сформировались в чудовищные, когтистые руки, тянущиеся к героям, как к последней, отчаянной надежде этого умирающего мира. И в этот самый момент, стоя на самом краю обрыва, на пороге призрачной свободы, герои с абсолютной ясностью осознали: их истинный путь только начинается, и он неумолимо ведёт их к Хогвартсу, чья тёмная, зловещая тень уже плотно легла на их израненные сердца.

***

Портал, созданный Да Винчи, — мерцающий, переливающийся разрыв в ткани реальности, похожий на жидкое серебро, — с тихим, всасывающим хлопком сомкнулся, унося с собой гениальную Слугу и яростного Берсерка, Беовульфа, чьи боевые топоры в последний раз звякнули, словно прощальные удары колокола, провожающего утихающую, но не закончившуюся бурю. Зал, где на смертном одре всё так же неподвижно лежал Драко, продолжал мелко дрожать, словно отголосок далёких подземных толчков. Мозаичный пол под ногами едва слышно потрескивал, его древние, потускневшие руны вспыхивали и гасли, как последние, угасающие звёзды в предрассветном небе Апокалипсиса. Гобелены на стенах, изображавшие вечную драму падения гордыни и тщетности мирской власти, тревожно колыхались, их золотые и чёрные нити дрожали, будто живые, словно чувствуя приближение той грандиозной, кровавой лжи, что вот-вот должна была развернуться на их глазах. За прозрачной, но несокрушимой стеной, отделявшей их от внешнего хаоса, само небо продолжало пылать — разломы, багровые, как незаживающие, кровоточащие раны на теле мира, извергали потоки нечестивого, пульсирующего света. Их клубящиеся, изменчивые тени складывались в чудовищные, кошмарные силуэты, чьи глаза горели, как расплавленное, проклятое золото, и чьи бесчисленные, когтистые руки жадно тянулись к хрупкому миру смертных, как к давно обещанной, законной добыче. Магические проекции Семирамиды — парящие в воздухе зеркала, похожие на осколки расколотой, умирающей звезды, — продолжали свой медленный, гипнотический танец вокруг неё, показывая обрывочные, тревожные сцены: горящий, агонизирующий Париж, его улицы, залитые кровью и слезами; древние пирамиды Египта, трескающиеся и рассыпающиеся в прах под натиском неведомой, разрушительной силы; Айрисфиль фон Айнцберн, прекрасная и хрупкая, окружённая кольцом кровоточащих, пульсирующих разломов, её лицо — маска невыразимого страдания; и зловещий, тёмный силуэт Волдеморта, его тисовая палочка тускло светилась холодным, мертвенным светом, а глаза были пусты и бездонны, как сама преисподняя. Семирамида, незыблемая, как изваяние древней богини, стояла у самой прозрачной стены. Её кроваво-красное платье струилось вокруг неё, как река, несущая свои тёмные воды по острым, безмолвным камням, а глаза, отражавшие нечестивый, багровый свет разломов, были глубоки, как колодцы, на дне которых таились вековая скорбь и несгибаемая, ледяная сталь. — Они ушли, — произнесла она, её голос был тих, почти шёпот, но в нём звенела непреклонная команда, не терпящая возражений. — Теперь — представление. Бой. Для тех невидимых глаз, что неотступно следят за нами. Она резко, почти небрежно, взмахнула рукой, и Висячие Сады, этот грандиозный Фантазм её воли, мгновенно ожили, как исполинский, дремлющий зверь, пробуждённый от многовекового сна. Чудовищные световые пушки — орудия, вырезанные из цельных кусков обсидиана, покрытые древними рунами, что тихо, но властно пели гимны разрушения, — с лязгом поднялись из скрытых бойниц в башнях. Их стволы начали раскаляться, испуская видимое марево, и извергли ослепительные лучи чистой энергии. Но эти лучи не были направлены на отступающие машины Иггдмилленния — они били в пустоту, разрезая клубящиеся облака, создавая мириады ослепительных вспышек, похожих на рождение новых, нечестивых звёзд. Золотые барельефы на внутренних стенах Садов зашевелились, их вычурные фигуры — древние цари и забытые боги — казалось, вытянули свои мёртвые руки, формируя из них переливающиеся щиты из чистого света. Эти щиты сверкали так ярко, словно тысячи солнц одновременно взошли над пустыней, но они были