Гарри Поттер и Святой Грааль

Бескрайние, продуваемые всеми ветрами пустоши Корнуолла встретили их ледяным, воющим ветром, что рвал одежду и выл в ушах, как тысяча голодных, призрачных зверей. Холод, острый и пронизывающий, мгновенно пробирал до самых костей, сковывая движения и леденя душу. Портал, безжалостно выбросивший их из призрачных, но таких обманчиво-безопасных Висячих Садов Семирамиды, с оглушительным треском захлопнулся за их спинами, словно гигантский, кровоточащий разлом, на мгновение разорвавший и тут же вновь затянувший истерзанное небо. От него осталось лишь слабое, мерцающее эхо света, что быстро рассеялось среди острых, замшелых камней, торчавших из потрескавшейся земли, как ребра давно умершего, забытого мира. Небо над головой было затянуто плотной, непроницаемой пеленой свинцово-серых туч, что клубились и извивались, как ядовитый дым из гигантского, адского костра. А зловещие тени небесных разломов, багровые, как незаживающие, кровоточащие раны, продолжали пульсировать в вышине, их чудовищные, изменчивые силуэты — уже не просто бесформенные лица, а огромные, когтистые лапы — жадно тянулись к этим пустынным, проклятым землям, словно к давно обещанной, законной добыче. Воздух был тяжёлым, сырым, пахнущим тленом, прелью и чем-то неуловимо горьким, будто вековая пыль и пепел давно сгоревших цивилизаций осели здесь навсегда. Земля под ногами противно хрустела, усеянная мелкими, острыми осколками скал и пучками жухлой, мёртвой травы, что отчаянно трепетала под безжалостными порывами ледяного ветра, словно последнее, предсмертное дыхание этого умирающего мира. Гермиона стояла, слегка покачиваясь, её пальцы всё ещё мелко, судорожно дрожали, будто до сих пор ощущали тепло его руки — руки Драко, которую она была вынуждена оставить там, в призрачных, полных теней Садах. Её глаза, полные непролитых слёз, невидяще смотрели на унылый, безрадостный пейзаж пустошей, но перед её мысленным взором стоял он — его мертвенно-бледное, измученное лицо, его тихий, прерывающийся шёпот (»…иди… ты должна…»), его взгляд, полный невыносимой боли, но в котором, вопреки всему, всё ещё горел тот слабый, но упрямый огонёк, который она сама когда-то зажгла в его опустошённой душе. Она с такой силой сжала кулаки, что ногти впились в ладони. Её школьная мантия, изорванная и пропитавшаяся запахом дыма и крови, яростно трепетала на ветру, и её голос, хриплый от сдерживаемых рыданий, но неожиданно твёрдый, сорвался с её губ, как нерушимая, священная клятва: — Я вернусь за тобой. Слышишь, Драко? Я обещала. И я сдержу своё слово. Гарри медленно подошёл к ней. Стёкла его треснувших очков тускло отражали багровый, нечестивый свет небесных разломов, а шрам на лбу горел так сильно, словно его вновь прижигали раскалённым клеймом. Он осторожно положил руку ей на плечо, его взгляд был полон затаённой боли, но и какой-то новой, обретённой в страданиях веры. — Он будет жить, Гермиона, — произнёс он тихо, его голос был спокоен, но в нём слышалась глубокая уверенность. — Семирамида… что бы она ни замышляла, она не лжёт. По крайней мере, не в этом. Я чувствую. Гермиона молча кивнула, но её слёзы всё же непроизвольно хлынули из глаз, падая на мёртвую, бесплодную землю, как скорбный, бессильный дождь, что не способен смыть ни боль, ни отчаяние. — Я знаю, Гарри… я знаю, — прошептала она, её голос дрожал. — Но без него… это как будто половина меня, самая лучшая половина, осталась там, в этих проклятых Садах… в заложниках у судьбы. Жанна Альтер, мрачная и безмолвная, стояла рядом с Гарри, почти касаясь его плечом. Её чёрное, как сама ночь, платье яростно трепетало на ветру, словно живое, беспокойное пламя, а её проклятый меч, извлечённый из ножен, тускло сверкнул в неверном, багровом свете разломов. Она медленно повернула голову и посмотрела на Гермиону. Её глаза, обычно полные лишь всепоглощающего гнева и жажды мщения, теперь, казалось, стали ещё глубже, ещё темнее, словно она видела и понимала всю глубину её невысказанной боли. Их плечи почти соприкоснулись, и их пальцы, на самое короткое, почти украденное мгновение, вновь коснулись друг друга — мимолетное касание, как две последние искры, отчаянно пытающиеся не погаснуть в этом ледяном, враждебном мире. — Ты идёшь вперёд ради него, — произнесла Жанна тихо, её голос был похож на шёпот далёкого, подземного огня — он мог обжечь, но мог и согреть. — Именно в этом и заключается твоя истинная сила. Не забывай об этом. Никогда. Рон, чья рука всё ещё крепко сжимала плечо Мордред, их пальцы были сплетены так сильно, словно они были корнями двух одиноких деревьев, отчаянно держащимися друг за друга перед лицом неминуемого урагана, обвёл взглядом безрадостные, унылые пустоши. Его лицо было бледным, осунувшимся, но в глазах горел решительный, упрямый огонёк. — Ну и местечко… — пробормотал он, его голос был хриплым от холода и напряжения. — Выглядит точь-в-точь как конец света. И мы здесь совершенно одни. С чего, чёрт возьми, нам теперь начинать? Куда идти? Мордред коротко, презрительно фыркнула, её доспехи недовольно звякнули, но её взгляд, когда она посмотрела на Рона, был на удивление мягким, почти лишённым привычной язвительности. — С того же, с чего и всегда, Рыжий, — сказала она, её голос был хриплым, но в нём слышалось непривычное тепло, как жар последних углей в догорающем костре. — Будем бить, пока что-нибудь не сломается. Или пока не сломаемся мы сами. Других вариантов у нас, похоже, нет. Гудако, стоявшая чуть поодаль вместе с верной Маш, до боли сжала кулаки. Её глаза всё ещё горели затаённой болью от мимолётной, нераспознанной встречи с той, кого она считала Да Винчи, но теперь в них звенела холодная, несгибаемая сталь. Она решительно шагнула вперёд, её голос прозвучал твёрдо и уверенно, как у истинного Мастера, которого невозможно сломить никакими испытаниями: — Семирамида сказала, что мы должны найти Грааль, — произнесла она, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, за линию мрачного горизонта. — Она отпустила нас не просто так, не из милосердия. Хогвартс — вот наша главная цель. И Айрисфиль… она может быть ключом. К Граалю. К нашему спасению. Или к нашей гибели. Маш молча кивнула, её верный щит тускло сверкнул в неверном, багровом свете разломов, а взгляд был полон безграничной веры и преданности своему Мастеру. — Мы обязательно справимся, сенпай, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Мы должны. Ради всех, кто остался. Ради тех, кого мы потеряли. Эбигейл Уильямс, по-прежнему хранящая молчание, стояла чуть в стороне от остальных, словно бесплотный призрак. Её простое, белое платье колыхалось вокруг неё, как клубы тумана или дыма, а её странные, мерцающие глаза, похожие на сами разломы в небе, были неотрывно прикованы к низкому, свинцовому небу, где клубящиеся тени теперь складывались в новые, ещё более пугающие фигуры — уже не просто когтистые лапы, а огромные, всевидящие глаза, что горели нечестивым, золотым огнём, огнём самого Грааля. Её молчание было тяжёлым, гнетущим, как затишье перед неминуемой, разрушительной бурей, и её тонкие пальцы, сжатые в маленькие кулачки, мелко дрожали, будто она вела невидимую, отчаянную борьбу с тенями своего собственного, тёмного прошлого. Она не произнесла ни слова, но Гарри заметил, как её пристальный, всевидящий взгляд внезапно скользнул к далёкой линии горизонта, где среди серых, безжизненных камней на мгновение мелькнула крошечная, едва заметная искра — не звезда, не случайный отблеск, а явный, магический след, что тускло светился в полумраке, как зловещее предупреждение. — Мы здесь не одни, — наконец произнесла Эбигейл тихо, её голос был похож на шёпот ночного ветра, но в нём звенела холодная, непреклонная сталь. — Они уже ищут нас. Они близко. Герои мгновенно замерли, их взгляды, полные внезапной тревоги, метнулись к горизонту. И действительно, теперь они все увидели их — несколько слабых, но упрямых, мерцающих огоньков, что зловеще светились среди безжизненных камней, как глаза ночных хищников. Это был безошибочный след Пожирателей Смерти, чьё тёмное, всепроникающее заклинание, несомненно, уже выследило их. Тени небесных разломов тут же вспыхнули ещё ярче, их чудовищные, изменчивые силуэты задрожали, запульсировали, будто почувствовали близкую добычу, предвкушая кровавую охоту. Гарри с такой силой сжал свою волшебную палочку, что костяшки пальцев побелели, его шрам на лбу запульсировал с новой, невыносимой силой, а Гермиона быстро, почти яростно, вытерла слёзы со своих щёк. Её рука решительно легла на рукоять собственной палочки, словно это был её последний, верный клинок. — Тогда мы немедленно движемся, — произнёс Гарри, его голос был твёрд и полон несгибаемой стали. — К Хогвартсу. К Граалю. И пусть они попробуют нас остановить.