намеренно хрупкими, и тут же начинали трескаться, роняя вниз, в бездонную пропасть под Садами, светящиеся обломки, оставлявшие за собой длинные, дымные шлейфы. Цепи, вмурованные в низкий, давящий потолок, с яростным лязгом вырвались наружу сквозь невидимые бойницы, их острые, зазубренные шипы хищно засверкали, как мириады голодных копий, и с оглушительным треском обрушились на заранее подготовленные Семирамидой пустые машины-дроны, расставленные вокруг Садов. Эти дроны взрывались с оглушительным грохотом, превращаясь в яркие, разноцветные фейерверки, лишь усиливая видимость хаоса и яростной битвы. За окном воздушный флот Иггдмилленния, получивший тайный сигнал от Да Винчи, безукоризненно сыграл свою заранее оговорённую роль. Их летательные аппараты — чёрные, как сама ночь, с рунами, пылающими, как расплавленное серебро — закружились в хаотичном, но тщательно срежиссированном отступлении. Их многослойные крылья вибрировали с низким, утробным гулом, а орудия продолжали выпускать сгустки магической энергии, которые, однако, теперь демонстративно били мимо Садов, создавая лишь фонтаны ослепительных искр в небе. Да Винчи, уже находясь на борту одного из флагманских кораблей, умело сплела сложнейшую, многоуровневую иллюзию с помощью своего звёздного посоха: призрачные, горящие корабли, казалось, падали из неба, их обломки дождём сыпались вниз, а рунические огни на их корпусах гасли, как догорающие угли. На самом же деле, весь флот медленно, но верно отходил на безопасное расстояние, оставаясь невредимым. Беовульф, стоя на открытой платформе ведущей машины, издал оглушительный, яростный рёв, его боевые топоры хищно сверкнули в неверном свете разломов, и он с невероятной силой метнул один из них в сторону Висячих Садов. Топор, вращаясь, пронёсся по воздуху и с оглушительным треском расколол один из внешних, уже ослабленных щитов. Осколки магической энергии разлетелись во все стороны, как мириады стеклянных звёзд, добавляя зрелищности этому грандиозному спектаклю. Его первобытный, яростный рёв эхом разнёсся по небу, но удар был рассчитан с ювелирной точностью — ни одна из световых пушек Садов не пострадала, ни один из их ответных лучей не задел отступающий флот. Зал наполнился оглушительным, вибрирующим гулом, от которого стекла в окнах звенели, а воздух стал тяжёлым, удушливым, пропитанным едким запахом озона и раскалённого, жжёного металла. Гермиона, всё ещё стоявшая на коленях у ложа Драко, инстинктивно сжала его безвольную руку ещё сильнее. Её слёзы продолжали капать на его холодную, как мрамор, кожу, но она медленно подняла голову, и в её глазах теперь горела странная смесь всепоглощающего страха и отчаянной, почти безумной решимости. — Это… это всё ложь, — прошептала она, её голос дрожал, но в нём отчётливо слышалась нотка надежды, как тонкий лучик света, пробивающийся сквозь непроглядную тьму. — Они… они ведь не сражаются по-настоящему… правда? Гарри, чьи треснувшие очки отражали багровые всполохи разломов и вспышки ложной битвы, сделал ещё один шаг ближе к прозрачной стене. Его шрам на лбу тупо, мучительно пульсировал, словно раскалённое клеймо. Он видел, как ослепительные лучи световых пушек Садов демонстративно бьют мимо отступающих кораблей, как в воздух взлетают обломки несуществующих разрушений, но никто не кричит от боли, никто не умирает по-настоящему. — Она играет с Волдемортом, — произнёс он тихо, почти шёпотом, его голос был полон бесконечной усталости, но и какой-то новой, неожиданной веры в эту древнюю, безжалостную царицу. — Кажется… она на нашей стороне… по крайней мере, пока. Рон, чья рука всё ещё крепко сжимала плечо Мордред, их пальцы были сплетены так сильно, словно они были корнями двух одиноких деревьев, держащими друг друга перед лицом неминуемого урагана, смотрел на пылающее небо, его лицо было бледным, как полотно. — Это похоже на какую-то чудовищную партию в волшебные шахматы, — пробормотал он, с трудом подбирая слова. — Только вот пешки в этой игре — мы. И нас двигают, не спрашивая. Мордред коротко, презрительно фыркнула, но её глаза, обычно пылающие неукротимым вызовом и затаённой обидой, были на удивление мягкими, когда она посмотрела на него. — Ну, тогда мы будем такими пешками, которые в итоге разнесут к чертям всю эту проклятую доску, Рыжий, — сказала она, её голос был хриплым, но в нём слышалось непривычное тепло, как жар последних углей в догорающем костре. Жанна Альтер, стоявшая рядом с Гарри, почти касаясь его плечом, до боли сжала рукоять своего верного, но проклятого меча. Её чёрное, как сама ночь, платье трепетало, словно живое пламя, но её взгляд, когда-то полный лишь всепоглощающего гнева и жажды мщения, теперь был глубже, словно она видела в этих кровавых разломах не только хаос и разрушение, но и какой-то призрачный, почти невозможный шанс на искупление. Она сделала едва заметный шаг ближе к Гарри, их плечи почти соприкоснулись, и их пальцы, на самое короткое, почти украденное мгновение, вновь коснулись друг друга — мимолетное касание, как последние искры, гаснущие в надвигающейся, всепоглощающей буре. — Если это всё действительно ложь, — произнесла она тихо, её голос был едва слышен за рёвом ложной битвы, — то это очень дорогая ложь. Надеюсь, оно того стоит. Иначе… Гудако, всё ещё стоявшая рядом с верной Маш, не сводила глаз с удаляющихся проекций. Её сердце всё ещё болело от мимолётной, нераспознанной встречи с Да Винчи, но теперь в её глазах горел новый, яростный огонь решимости. Она видела, как сложные, многослойные иллюзии Да Винчи танцуют в небе, как Беовульф с первобытной яростью играет свою роль, и она знала — всё это делается ради них. Ради их спасения. — Они… они верят в нас, — сказала она, её голос был твёрд, несмотря на предательскую дрожь, пробежавшую по телу. — Мы не имеем права их подвести. Но внезапно наступившую, напряжённую тишину зала, пропитанную гулом затихающего ложного боя, разрезал другой голос — обманчиво мягкий, почти детский, но острый, как лезвие бритвы, скрытое под слоем бархата. Эбигейл Уильямс, всё это время молча стоявшая в тени, сделала шаг вперёд. Её простое, белое платье колыхалось вокруг неё, как клубы тумана или дыма, а глаза, мерцающие так же нечестиво, как и сами разломы в небе, были неотрывно прикованы к фигуре Семирамиды. Её лицо, всё ещё по-детски невинное, но с едва заметными тенями, говорившими о пережитых веках невыразимой боли и познания запретного, было непроницаемым, но в её голосе звенела холодная сталь. — Королева Ассирии, — произнесла она, её тон был безукоризненно вежлив, но в нём отчётливо слышался вопрос, не терпящий уклончивых ответов или лжи. — Где находятся Пожиратели Смерти? Ваши Висячие Сады огромны, их бесчисленные залы и коридоры могли бы вместить целые армии. Почему же здесь, в сердце вашей цитадели, находимся только мы, ваши пленники? Герои мгновенно замерли, их взгляды, полные внезапного подозрения, метнулись к Семирамиде. Гарри непроизвольно нахмурился, его рука крепче сжала волшебную палочку, а Гермиона резко подняла голову от ложа Драко, её пальцы всё ещё инстинктивно держали его руку, но её глаза теперь были остры и холодны, как лезвия хирургических скальпелей. Рон и Мордред быстро обменялись встревоженными взглядами, их руки сжались ещё сильнее, а Жанна Альтер опасно прищурилась, её пальцы едва заметно дрогнули на рукояти меча. Гудако и Маш сделали шаг ближе друг к другу, их лица были полны невысказанных вопросов, но они молчали, инстинктивно доверяя чутью и проницательности Эбигейл. Семирамида медленно повернулась. Её кровавое платье зашелестело, как сухие листья в осенней, предсмертной буре, и на её губах появилась тонкая, как лезвие, улыбка. Но в её глазах на мгновение мелькнула тень — не гнева, не раздражения, а лишь глубокой, вселенской усталости, усталости существа, несущего на своих плечах бремя бесчисленных веков. — Умная девочка, — произнесла она, её голос был обманчиво мягок, но в нём чувствовалась скрытая, несокрушимая сила, как у могучей реки, что бесшумно течёт подо льдом, готовая в любой момент