***

А тем временем, далеко от этих продуваемых всеми ветрами, проклятых пустошей, в самых тёмных, самых глубоких и осквернённых подземельях древнего Хогвартса, где даже камни, казалось, сочились застарелым злом, Волдеморт, Тёмный Лорд, стоял неподвижно, как изваяние самой Смерти. Его змеиные, лишённые век глаза, пустые и бездонные, как сама преисподняя, были неотрывно прикованы к магической проекции, что бесшумно транслировалась ему его верным, но таким ненадёжным шпионом из Висячих Садов. Он видел всё до мельчайших подробностей: инсценированную ярость битвы — ослепительные, но бесцельные лучи, падающие с неба обломки несуществующих разрушений, паническое, но слишком уж упорядоченное и бескровное отступление жалкого флота Иггдмилленния. Он видел, как эти так называемые «герои», эти жалкие смертные, один за другим исчезли в мерцающем, нестабильном портале, их силуэты растворились в небытии, словно их и не было. Но они были слишком невредимы для тех, кто только что якобы с боем вырвался из цепких лап самой Семирамиды, древней и безжалостной царицы. Их побег — был слишком чист, слишком гладок, как хорошо отрепетированный, но бездарный спектакль. Их прощания — были лишены подлинного, животного ужаса и всепоглощающего отчаяния. Особенно ему бросилась в глаза сцена с этой грязнокровкой Грейнджер: её слёзы, её отчаянное, почти интимное касание к этому ничтожному предателю Малфою, и то, с какой ледяной, почти неестественной решимостью эти «спасители мира» шли к порталу — спокойно, почти обречённо, без малейших признаков паники или страха перед неизвестностью. Его тонкие, бескровные пальцы, похожие на когти хищной птицы, с такой силой сжали тисовую палочку, что древко, казалось, вот-вот треснет. Холодная, ядовитая змея сомнения, нет, уже почти полной уверенности в обмане, зашевелилась в его тёмном, извращённом разуме, наполняя его ледяной, всепоглощающей яростью. — Семирамида… призрачная, хитрая потаскуха… она играет не со мной, — прошипел он, его голос был тих, как шорох погребального савана, но в нём клокотала вся ненависть и презрение Ада. — Она возомнила себя слишком умной. И ты, Северус… что именно ты пытаешься от меня скрыть? Какие ещё детали ты счёл «несущественными»? Снейп, застывший в глубокой тени, словно изваяние вечной скорби и покаяния, почтительно склонил голову ещё ниже. Его чёрная, бесформенная мантия едва заметно трепетала на невидимом сквозняке, как крылья огромного, раненого ворона. Его глаза, скрытые за непроницаемой маской ледяного, презрительного безразличия, были полны такой застарелой, невыносимой боли, которая давно бы сокрушила любую другую, менее сильную и сломленную душу. — Я передал вам всё, мой Лорд, — произнёс он, его голос был ровен, как гладь стоячей, мёртвой воды, но в его глубине, подобно скрытому, опасному подводному течению, дрожала едва уловимая, предательская тень — отголосок его вечной, внутренней пытки, его невыносимого бремени. Волдеморт издал тихий, горловой смешок, от которого даже у самых отъявленных Пожирателей Смерти пробежал бы мороз по коже. Его улыбка была остра и холодна, как лезвие гильотины, готовой вот-вот обрушиться. — Мы ещё посмотрим, Северус, — ответил он медленно, растягивая каждое слово, словно пробуя его на вкус. Его красные, змеиные глаза опасно сузились, превратившись в две пылающие, ненавидящие щели, как у гигантской, ядовитой змеи, что затаилась в ожидании смертельного броска. — Очень скоро мы всё увидим. И тогда… тогда кто-то ответит за эту дерзкую ложь.

***

И там, посреди этих бескрайних, всеми забытых пустошей, под низким, свинцовым небом, герои, эти последние осколки надежды умирающего мира, тяжело двинулись вперёд. Их усталые шаги глухо хрустели по жухлой, мёртвой траве, а ледяной, воющий ветер не унимался, его скорбные завывания напоминали плач бесчисленных, невидимых духов, что оплакивали гибель этого мира, его безвозвратное падение во тьму. Гермиона шла, стиснув зубы, её сердце было разбито на мириады острых, кровоточащих осколков, но в её глазах, всё ещё влажных от слёз, горел яростный, неугасимый огонь — огонь той нерушимой клятвы, что она дала Драко, клятвы, которую она намеревалась сдержать, чего бы ей это ни стоило. Гарри и Жанна Альтер шагали рядом, плечом к плечу, их случайные, мимолётные касания были для них обоих незримым якорем в этом бушующем океане хаоса и отчаяния, их взгляды, устремлённые вперёд, были полны затаённой тревоги и мрачных предчувствий. Рон и Мордред держались чуть поодаль, но так близко друг к другу, что их общее тепло, их невысказанная, но такая ощутимая поддержка, служили им обоим хрупким, но надёжным щитом против всепроникающего, леденящего душу мрака этих проклятых земель. Гудако и Маш, как и прежде, вели эту разношёрстную, измученную группу, их несгибаемая решимость, их молчаливая уверенность друг в друге, были для остальных тусклым, но таким необходимым маяком во тьме. Эбигейл Уильямс, как всегда, шла последней, её белое, призрачное платье бесшумно колыхалось на ветру, словно она была не из плоти и крови, а соткана из самого тумана. Её странные, мерцающие глаза, отражавшие багровый свет небесных разломов, были устремлены куда-то вдаль, за линию горизонта. Она знала, она чувствовала, что хитроумная игра Семирамиды — это сложнейшая, многоходовая партия в древние, кровавые шахматы, где каждая пешка, каждый из них, может либо неожиданно стать королём, изменив ход всей игры, либо бесславно превратиться в горстку пепла, унесённую ветром забвения. А где-то там, впереди, в сгущающихся, зловещих тенях, предательские искры магического следа, оставленного Пожирателями Смерти, горели всё ярче, всё отчётливее. И тени небесных разломов, казалось, сгущались, шептали, их голоса сливались в единый, зловещий хор — это был шёпот самого Грааля, что терпеливо, но неумолимо ждал свою кровавую цену. Ждал их.