прорваться на поверхность. — Ты видишь гораздо больше, чем осмеливаешься говорить. Это хорошо. Я отвечу на твой вопрос. Она сделала несколько медленных, царственных шагов к центру зала. Её магические проекции закружились вокруг неё быстрее, показывая всё более тревожные, мелькающие образы: отряды Пожирателей Смерти, застывшие в зловещих тенях разрушенного Хогвартса; Северус Снейп, его лицо — непроницаемая маска, но в глазах — бездна боли и отчаяния; и Волан-де-Морт, его тисовая палочка тускло светилась холодным, мертвенным светом, а на губах играла зловещая, предвкушающая улыбка. — Пожиратели Смерти служат своему тёмному господину, а не мне, — начала она, её голос был ровен и холоден, как сталь. — Их так называемая лояльность — это всего лишь цепь раба, что намертво связывает их с Волдемортом, и я никогда не доверяла тем, кто уже присягнул на верность другому. Мои Висячие Сады — это мой Благородный Фантазм, воплощение моей воли, моей сути. Они не пропустят внутрь тех, кого я не призываю. Их бесчисленные залы, их ожившие цепи, их разумные тени подчиняются только мне одной. Пожиратели Смерти, несомненно, могли бы попытаться войти силой, но я заблаговременно закрыла для них все пути. Ибо их преждевременное присутствие здесь… непростительно осложнило бы эту тонкую, многоходовую игру. Она сделала короткую паузу, её взгляд вновь мимолетно скользнул к проекции, где на долю секунды мелькнул тёмный силуэт Снейпа, его чёрная мантия трепетала на невидимом ветру, как крылья огромного, зловещего ворона. — Есть тот, кто говорит от моего имени, — продолжила она, её голос стал ещё тише, ещё доверительнее. — Тот, кто несёт мои искажённые слова Пожирателям Смерти, дабы их близорукие глаза видели лишь то, что я хочу им показать. Но он не здесь. И сами Пожиратели — они мне совершенно не нужны. Вы, — она обвела героев долгим, пронзительным взглядом, её глаза опасно сузились, — именно вы являетесь ключом к Святому Граалю. Я держу вас здесь не из прихоти, но чтобы сохранить вас. Для него. Для этого обречённого мира. Для того неизбежного, что уже неотвратимо грядёт. Эбигейл не отвела своего пристального взгляда, её странные, мерцающие глаза, казалось, заглядывали Семирамиде прямо в душу. В них отражалась вся боль её нечеловечески долгого прошлого — бесконечные предательства, погружение в бездны запретного знания, чудовищный выбор, который в итоге и привёл её к этим отчаявшимся героям. — Ты играешь с первозданным огнём, королева, — произнесла она тихо, её голос был похож на шёпот ночного ветра, но в нём чувствовалась несокрушимая сила древнего пророчества. — Волан-де-Морт далеко не глуп. Он непременно увидит трещины в твоём, казалось бы, безупречном плане. И тогда… Семирамида криво усмехнулась, но её улыбка была горькой, как полынь, как яд, медленно убивающий изнутри. — Пусть видит, — ответила она с ледяным спокойствием. — Но он никогда не увидит всей картины. По крайней мере, не сейчас. Не раньше, чем это будет нужно мне. Зал в последний раз сильно содрогнулся. Грандиозная инсценировка битвы снаружи достигла своего апогея: последний, ослепительный луч световой пушки Висячих Садов ударил высоко в небо, рождая вспышку такой силы, что она на мгновение ослепила всех присутствующих. Иллюзии, созданные Да Винчи, безукоризненно сплели картину сокрушительного поражения и панического отступления: горящие, падающие машины, рассыпающиеся на части обломки, гаснущие рунические огни. Воздушный флот Иггдмилленния окончательно исчез за горизонтом, их угрожающий гул стих, и Висячие Сады вновь погрузились в зловещую, напряжённую тишину. Их защитные щиты всё ещё слабо мерцали, но держались. Разломы за окном вспыхнули с новой, утроенной силой, их тени окончательно сформировались в чудовищные, когтистые руки, тянущиеся к героям, как к последней, отчаянной надежде этого умирающего мира. Гермиона, всё ещё не отпускавшая руку Драко, почувствовала, как её сердце болезненно сжалось от этого грандиозного обмана, но она не отпустила его, её горячие слёзы