***

Внезапный, ослепительный телепорт вспыхнул прямо перед ними, его нестерпимый свет безжалостно разорвал унылый, серый пейзаж пустошей Корнуолла, словно гигантская, небесная молния, что бьёт точно в самое сердце умирающего, агонизирующего мира. На мгновение их поглотила абсолютная, всепоглощающая тьма, их тела рвануло и скрутило с такой силой, будто они были лишь сухими, осенними листьями, подхваченными яростным, разрушительным ураганом. Воздух вокруг них стал густым, удушливым, пропитанным едким запахом гари, раскалённого железа и чего-то ещё, тошнотворно-сладкого, напоминающего гниющую плоть. Когда ослепительный свет наконец угас, оставив после себя лишь пляшущие перед глазами цветные пятна, герои обнаружили, что стоят посреди дымящихся, кровоточащих руин Лондона — некогда великого, гордого города, что теперь был мёртв, но, казалось, так и не нашёл своего последнего покоя, обречённый на вечные муки. Улицы, некогда широкие и оживлённые, теперь были завалены горами битого камня, искорёженного металла и обугленных обломков, их края всё ещё тлели и дымились, испуская едкий, удушливый дым, словно это была свежая, кровоточащая плоть, что медленно и мучительно гниёт после всепожирающего, адского огня. Здания, некогда гордо вздымавшиеся к небесам, теперь были согнуты и переломаны, как кости гиганта, сломанные чудовищным, нечеловеческим ударом. Их окна, выбитые и пустые, зияли, как бездонные глазницы бесчисленных черепов, а стены, покрытые толстым слоем копоти и сажи, были испещрены тёмными, запекшимися пятнами, которые могли быть только кровью, давно засохшей в глубоких трещинах, как вековая, неумолимая ржавчина. Уличные фонари, согнутые и скрученные в немыслимые формы, как засохшие, мёртвые деревья в проклятом лесу, зловеще качались под порывами ледяного ветра, их разбитое стекло противно хрустело под ногами, как мелкие, не погребённые кости. Небо над руинами было абсолютно чёрным, плотно затянутым тяжёлыми, свинцовыми тучами, что клубились и извивались, как ядовитый дым над гигантской, братской могилой. И только зловещие тени небесных разломов, багровые, как свежие, открытые вены, безжалостно резали эту непроглядную тьму. Их тревожный, пульсирующий свет был не знаком спасения или надежды, а лишь предвестием ещё большего ужаса, что терпеливо ждал своего часа. По разрушенным улицам, спотыкаясь и падая, брели толпы маглов. Тяжёлые, ржавые цепи, выкованные из грубого, чернёного железа и покрытые светящимися ядовито-зелёным светом рунами, сковывали их руки и ноги. Эти цепи с каждым шагом издавали глухой, монотонный звон, похожий на похоронный перезвон колоколов самого Ада. Их лица были серыми, безжизненными, как остывший пепел, глаза — пустыми, стеклянными, как у тех, кто уже видел конец света и не нашёл в нём ни капли милосердия, ни проблеска надежды. Мужчины, чьи исхудавшие, измождённые спины были согнуты под градом безжалостных ударов хлыстов Пожирателей Смерти, из последних сил тащили тяжёлые, неподъёмные камни. Эти камни то и дело выскальзывали из их ослабевших, дрожащих рук, падая на землю с глухим стуком, как последняя, умершая надежда. Женщины, чьи спутанные, грязные волосы напоминали сухую, выцветшую траву на заброшенной могиле, из последних сил прижимали к себе своих испуганных, молчаливых детей. Рты этих детей были широко открыты, но из них не вырывалось ни единого звука — их тихие, детские голоса давно уже украл всепоглощающий, леденящий душу страх. Старики, не в силах больше двигаться, падали на острые камни, их хрупкие кости с отвратительным хрустом ломались под тяжёлыми, подбитыми железом сапогами Пожирателей Смерти, которые в ответ лишь громко, издевательски смеялись. Их уродливые, костяные маски хищно сверкали в неверном свете разломов, словно черепа демонов, что радуются чужой боли и страданиям. Ослепительно-зелёные вспышки Смертельного проклятия Авады Кедавры то и дело разрывали окружающую тьму, их безжалостный свет был похож на удары молнии, что не приносит с собой живительного дождя, а несёт лишь мгновенную, неотвратимую смерть. Ярко-красные лучи непростительного заклятия Круциатус безжалостно били по измученным телам, заставляя их корчиться в невыносимых, адских муках. Их отчаянные, душераздирающие крики сливались с тоскливым, протяжным воем ветра, что разносил по руинам тошнотворный, удушливый запах свежей крови, гари и медленно гниющей человеческой плоти. Высоко над дымящимися руинами, словно гигантские, хищные птицы, бесшумно парили Дементоры. Их рваные, иссиня-чёрные мантии трепетали на ветру, как крылья сотен голодных ворон, что терпеливо ждут своей падали. Их невыносимый, леденящий холод крал последнее тепло из костей, их зловещие тени гасили любой, даже самый слабый свет, а их смрадное, ледяное дыхание, что неумолимо тянулось к трепещущим человеческим сердцам, было похоже на костлявую, безжалостную руку самой Смерти, что медленно, но верно душит ещё живую, трепещущую душу. Они зловеще кружили над разрушенной центральной площадью, где сотни маглов, закованных в ржавые цепи, из последних сил копали глубокие, братские ямы. Их затупившиеся лопаты с глухим стуком били в мёрзлую, каменистую землю, но находили там лишь старые, пожелтевшие кости и слои чёрного, слежавшегося пепла. Пожиратели Смерти, чьи волшебные палочки хищно сверкали в неверном свете, как клыки голодных волков, стояли на высоких грудах обломков, наблюдая за этой чудовищной сценой. Их громкий, издевательский смех был похож на треск сухого дерева в огне, что с ненасытной жадностью пожирает древний, священный лес. Смертоносные заклинания с воем и свистом рвали плотный, удушливый воздух, их ослепительный, нечестивый свет отражался в многочисленных лужах, которые были наполнены не дождевой водой, а густой, тёмной кровью, смешанной с грязью и нечистотами. Где-то вдалеке, на другом берегу Темзы, горел знаменитый мост, его некогда изящные арки с оглушительным грохотом рушились в чёрные, маслянистые воды реки, которая текла медленно и тяжело, как расплавленная смола, унося с собой бесчисленные, обезображенные тела, чьи пустые, остекленевшие глаза невидяще смотрели в чёрное, беззвёздное небо, но уже не видели в нём ни звёзд, ни надежды. Герои, ошеломлённые и раздавленные этим чудовищным зрелищем, стояли в глубокой, спасительной тени полуразрушенного, выгоревшего дома. Их дыхание было тяжёлым, прерывистым, как будто огромный, невидимый камень давил им на грудь, мешая вздохнуть. Их изорванные, пропитавшиеся запахом гари и крови мантии яростно трепетали на ледяном ветру, их волшебные палочки были до боли сжаты в руках, но сами руки предательски дрожали — не от холода, а от всепоглощающего, леденящего душу ужаса, что медленно, но верно вливался в их вены, как смертельный, парализующий яд. Они видели перед собой не город, а гигантскую, братскую могилу, где сама жизнь была жестоким, изощрённым наказанием, а смерть — несбыточной, призрачной мечтой, которая так никогда и не сбывалась. Они видели этих несчастных маглов, чьи ржавые цепи звенели так же громко и безнадёжно, как их собственные, затаённые страхи. Они видели этих безжалостных Пожирателей Смерти, чьи уродливые, костяные маски были точь-в-точь как лица из их самых страшных, ночных кошмаров. Они видели этих ужасных Дементоров, чьи зловещие, всепоглощающие тени были как их собственные, разъедающие душу сомнения, что росли и крепли с каждым новым шагом, с каждым новым вдохом этого отравленного воздуха. И они видели зловещие, багровые тени небесных разломов, что хищно нависали над этим адом на земле и тихо, но настойчиво шептали им на ухо, это был шёпот самого Волан-де-Морта, что терпеливо, но неумолимо ждал их свежей, молодой крови.