продолжали падать на его неподвижную кожу, как тихий, скорбный дождь. Гарри украдкой посмотрел на Жанну, их взгляды встретились на одно короткое мгновение, и их мимолетное, почти случайное касание стало для них обоих неким незримым якорем посреди этого всепоглощающего хаоса. Рон и Мордред стояли ещё ближе друг к другу, их руки были крепко сплетены, и их молчание, полное невысказанных чувств и тревожных предчувствий, говорило гораздо больше, чем любые слова. Семирамида медленно повернулась к ним, к этим смертным, на чьи хрупкие плечи легла непосильная ноша спасения мира. Её магические проекции, эти осколки чужих судеб, замерли, повиснув в воздухе, и в одной из них, как наваждение, на мгновение проступило измученное лицо Снейпа — его глаза, полные невыразимой боли, и рука, судорожно сжимающая палочку, словно это была последняя соломинка, за которую он мог ухватиться в бушующем океане отчаяния. Древняя царица не ведала, или, быть может, в своей гордыне не хотела ведать, что её самоуверенность в безупречности собственного хитроумного плана — её опасная игра с тенями и судьбами — уже незримо ткала ту самую нить, которая неумолимо приведёт её невольного шпиона к мучительной, неотвратимой гибели. — Готовьтесь, — произнесла она, её голос был тих, как шелест крыльев ангела смерти, или как последний вздох умирающего. — Ваш путь лежит дальше, во тьму, что сгущается над этим миром. Но помните: Грааль уже видит вас. Он чувствует ваше непокорство. И он никогда не прощает тех, кто осмеливается бросить ему вызов. Она сделала несколько медленных, царственных шагов к центру зала, её кроваво-красное платье бесшумно шелестело по каменному полу, как сухие листья в осенней, предсмертной буре. Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, остановился на неподвижной фигуре Драко, чьё израненное тело всё ещё лежало на смертном одре, но чья грудь едва заметно, прерывисто вздымалась — слабый, но упрямый признак того, что жизнь ещё не покинула его окончательно. — Он останется здесь, — сказала она, её тон был твёрд и непреклонен, но в её голосе на мгновение мелькнула тень чего-то похожего на сочувствие, или, быть может, на воспоминание о собственной, давно забытой боли. — Его раны слишком глубоки, а путь, который предстоит вам, для него сейчас равносилен смерти. Я сама доставлю его в Хогвартс, когда придёт время. Там есть тот, кто сможет исцелить его тело… если его душа ещё захочет вернуться. — Она сделала короткую, многозначительную паузу, её глаза опасно сузились. — Северус позаботится о нём. Он мой должник. Гермиона мгновенно замерла, её пальцы с такой силой сжали холодную, безвольную руку Драко, что костяшки побелели. — Нет… — прошептала она, её голос треснул, как тонкое стекло, готовое вот-вот рассыпаться на мириады острых осколков. — Я… я не оставлю его. Не снова. Я не смогу… Словно в ответ на её отчаянный шёпот, Драко едва заметно шевельнулся. Его ресницы дрогнули, и с его пересохших, обескровленных губ сорвался слабый, едва слышный шёпот: — Грейнджер… уходи… ты должна… — Его глаза, с неимоверным усилием приоткрывшись на мгновение, были полны невыносимой боли, но в их глубине, как далёкая, угасающая звезда, всё ещё горел тот слабый, но упрямый огонёк, который она сама когда-то зажгла в его заледеневшей душе. — Я… я найду тебя… обещаю… Гермиона отчаянно покачала головой, её горячие слёзы падали на его изорванную, пропитанную кровью мантию, как скорбный, бессильный дождь, что не способен смыть ни боль, ни отчаяние. — Ты не понимаешь… ты ничего не понимаешь, — прошептала она, её голос был хриплым от сдерживаемых рыданий, но в нём звучала такая безмерная, всепоглощающая любовь, что она, казалось, могла бы растопить даже вечные льды преисподней. — Я не могу… я не смогу без тебя. Не теперь. Не после всего… Семирамида бесшумно шагнула ближе. Её рука, унизанная древними перстнями, легла на плечо Гермионые — лёгкое, почти невесомое касание, но в нём чувствовалась вся тяжесть веков и непреклонность судьбы. — Ты гораздо сильнее, чем сама о