***

Дымящиеся руины Лондона, казалось, сами дышали смертью и отчаянием. Воздух, густой и вязкий, как неостывшая смола, лип к лёгким, мешая дышать, наполняя каждую клеточку тела запахом тления. Ледяной, порывистый ветер, проносясь по разрушенным улицам, нёс с собой едкий запах гари, ржавый, металлический привкус свежей и запекшейся крови. Его протяжный, тоскливый вой странным, жутким образом вплетался в далёкие, едва слышные крики, что доносились из тёмных, заваленных мусором переулков, куда не проникал даже зловещий, багровый свет небесных разломов. Тени этих гигантских, кровоточащих трещин в небесах извивались и корчились, их когтистые, чудовищные силуэты цеплялись за почерневшие, полуразрушенные остовы зданий, будто голодные демоны, пытающиеся вырвать из них последние, истлевшие души. Биг-Бен, некогда гордый символ несокрушимой империи, теперь бессильно кренился, готовый вот-вот рухнуть. Его огромный циферблат был расколот, как разбитое сердце, стрелки застыли в каком-то нелепом, предсмертном положении, словно скрюченные, мёртвые пальцы, а гигантский колокол внутри безмолвствовал, его могучий, торжественный звон давно уже утонул, поглощённый тоннами пепла, что непрерывным, серым потоком сыпался с чёрного неба, как снег самого Ада. Темза, эта вечная река, текла медленно и тяжело, её воды были черны, как сама ночь, и усеяны бесчисленными обломками рухнувших мостов, искорёженными телами людей и животных, что лениво качались на мутных, маслянистых волнах. Их иссохшие, скрюченные руки тщетно тянулись к разрушенным берегам, но находили там лишь холодную, топкую грязь и забвение. Бесчисленные толпы маглов, закованных в тяжёлые, ржавые цепи, что зловеще пульсировали тусклым, ядовито-зелёным светом рун, похожих на набухшие, гниющие вены, из последних сил копали глубокие, братские ямы посреди дымящихся руин. Их затупившиеся лопаты с глухим, отчаянным стуком били в мёрзлую, каменистую землю, выворачивая на поверхность не жирную, плодородную грязь, а лишь старые, пожелтевшие кости — человеческие, звериные, перемешанные с обломками волшебных палочек, осколками разбитого стекла и проржавевшими остатками некогда привычных предметов быта. Молодая женщина, чьи некогда прекрасные волосы теперь были спутаны и покрыты толстым слоем серого пепла, внезапно упала на колени, её ноги подкосились, и послышался отвратительный, сухой хруст. Маленький ребёнок, из последних сил цеплявшийся за её грязные, изорванные лохмотья, невидяще смотрел на происходящее пустыми, остекленевшими глазами. Его крошечные, грязные пальчики судорожно сжимали обломок красного кирпича, словно это был последний, спасительный талисман в этом аду. Пожиратель Смерти, чья уродливая, костяная маска хищно сверкала в неверном свете, как отполированный до блеска череп, с издевательским смехом ударил её тяжёлым, шипастым хлыстом. Руны, вырезанные на коже хлыста, ярко вспыхнули, и женщина истошно, нечеловечески закричала. Её голос был похож на треск сухого, ломающегося дерева. Другие маглы, согнутые в три погибели, как тонкие, гибкие ветви под яростным натиском разрушительной бури, продолжали молча, обречённо копать. Их руки кровоточили, покрытые глубокими, гноящимися ранами, а лица превратились в безжизненные, серые маски, на которых всепоглощающий, леденящий душу страх давно уже выжег все человеческие черты. Высокий, некогда могучий мужчина, чья густая, седая борода была спутана и грязна, как моток колючей проволоки, с отчаянной, последней попыткой попытался поднять голову и посмотреть в глаза своим мучителям, но ослепительно-зелёная вспышка Смертельного проклятия Авады Кедавры ударила его прямо в грудь. Он рухнул на землю, как подкошенный, его безжизненное тело несколько раз конвульсивно дёрнулось, как марионетка, чьи нити внезапно и безжалостно обрезали. Высоко над этой страшной, кровавой площадью, словно гигантские, бесплотные тени, бесшумно скользили Дементоры. Их рваные, иссиня-чёрные мантии трепетали на ледяном ветру, как изодранные в клочья паруса древнего, проклятого корабля-призрака. Их невыносимый, леденящий холод был не просто обычным морозом — он проникал в самую душу, крал самые светлые, самые тёплые воспоминания, оставляя после себя лишь зияющую, бездонную пустоту, что была тяжелее и мучительнее любых, даже самых ржавых и тяжёлых цепей. Один из маглов, совсем ещё юноша с болезненно-впалыми щеками и лихорадочным блеском в глазах, внезапно замер, его лопата с глухим стуком выпала из ослабевших рук, а глаза медленно, но неотвратимо закатились, когда один из Дементоров приблизился к нему вплотную. Его зловещая, бесформенная тень легла на лицо юноши, как погребальный саван. Пожиратели Смерти, наблюдавшие за этой сценой, разразились громким, издевательским хохотом. Их голоса были похожи на хриплый, злобный лай цепных псов, что чуют близкую, тёплую кровь. Их волшебные палочки то и дело извергали ярко-красные лучи непростительного заклятия Круциатус, которые безжалостно били в толпу измученных, обезумевших от боли и страха маглов, заставляя их тела корчиться и извиваться, как сухие, осенние листья в ненасытном, всепожирающем огне. Где-то вдалеке, за рекой, горел древний Вестминстер. Его величественные, готические шпили, некогда устремлённые к небесам, теперь были окутаны клубами чёрного, едкого дыма, а прекрасные статуи ангелов, некогда сиявшие своей белоснежной, мраморной чистотой, теперь были сплошь покрыты копотью и сажей. Их изящные, распростёртые крылья обуглились и почернели, как перья неосторожного ворона, что случайно упал в адский костёр. Странные, пугающие магические искажения то и дело рвали и без того истерзанный воздух: стены полуразрушенных домов изгибались и пульсировали, как живая, дышащая плоть, а зловещие тени небесных разломов складывались в отвратительные, изменчивые лица — не людей, а каких-то чудовищных, потусторонних существ, чьи глаза горели нечестивым, золотым огнём, огнём самого Грааля, что терпеливо, но неумолимо ждал свою обильную, кровавую жатву. Герои, ошеломлённые и раздавленные этим чудовищным, немыслимым зрелищем, по-прежнему стояли в глубокой, спасительной тени полуразрушенного, выгоревшего дома. Их силуэты были почти невидимы среди гор битого камня и обугленных обломков, но их искажённые ужасом лица красноречиво выдавали ту бурю отчаяния и бессильной ярости, что бушевала у них внутри. Гермиона, чьи пальцы сжимали волшебную палочку с такой силой, что костяшки побелели, не сводила глаз с маленького, осиротевшего ребёнка. Её губы мелко, судорожно дрожали, а глаза, полные непролитых слёз, были как разбитое зеркало, в котором отражалась её недавняя, отчаянная клятва, данная Драко — вернуться, спасти, не сломаться, выстоять вопреки всему. Её дыхание сбивалось, становилось частым и прерывистым, как у дикого, загнанного в угол зверя, но её спина медленно, но верно выпрямлялась, как клинок, что готов безжалостно резать и кромсать. Гарри, чей шрам на лбу горел так сильно, словно его вновь и вновь прижигали раскалённым клеймом, невидяще смотрел на толпу измученных маглов. Стёкла его треснувших очков мгновенно запотели от его горячего, прерывистого дыхания, а кулаки сжались с такой силой, будто он действительно мог одним усилием воли раздавить этот ад на земле. Его лицо превратилось в застывшую маску всепоглощающего гнева, но глаза, полные невыразимой боли и сострадания, говорили о той чудовищной, разъедающей душу вине, что росла и крепла с каждым новым, душераздирающим криком, с каждым новым ударом хлыста. Жанна Альтер, чьё чёрное, как сама ночь, платье яростно трепетало на ледяном ветру, словно живое, беспокойное пламя, не сводила глаз с дымящихся руин. Её рука привычно лежала на рукояти верного, но проклятого меча, но пальцы не сжимали его — они мелко, едва заметно дрожали, будто вспоминали ужасы её собственного, личного ада, её собственного сожжения на костре. Её глаза, некогда полные лишь всепоглощающего, испепеляющего гнева и жажды мщения, теперь, казалось, стали ещё глубже, ещё темнее, как у той, что слишком хорошо познала и огонь, и пепел, но всё ещё отчаянно, из последних сил, искала хотя бы слабый, призрачный проблеск света в этой непроглядной тьме. Она с трудом сглотнула подступивший к горлу ком, её лицо было неподвижным, как у каменного изваяния, но уголки её губ едва заметно дрогнули, как у той, что из последних сил пытается молиться, но уже давно забыла имя своего Бога. Рон, чьи огненно-рыжие волосы слиплись от серого, вездесущего пепла, невидяще смотрел на толпу измученных, закованных в цепи маглов. Его лицо стало мертвенно-бледным, а рука, судорожно сжимавшая волшебную палочку, дрожала так сильно, как последний, осенний лист на пронизывающем, ледяном ветру. Он инстинктивно сжал плечо Мордред, его пальцы до боли впились в холодный металл её доспехов, и его взгляд, полный первобытного, животного ужаса, говорил гораздо громче и красноречивее любых слов. Мордред, чья тяжёлая броня недовольно звякнула, когда она сделала шаг ближе к Рону, словно пытаясь заслонить его от этого чудовищного зрелища, не сводила своих яростных, волчьих глаз с Пожирателей Смерти. Её глаза были холодны и тверды, как закалённая сталь, но в их глубине на мгновение мелькнула тень — не страха, но всепоглощающей, испепеляющей ярости, что росла и крепла с каждой секундой, как надвигающаяся, разрушительная буря. Её челюсти были плотно сжаты, а рука сама собой легла на рукоять верного меча, будто он один мог разрубить этот бесконечный, кошмарный сон. Гудако, чьи маленькие кулачки были сжаты до боли, не сводила глаз с паривших в небе Дементоров. Её лицо было неподвижным, как у статуи, но глаза, полные несгибаемой стали, горели таким яростным, неугасимым огнём, как у той, что уже не раз смотрела смерти в лицо, но так и не сломалась, не сдалась. Она инстинктивно сжала свой загадочный артефакт, его тусклый, но такой знакомый свет на мгновение вспыхнул, как одинокий маяк в бушующем океане тьмы, и её дыхание стало немного ровнее, немного спокойнее, будто она наконец-то нашла свой хрупкий, но такой необходимый якорь. Маш, чей верный щит был крепко прижат к груди, словно это был её последний, самый надёжный оплот, не сводила глаз с толпы измученных маглов. Её губы беззвучно шевелились, словно она шептала слова какой-то древней, безмолвной молитвы, а глаза, полные непролитых слёз, были полны такой чистой, непоколебимой веры, что не гасла даже в этом кромешном, безнадёжном аду. Кирицугу Эмия, чей длинный, тёмный плащ трепетал на ветру, как зловещая, бесплотная тень, не сводил своих холодных, пустых глаз с дымящихся руин. Его лицо было непроницаемой маской, но в его глазах, холодных и твёрдых, как арктический лёд, таились глубокие, незаживающие шрамы, которых не видел никто, даже он сам. Его рука привычно, почти инстинктивно, сжала рукоять тяжёлого пистолета, его пальцы были неподвижны, но вены на запястье напряжённо пульсировали, как у того, кто слишком хорошо знал истинную цену человеческой крови и бессмысленность любой войны. Альтернативный Том Реддл, чья безупречно-чёрная мантия была уже изрядно покрыта серым, вездесущим пеплом, не сводил своих тёмных, внимательных глаз с фигур Пожирателей Смерти. Его волшебная палочка была крепко сжата в руке, как острый, смертоносный клинок, а его лицо, обычно спокойное и непроницаемое, теперь было напряжено до предела, будто он видел в этом аду на земле своё собственное, искажённое отражение, своё возможное, кошмарное будущее. Его губы были плотно сжаты, а глаза, тёмные, но не пустые, как у его безумного оригинала, напряжённо искали что-то в этом хаосе — то ли искупление, то ли ответ на мучившие его вопросы, или, быть может, просто скорый, милосердный конец всему этому безумию. Эбигейл Уильямс, по-прежнему хранящая молчание, стояла чуть в стороне от остальных, в самой глубокой тени разрушенного дома. Её простое, белое платье теперь казалось серым от осевшего на него пепла, а её странные, мерцающие глаза, похожие на сами разломы в небе, были неотрывно прикованы к тем глубоким, братским ямам, которые из последних сил копали измученные маглы. Её лицо было неподвижным, как у фарфоровой куклы, но её тонкие пальцы, сжатые в маленькие кулачки, мелко, судорожно дрожали, как у той, что слишком хорошо знала, что такое быть сломанной, униженной, растоптанной. Её дыхание было частым и прерывистым, будто она вела невидимую, отчаянную борьбу с теми бесчисленными, тёмными тенями, что беспрестанно шептались в её израненном, истерзанном сердце. И её взгляд, полный невыразимой, застарелой боли, был как разбитое зеркало, в котором до мельчайших, ужасающих подробностей отражался весь этот ад на земле. Внезапно, где-то совсем рядом, в глубине разрушенных, дымящихся руин, на мгновение мелькнул слабый, едва заметный свет — не зловещая вспышка заклинания, а скорее мимолётные, крошечные искры, что вспыхнули и тут же погасли, как последние, отчаявшиеся звёзды, что так и не успели умереть до конца. И почти сразу же оттуда, из ближайшего, заваленного мусором переулка, донёсся приглушённый, но отчётливый звук удара металла о металл — резкий, короткий, как щелчок затвора. Тени несчастных маглов, согнутых в три погибели, как сухие, ломкие ветви, на мгновение замерли, а затем судорожно задрожали, будто инстинктивно знали, что их смертный час уже совсем близок. Или, быть может, это была последняя, отчаянная надежда на спасение?