себе думаешь, дитя, — произнесла она тихо, её голос был лишён всяких эмоций. — Он будет жить. Я даю тебе своё слово. Но ты нужна им. — Она сделала едва заметный кивок в сторону Гарри, Жанны и остальных, застывших в напряжённом ожидании. — Иди. Иначе его жертва, его попытка спасти тебя, окажется напрасной. Бессмысленной. Гермиона медленно подняла взгляд на неподвижное лицо Драко. Её глаза были полны слёз, но сквозь эту солёную пелену в них уже начинала проступать холодная, несгибаемая сталь. Она медленно наклонилась, её губы невесомо коснулись его холодного лба, и её шёпот, прозвучавший, как нерушимая клятва, остался с ним в этой зловещей, полной теней комнате: — Я вернусь за тобой. Слышишь? Я обязательно вернусь. Я обещаю. Она медленно, с видимым усилием, поднялась на ноги. Её рука всё ещё предательски дрожала, но взгляд был твёрд и решителен, как лезвие свежезаточенного клинка. Гарри тут же шагнул к ней, его рука ободряюще легла на её плечо, и их молчание в этот момент было громче и красноречивее любых слов. Жанна Альтер стояла рядом, её проклятый меч тускло сверкнул в неверном свете разломов, но её взгляд, когда она посмотрела на Гермиону, был полон неожиданного, глубокого понимания. Рон и Мордред подошли ближе, их руки всё ещё были крепко сплетены, их лица выражали твёрдую решимость, но в глазах читался затаённый страх перед неизвестностью. Гудако и Маш шагнули вперёд, их верный щит и загадочный артефакт тускло светились в полумраке, словно два одиноких маяка в бушующем океане тьмы. Эбигейл, по-прежнему хранящая молчание, неотрывно смотрела на Семирамиду. Её странные, мерцающие глаза, похожие на сами разломы в небе, были полны невысказанных вопросов, но она не произнесла ни слова. Её молчание было тяжёлым, гнетущим, как тень, что знает гораздо больше, чем кажется, и видит то, что скрыто от других. Семирамида медленно подняла обе руки, и пол зала под их ногами затрещал ещё сильнее. Древняя мозаика с оглушительным треском раскололась на мириады острых осколков, и из образовавшихся трещин вырвался яркий, пульсирующий свет. Этот свет начал сгущаться, формируя перед ними портал — мерцающий, нестабильный, похожий на живой, кровоточащий разлом, но в то же время странно мягкий, словно сотканный из самой тьмы и мириад далёких, холодных звёзд. Сквозь его подрагивающую поверхность виднелись пустынные, продуваемые всеми ветрами пустоши Корнуолла — мрачные, унылые, с огромными, замшелыми валунами, что торчали из земли, как кости давно умерших гигантов, и низким, свинцовым горизонтом, где тёмные, грозовые тучи клубились, как ядовитый дым. Воздух в зале мгновенно стал тяжёлым, удушливым, пропитанным едким запахом озона и раскалённого железа, а низкий, вибрирующий гул Висячих Садов усилился, их древние стены дрожали так сильно, будто оплакивали предстоящий уход этих незваных, но таких важных гостей. — Вы сбежите, — произнесла Семирамида, её голос был твёрд, но в нём отчётливо слышалась бесконечная усталость прожитых веков. — Точно так же, как когда-то сбежали те немногие, кто сумел разорвать мои цепи. Идите. Найдите этот Грааль. Остановите его безумие. Или он поглотит вас всех, одного за другим, и ввергнет этот мир в вечную ночь. Она резко взмахнула рукой, и грандиозная инсценировка битвы снаружи вспыхнула с новой, удвоенной силой. Световые пушки Висячих Садов дали последний, оглушительный залп. Их ослепительные лучи ударили не в небо, а в сводчатый потолок зала, рождая глубокие, расходящиеся трещины, из которых на пол посыпались обломки древней мозаики, похожие на стеклянные, кровавые слёзы. Тяжёлые цепи с яростным лязгом сорвались со стен, их острые, зазубренные шипы хищно засверкали, и они с оглушительным треском обрушились на каменный пол, создавая убедительную иллюзию того, что герои с боем прорвали последнюю линию обороны. Магические проекции закружились вокруг Семирамиды с бешеной скоростью, показывая тщательно срежиссированные сцены ложного боя: вот Гарри, отчаянно размахивающий своей палочкой, вот Жанна, чей меч