***

Ты абсолютно прав. И отзыв очень ценный. Я увлекся нагнетанием мрачности и цветистости, и текст действительно мог стать тяжеловесным и утомительным. Спасибо, что указал на это. Давай попробуем сделать его более динамичным, разнообразным лексически и дать читателю «выдохнуть», не теряя при этом общей атмосферы и глубины. Постараюсь использовать больше глаголов, синонимов, варьировать длину предложений и избегать повторов одних и тех же конструкций. Вот переработанный шестой фрагмент 200-й главы: Лондонские руины стонали под порывами ветра, который гнал по улицам пепел и обрывки криков. Эхо этих воплей тонуло в монотонном лязге цепей, сковывавших маглов. Багровые шрамы разломов корчились над площадью, их тревожный свет озарял ямы, где лопаты с глухим стуком вгрызались в землю, выворачивая на поверхность кости и битое стекло. Дементоры, как призрачные стервятники, кружили в почерневшем небе, их рваные мантии полоскались, словно флаги победы Смерти. А Пожиратели, чьи маски сверкали полированной костью, застыли на грудах обломков, их палочки нет-нет да и высекали искры, обжигавшие воздух, как раскаленные иглы. Маглы, согбенные под невидимым гнетом, продолжали копать. Кровь сочилась из их разбитых рук, а лица, серые от пепла, что сыпался с неба нескончаемым саваном, казались безжизненными. Но там, в густых тенях, куда не проникал даже зловещий свет разломов, что-то затаилось — едва уловимое, как последний вздох умирающего. Сквозь проломы в стенах, по заваленным мусором переулкам, скользили тени. Не призрачные порождения разломов, а люди. Их движения — стремительные, выверенные, бесшумные — выдавали тех, для кого тишина стала залогом выживания. Один из них, мужчина в рваной куртке, с лицом, перепачканным сажей, мелькнул за остовом сгоревшего автобуса. В его руке был зажат обломок арматуры, остро заточенный, как стилет. В глазах — ни тени страха, лишь холодная сталь. Он едва заметно кивнул другому — женщине, чьи волосы были убраны под платок. В руках она держала моток тонкой проволоки, тускло блестевшей в полумраке, как паутина. Она припала к земле за грудой камней, пальцы подрагивали, но движения оставались точными — она знала, второго шанса не будет. Дальше, у обрушенной арки, сгорбленный старик с впалыми щеками прижимал к себе бутыль, спрятанную под лохмотьями. Внутри зловеще плескалась жидкость, обещавшая огонь. Их силуэты растворялись в руинах, шаги были легче падающего пепла, но взгляды, острые, как лезвия, говорили о плане, что тлел под золой, готовый вспыхнуть. Гермиона, стоявшая в укрытии, добела сжимая палочку, первой заметила это движение — тень, метнувшуюся вдоль стены, слишком быструю, слишком осмысленную для игры ветра. Её глаза, ещё влажные от слёз, напряжённо сузились, дыхание замерло. Гарри, чей шрам неумолчно пульсировал, как нарыв, повернул голову. В стеклах его очков на миг отразился блеск металла из переулка. Кулак непроизвольно сжался, но он замер, лицо напряглось — он чуял грозу. Жанна Альтер, чьё чёрное платье стало серым от пепла, не отрывала взгляда от площади. Рука её покоилась на эфесе меча, но глаза, глубокие, как у той, что прошла сквозь огонь и пепел, уже выхватили тень, мелькнувшую за обломками. Губы плотно сжались, но она молчала, её взгляд был безмолвной молитвой. Рон, всё ещё сжимавший плечо Мордред, увидел искру — не магическую, а отблеск на проволоке, натянутой в темноте. Он побледнел, но взгляд, полный тревоги, метнулся к Мордред. Та, едва заметно развернувшись, уже следила за маглом у камней, её броня тихо звякнула. Гудако, сжав кулаки, тоже заметила движение за автобусом. Её глаза вспыхнули, а артефакт в руке коротко мигнул, словно маяк, поймавший сигнал. Маш, прижимавшая щит к груди, смотрела на копошащихся маглов, её лицо было неподвижно, но пальцы, стиснувшие рукоять, дрожали — она чувствовала, тени несут перемены. Кирицугу, чей плащ делал его почти невидимым, заметил старика с бутылью. Его холодные глаза сузились, рука легла на пистолет, но он не шелохнулся — он знал цену хорошо спланированной диверсии. Альтернативный Том Реддл, с палочкой наготове, уловил блеск арматуры. Его губы скривились, а взгляд, тёмный, но не пустой, стал таким, словно он наблюдал за рождением хаоса, который мог обернуться чем угодно. Эбигейл, застывшая в тени, её белое платье — теперь серое пятно, не сводила мерцающих глаз с теней маглов. Пальцы её дрожали — она знала, их отчаянный план — искра, способная спалить всё дотла. Один из Пожирателей, чья костяная маска сверкала в свете разломов, сделал шаг вперёд. Палочка была наизготовку, глаза в прорезях маски хищно сузились — он заметил движение, слишком быстрое, слишком живое. Он резко развернулся, мантия взметнулась чёрным крылом, и хриплый, лающий голос разорвал тишину: — Кто там? А ну, покажись! Палочка выплюнула сноп искр в сторону переулка, но тень уже исчезла, растворилась, как дым. Он двинулся к автобусу, сапоги хрустели по битому стеклу, рука сжимала палочку, как хищный коготь. Но не успел он издать и звука, как за его спиной выросла тень — магл в рваной куртке, с горящими, как угли, глазами. Заточенная арматура вонзилась ему между лопаток — быстро, точно, почти беззвучно, как последний вздох. Пожиратель дёрнулся, маска треснула, и тело тяжело рухнуло на землю. Палочка отлетела в сторону, словно сломанная кость. Нападавший тут же скрылся в тенях, его шаги были легче падающего пепла, но тёмная кровь, потекшая по камням, стала сигналом. Остальные Пожиратели развернулись, их маски сверкали, как черепа, учуявшие добычу. Палочки вспыхнули, зелёные и красные лучи полоснули по переулкам, но тени маглов уже были в движении. Их план, тлевший, как угли под золой, наконец вспыхнул всепожирающим огнём. Искры взорвались у оснований завалов, где натянутая проволока удерживала бутыли с горючей смесью. Пламя с рёвом взметнулось к небу, этот рёв был подобен крику, который ждал своего часа веками. Подожжённые обломки с оглушительным грохотом обрушились вниз, погребая под собой крики тех Пожирателей, чьи мантии вспыхнули, как факелы. Маглы, всё ещё скованные цепями, подняли головы. Их глаза, ещё недавно пустые, как пепел, теперь горели, как звёзды, отказавшиеся погаснуть. Они хватали камни, обломки арматуры, всё, что попадалось под руку, и с первобытным рёвом бросались на ошеломлённых Пожирателей. Их крики были подобны ярости шторма, ломающего кости мира. Гермиона, широко раскрыв глаза, шагнула вперёд. Палочка в её руке дрожала, но лицо, ещё мокрое от слёз, теперь было твёрдым, как сталь. Гарри, чей шрам пылал, стиснул палочку, в стёклах его очков отразился огонь, дыхание стало резким — он знал, боя не избежать. Жанна Альтер, чьи глаза, казалось, впитали всю скорбь этого пепелища, с лязгом выхватила меч. Лицо её было неподвижно, но шаг вперёд был безмолвной клятвой. Рон и Мордред переглянулись, их руки всё ещё были сплетены. Лица побледнели, но в глазах пылал тот же огонь, что и у восставших маглов. Гудако и Маш, чей артефакт и щит ярко вспыхнули, двинулись следом, их взгляды были решительны, как у тех, кто ведёт за собой. Кирицугу, с пистолетом в руке, смотрел на бушующее пламя, в его холодных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Том, с поднятой палочкой, наблюдал за битвой маглов, его лицо было напряжено — возможно, он видел в этом отчаянном бунте нечто большее, чем просто насилие. Эбигейл, не сводя мерцающих глаз с огня, стояла неподвижно. Пальцы её дрожали — она знала, этот пожар — лишь начало.