пылает нечестивым, чёрным огнём, вот Гудако, чей загадочный артефакт испускает ослепительные лучи света. Но одна из проекций, на самое короткое, роковое мгновение, мелькнула слишком ясно, слишком отчётливо: Гермиона, склонившаяся над неподвижным телом Драко, её слёзы, её безмолвное прощание, и вся группа героев, спокойно, без малейших признаков паники, идущая к мерцающему порталу, будто они заранее знали, что их там ждёт. Семирамида, поглощённая своей сложной игрой, не заметила, или не придала значения тому, что этот короткий, но такой красноречивый образ могли увидеть всевидящие глаза шпиона Волан-де-Морта, чьё тёмное, всепроникающее заклинание неотступно следило за Висячими Садами, как невидимая, голодная тень. Гарри первым шагнул к мерцающему порталу. Его волшебная палочка была до боли сжата в руке, а шрам на лбу горел нестерпимым, адским огнём. — Мы не подведём, — произнёс он тихо, но его голос был полон несгибаемой стали. — Но это… это ещё далеко не конец. Жанна Альтер шла рядом с ним, плечом к плечу. Её проклятый меч тускло сверкнул в неверном свете разломов, но её взгляд, когда она посмотрела на него, был полон невысказанной, затаённой боли. — Никогда не бывает конца, Поттер, — ответила она, её голос был похож на языки пламени — он мог согреть, но мог и обжечь дотла. — Есть лишь короткие передышки между битвами. Рон и Мордред двинулись следом, их руки по-прежнему были крепко сплетены. — Если это называется побегом, — пробормотал Рон, его голос дрожал от напряжения, — то почему у меня такое паршивое предчувствие, будто нас ждёт какой-то очередной подвох? Мордред коротко, презрительно фыркнула, её доспехи недовольно звякнули. — Да потому что ты не такой уж и дурак, каким иногда прикидываешься, Рыжий, — сказала она, её голос был на удивление тёплым, как последние угли в догорающем костре. — Но не дрейфь. Мы их всех разнесём к чертям собачьим. Вместе. Гудако и Маш решительно шагнули вперёд, их верный щит и загадочный артефакт тускло светились в полумраке, словно указывая путь. — Мы обязательно найдём этот Грааль, — сказала Гудако, её глаза были полны несгибаемой, почти фанатичной решимости. — Ради всех, кто остался. Ради тех, кого мы потеряли. Маш молча кивнула, её взгляд был полон безграничной веры в своего Мастера. — Вместе, сенпай, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Как и всегда. Эбигейл Уильямс шла последней, замыкая это странное, отчаянное шествие. Её простое, белое платье колыхалось вокруг неё, как клубы тумана или дыма, а её странные, мерцающие глаза, похожие на сами разломы в небе, до последнего были неотрывно прикованы к фигуре Семирамиды. Её молчание было громче любых слов — оно было немым предупреждением, а её пронзительный, всевидящий взгляд — как тень, что уже давно разглядела все трещины и изъяны в хитроумной, но такой опасной игре древней королевы. Портал ярко вспыхнул в последний раз, его ослепительный свет на мгновение залил весь зал, и герои — Гарри, Гермиона, Жанна, Рон, Мордред, Гудако, Маш и Эбигейл — один за другим шагнули в его манящую, но такую опасную неизвестность. Их силуэты на мгновение замерли на фоне мерцающего света, а затем растворились, исчезли без следа, словно звёзды, падающие в бездонную, чёрную пропасть. Висячие Сады в последний раз содрогнулись от основания до самых высоких шпилей. Их смертоносные пушки дали последний, прощальный залп, их ослепительные лучи ударили высоко в небо, рождая вспышку такой силы, что она полностью скрыла исчезнувший портал. Обломки древних барельефов с тихим шорохом посыпались на пол, как слёзы давно умерших богов, а тяжёлые цепи замерли, их зловещий звон стих, оставив после себя лишь гулкое, тревожное эхо утихшей бури. Драко Малфой остался один в этом огромном, пустом зале, его израненное тело неподвижно лежало на смертном одре, окружённое клубящимися, живыми тенями. А над ним, как безмолвный, древний страж, стояла Семирамида, её глаза были полны бесконечной, вселенской усталости, но и такой же несгибаемой, ледяной решимости.