Огонь взревел над руинами Лондона, его рёв поглотил крики, а слепящий свет рвал тени на клочки, как молния, бьющая в самое сердце ночи. Маглы, чей звон цепей стал набатом восстания, яростно бросались на Пожирателей Смерти. Камни и обломки летели градом, но зелёные вспышки Авады Кедавры безжалостно косили их ряды, словно серп — высокую траву. Дементоры ринулись вниз, их рваные мантии трепетали, а леденящий холод, крадущий души, окутывал площадь погребальным саваном. Пожиратели, чьи маски хищно сверкали в отблесках пламени, вскидывали палочки. Смертоносные лучи — красные, зелёные, фиолетовые — с воем рассекали воздух, оставляя оплавленные шрамы на камнях и кровоточащие раны на телах. Хаос пожирал руины, его клыками был огонь, а когтями — смерть. Гарри вырвался из тени, его палочка вспыхнула, как звезда, не желающая гаснуть во тьме. — Экспекто Патронум! — его голос, хриплый, но несгибаемый, прорезал грохот битвы. Серебряный олень, сотканный из света, ринулся вперёд, его могучие рога разогнали дементоров, чей леденящий визг эхом отразился от полуразрушенных стен. Он тут же метнул «Экспеллиармус». Красный луч ударил Пожирателя, палочка того вылетела из руки, как сухая ветка, а маска треснула, когда он рухнул на землю. Гарри тяжело дышал, шрам пылал адским огнём, но его глаза, полные ярости, были прикованы к сражающимся маглам, чьи крики обжигали его сердце. Гермиона, со слезами, всё ещё блестевшими на щеках, вскинула палочку. Рука её дрожала, но взгляд был твёрд, как сталь, закалённая данной Драко клятвой. — Протего Максима! — её заклинание соткало мощный щит. Его голубоватое сияние окутало маглов, чьи тела корчились под пытками Круциатуса. Щит содрогнулся, когда в него ударил красный луч, но она лишь сильнее стиснула зубы. Волосы её трепетали, как боевое знамя, а сердце колотилось, как барабан, призывающий к битве. Она выкрикнула «Ступефай!». Оранжевый сгусток света сбил Пожирателя с груды обломков, его тело покатилось вниз, как мешок с костями. Жанна Альтер ринулась в самую гущу, её чёрное платье вспыхнуло, как неугасимое пламя. Меч, окутанный тёмным огнём, обрушился на Пожирателя. Мантия того разлетелась, как бумага, а маска раскололась, открыв лицо, искажённое ужасом. Она двигалась, как ураган — стремительно, точно, её глаза, глубокие, как пепел сожжённых надежд, горели не гневом, а несокрушимой решимостью той, что познала боль, но не оставила поиски света. Она отбила зелёный луч мечом, смертоносная энергия рассеялась безвредным дымом. Её мимолётный взгляд, брошенный на Гарри, был красноречивее любых клятв. Рон, чья палочка ходила ходуном в руке, но хватка была железной, выкрикнул «Иммобилус!». Голубой луч заморозил двух Пожирателей, их тела застыли в неестественных позах, костяные маски зловеще сверкали в отблесках огня. Он шагнул ближе к Мордред, их плечи соприкоснулись. Его лицо, бледное, но решительное, выражало братскую поддержку. — Экспеллиармус! Его заклинание выбило палочку из руки третьего Пожирателя, чей вопль утонул в рёве пламени. Рон сжал кулак, дыхание было прерывистым, но взгляд, устремлённый на сражающихся маглов, говорил о долге, который был тяжелее любого страха. Мордред, чья броня звенела, как боевой колокол, врезалась в толпу Пожирателей. Её меч, сияющий багровым светом, рубил наотмашь, как молния, не знающая пощады. Одним ударом она отбросила Пожирателя, тот отлетел, как тряпичная кукла, его маска разлетелась вдребезги о камни. Её хриплый, но яростный смех прокатился над площадью. Взгляд, брошенный на Рона, был тёплым, как угли, согревающие в лютый холод. Она отбила красный луч мечом, искры посыпались пеплом. Её тяжёлые, но стремительные шаги отбивали ритм, ломающий кости врагам. Гудако, чей артефакт ярко вспыхнул, словно маяк во тьме, вскинула руку. В её глазах сверкала сталь, не знающую компромиссов. Она направила силу артефакта на маглов — их цепи с треском лопнули, как стекло. Освобождённые, они с новой яростью ринулись в бой. — Гандр! — её заклинание, чёрный сгусток энергии, ударило Пожирателя. Тот отшатнулся, словно от удара невидимого кулака, его маска почернела. Гудако сжала кулаки, тяжело дыша. Её лицо, полное решимости, выражало волю той, кто вёл войну не ради славы, а ради жизни. Маш, чей щит сиял, как одинокая звезда в аду, встала перед маглами, её фигура была неподвижна, как несокрушимая стена. Она вскинула щит — его свет отразил зелёный луч Авады, который рассеялся безвредным дымом. Её глаза, полные веры, были прикованы к Гудако. — Я держу! — её голос, тихий, но твёрдый, разнёсся над полем боя. Она шагнула вперёд, её щит принял на себя удар Круциатуса, красный луч разбился о него, как волна о скалы. Маш стиснула рукоять щита, лицо её было неподвижно, но слёзы, блестевшие в глазах, говорили о боли, которую она принимала на себя ради других. Кирицугу, чья тень неотличимо сливалась с руинами, вскинул пистолет. Дуло хищно сверкнуло. Выстрел, усиленный рунами, пробил маску Пожирателя. Тот рухнул мешком, кровь брызнула на камни. Он двигался, как призрак, бесшумно и точно, его холодные глаза были прикованы к дементорам. Он метнул зачарованный патрон — взрыв разогнал тень одного из них, чей визг прозвучал, как треск ломающегося стекла. Кирицугу стиснул челюсти, лицо его было непроницаемой маской, но вены на шее напряжённо пульсировали — он платил кровью за каждый свой шаг. Альтернативный Том Реддл, с палочкой, как смертоносный клинок, выкрикнул «Диффиндо!». Серебряный луч рассёк мантию Пожирателя, на груди того расцвело кровавое пятно, и он рухнул, как срубленное дерево. Том шагнул вперёд, его мантия трепетала, как крыло хищной птицы. Его тёмные, но не пустые глаза горели огнём того, кто искал искупления. Он вскинул палочку, «Протего!» соткало щит, отбивший красный луч. Его лицо, напряжённое, но твёрдое, выражало решимость того, кто сражался не за себя, а за тех, кем он мог бы стать. Эбигейл застыла в тени, её белое платье стало серым от пепла. Мерцающие, как разломы, глаза следили за битвой, словно это была буря, знакомая её сердцу. Она подняла руку, пальцы дрожали, но тени вокруг неё сгустились, окутав Пожирателя, который рухнул, его крик утонул в рёве огня. Она сжала кулаки, лицо её было неподвижно, но прерывистое дыхание выдавало ту, кто боялся своей силы, но не мог её сдержать. Маглы, чей рёв превратился в боевой клич, сражались рядом. Камни и обломки летели во врагов, но Пожиратели отвечали смертоносными лучами, а Дементоры всё ниже опускались к земле, их тени гасили последние проблески света. Пламя бушевало всё яростнее, его языки облизывали древние стены, и руины дрожали, словно земля, ожидающая своего конца. Огонь, как голодный зверь, пожирал руины Лондона, его жадные языки облизывали древние стены. Густой, удушливый дым застилал небо, оставляя лишь зловещие отблески багровых разломов, корчившихся в вышине. Пожиратели Смерти, неумолимые, как сама смерть, наступали. Их маски хищно сверкали в отблесках пламени, словно черепа, глумящиеся над агонией мира. Смертоносные лучи — зелёные, как яд, красные, как свежая кровь, фиолетовые, как гниль, — с воем рассекали воздух. Дементоры, словно саранча, опускались всё ниже, их тени падали