***

Далеко отсюда, в самых тёмных, проклятых глубинах Хогвартса, где даже тени, казалось, задыхались от исходящего от него зла, Волдеморт, Тёмный Лорд, не сводил своих змеиных, лишённых век глаз с магической проекции, что бесшумно транслировал его верный, но такой ненадёжный шпион. Он видел всё: инсценированную ярость битвы — ослепительные лучи, падающие с неба обломки, паническое, но слишком уж упорядоченное отступление жалкого флота Иггдмилленния. Он видел, как эти так называемые «герои» один за другим исчезли в мерцающем портале, их силуэты растворились в небытии. Но они были слишком невредимы для тех, кто только что вырвался из лап самой Семирамиды. Их побег — слишком чист, слишком гладок, как хорошо отрепетированный спектакль. Их прощания — лишены подлинного ужаса и отчаяния. Особенно ему бросилась в глаза сцена с девчонкой Грейнджер: её слёзы, её отчаянное касание к этому ничтожеству Малфою, и то, как эти «спасители мира» шли к порталу — спокойно, почти обречённо, без малейших признаков паники или страха перед неизвестностью. Его тонкие, бескровные пальцы с такой силой сжали тисовую палочку, что древко тихо затрещало. Холодная, ядовитая змея сомнения, нет, уже уверенности, зашевелилась в его тёмном, извращённом разуме, наполняя его ледяной яростью. — Семирамида… — прошипел он, его голос был тих, как шорох погребального савана, но в нём клокотала вся ненависть Ада. — Ты думаешь, что играешь со мной, древняя шлюха? Ты жестоко ошибаешься. Он медленно, почти не оборачиваясь, обратился к Снейпу, застывшему в тени, словно изваяние скорби. Его чёрная мантия едва заметно трепетала, а глаза, скрытые за непроницаемой маской ледяного безразличия, были полны такой застарелой, невыносимой боли, которая давно бы сокрушила любую другую, менее сильную душу. — Что именно она сказала тебе, Северус? — спросил Волан-де-Морт, его тон был обманчиво мягок, почти вкрадчив, но в каждом слове звенела ледяная угроза смерти. Снейп почтительно склонил голову, его голос был ровен, как гладь стоячей воды, но в его глубине, подобно скрытому подводному течению, дрожала едва уловимая тень — отголосок его вечной, внутренней пытки. — Она сказала, что держит их ради Грааля, мой Лорд. Что они — ключ. И что она передаст их вам, когда придёт время. Я передал вам всё, до последнего слова. Волдеморт издал тихий, горловой смешок, который мог бы заморозить кровь в жилах. Его улыбка была остра, как лезвие гильотины. — Всё, — повторил он медленно, растягивая слово, и его красные, змеиные глаза опасно сузились, превратившись в две пылающие щели. — Ты уверен, Северус? Всё ли? Тем временем, в опустевшем, гулком зале Висячих Садов, Семирамида осталась одна. Её кроваво-красное платье тихо шелестело, как сухие листья, падающие в безмолвной, осенней буре, предвещающей долгую, холодную зиму. Она медленно подошла к ложу, на котором всё ещё неподвижно лежал Драко Малфой. Её рука, унизанная древними перстнями с ядовитыми камнями, невесомо коснулась его холодного лба, и её шёпот, тихий, как дуновение ночного ветра, был полон странного, почти материнского обещания: — Ты будешь жить, мальчик. Ты должен. Ради неё. Возможно… в этой отчаянной, глупой любви есть тот смысл, что я сама давно утратила. Она отчётливо понимала, что её роковые ошибки — её слепая, горделивая уверенность в безупречности собственного плана, её неосторожность с магическими проекциями, что так легкомысленно выдали крупицы правды врагу — уже туго сплели ту самую невидимую нить, которая неумолимо вела её к её же собственному, неотвратимому концу. К падению. К забвению. И, как это ни странно, она не жалела об этом. В её бесконечно долгой, полной предательств и разочарований жизни, этот последний, отчаянный гамбит, эта игра на грани фола, возможно, была единственным поступком, за который ей не было стыдно. Быть может, в этом саморазрушении, в этой жертве ради призрачной надежды на спасение этого проклятого мира, и заключалась её извращённая, трагическая форма искупления. Или просто усталость. Бесконечная усталость от вечности.