на площадь, как кляксы чернил, гасящие последние искры души. Их могильный холод сковывал кости, как невидимые цепи, которые невозможно разорвать. Маглы, чей боевой клич превратился в отчаянный рёв, отбивались камнями и обломками, но их тела падали одно за другим, скошенные безжалостной Авадой. Их кровь смешивалась с пеплом, хрустевшим под сапогами наступающих врагов. Хаос нарастал, его рёв напоминал биение гигантского, адского сердца, требующего всё новых и новых жертв. Гарри, как тёмная молния, метнулся вперёд. Его мантия трепетала, как крыло ворона, а палочка вспыхнула, словно последняя звезда на ночном небе. — Экспекто Патронум! — его серебряный, яростный олень ринулся на дементоров. Их пронзительные визги резали воздух, как битое стекло, но новый, ещё более многочисленный рой теней уже спускался с небес, их когтистые лапы тянулись к беззащитным маглам. Он выкрикнул «Конфринго!». Взрывной луч ударил в груду обломков, где засел Пожиратель. Камни разлетелись во все стороны, как шрапнель, маска врага разлетелась вдребезги, открыв лицо, искажённое предсмертной агонией. Гарри споткнулся, дыхание вырывалось из груди с хрипом, шрам пылал нестерпимым огнём. Он стиснул кулаки, его глаза, полные ярости, уже искали следующую цель. Гермиона, с волосами, ставшими серыми от пепла, стояла у самого края площади. Её палочка непрерывно ткала защитный щит, голубой, как последняя, угасающая надежда. «Протего Максима!» — её заклинание дрожало под градом ударов Круциатуса. Красные лучи били по щиту, как молнии, но она держалась, стиснув зубы до боли. Слёзы, блестевшие в её глазах, были немым напоминанием о клятве, данной Драко, клятве, что обжигала её сердце. Она заметила маленькую девочку-магла, чьи тонкие ручки были скованы цепями. — Релашио! — сноп искр разорвал руны, и цепи упали на землю, как мёртвые змеи. Девочка, обезумевшая от страха, бросилась бежать, но зелёный луч уже летел ей в спину. Гермиона, не раздумывая ни секунды, рванулась вперёд. Её «Ступефай!» сбил Пожирателя с ног, тот рухнул мешком, но острый осколок камня чиркнул её по плечу. Кровь тут же пропитала ткань, но она лишь крепче стиснула палочку. Жанна Альтер двигалась, как тень, танцующая в пламени. Её меч, окутанный чёрным, нечестивым огнём, безжалостно рубил Пожирателей. Их мантии рвались, как ветхая бумага, а маски трескали, как сухие кости. Она с лёгкостью отбила фиолетовый луч, его смертоносные искры осыпались на землю, как пепел. Её глаза, глубокие, как сама ночь, но тёплые, как последние угли веры, на мгновение встретились с глазами сражающихся маглов, чей отчаянный рёв был для неё боевым кличем. Она одним прыжком вскочила на груду обломков, её клинок молниеносно рассёк сложную магическую ловушку — сеть из рун, что ярко вспыхнула, как паутина, готовая сжечь всё живое. Ловушка с хлопком лопнула, её опасный свет угас. Жанна легко приземлилась на ноги, её дыхание было ровным, как у той, что несла свой собственный, незримый свет, не нуждаясь в чужом одобрении. Рон, чья палочка ходила ходуном в руке от чудовищного напряжения, выкрикнул «Петрификус Тоталус!». Его луч заморозил Пожирателя, тот застыл на месте, как нелепая статуя, и тут же с грохотом рухнул в пыль. Рон едва успел нырнуть за обломок стены, когда смертоносный зелёный луч пролетел в опасной близости от его головы. Жар от заклятия опалил ему волосы, и он грязно выругался, но его рука, сжимавшая палочку, оставалась твёрдой. Он заметил Мордред, чья сверкающая в огне броня была видна издалека, и тут же метнул «Иммобилус!», замораживая Пожирателя, который уже целился ей в спину. Рон с шумом выдохнул, его лицо было бледным, как полотно, но глаза, полные ярости, горели, как у брата, отчаянно сражающегося за свою семью, которой сейчас не было рядом. Мордред, чей яростный смех звенел над полем боя, как боевой колокол, с рёвом врезалась в группу Пожирателей. Её меч, сияющий багровым, кровавым светом, обрушился на них, как удар молнии. Один из врагов отлетел в сторону, как тряпичная кукла, его кровь алыми брызгами оросила камни. Она заметила ещё одну магическую ловушку — сложный круг из рун, что зловеще пульсировал, как гигантское, готовое вот-вот взорваться сердце. — К чёрту всё! — прорычала она, и её клинок с чудовищной силой рассёк руны. Их опасный свет с треском лопнул, как тонкое стекло, и последовавший за этим взрыв отбросил её назад. Её броня недовольно звякнула, но она тут же вскочила на ноги. Её взгляд, тёплый, но полный неукротимой ярости, на мгновение встретился с глазами Рона, словно безмолвное обещание, что они выстоят, чего бы это ни стоило. Гудако, чей загадочный артефакт сиял, как одинокий маяк в бушующем шторме, направила его неведомую силу на сражающихся маглов. Их тела, ослабевшие от атак Дементоров, внезапно выпрямились, а в глазах вспыхнул новый, яростный огонь. Она выкрикнула «Гандр!». Чёрный, как сама ночь, луч ударил Пожирателя, его маска мгновенно почернела, а тело рухнуло на землю, как обугленный труп. Но в этот момент один из дементоров стремительно спикировал на неё, его зловещая тень легла ей на лицо, и могильный холод мёртвой хваткой сжал её сердце. Гудако до боли стиснула артефакт, её пальцы дрожали, но она выстояла. Её взгляд, полный несгибаемой стали, был как у той, что уже не раз смотрела в глаза самой Тьме, но так и не сломалась. Она метнула какое-то неизвестное заклинание, его яркий свет разогнал тень, но её дыхание стало частым и прерывистым, как у той, кто слишком хорошо знала истинную цену этого света. Маш, чей верный щит был подобен несокрушимой стене, по-прежнему стояла перед группой маглов. Её тело мелко дрожало под градом вражеских заклинаний, но глаза, полные безграничной веры, не гасли. Она высоко подняла щит, его яркий свет отразил фиолетовый, смертоносный луч, который разлетелся на мириады безвредных искр. Она сделала ещё один шаг вперёд, её шаги были тяжёлыми, но твёрдыми. Один из дементоров с протяжным воем метнулся к ней, его когтистые лапы тянулись к её сердцу, но она с силой ударила его щитом. Яркий свет щита разорвал тень на клочки, как ветхую ткань. Маш крепче стиснула рукоять, слёзы блестели на её ресницах, но лицо её было как у той, что несла последнюю надежду, даже когда весь мир вокруг неё пылал в адском огне. Кирицугу, чьи шаги были бесшумны, как само дыхание смерти, хладнокровно выстрелил из своего верного пистолета. Пуля, зачарованная древними рунами, пробила грудь Пожирателя. Маска того треснула, и кровь хлынула из раны, как из прорвавшейся плотины. Он заметил ещё одну ловушку — сложную сеть из рун, что ярко вспыхнула, как паутина, готовая вот-вот взорваться. Он тут же метнул специально подготовленный патрон, его взрыв разорвал руны на части, их опасный свет угас, но несколько острых осколков всё же задели его плечо. Кровь тут же пропитала ткань, но он лишь сильнее стиснул челюсти. Его глаза, холодные и твёрдые, как арктический лёд, уже искали следующую цель. Он выстрелил снова, пуля сбила ещё одного дементора, чей предсмертный визг был похож на треск ломающихся костей. Альтернативный Том Реддл, чья волшебная палочка была подобна острому, смертоносному клинку, что безжалостно резал нити судьбы, выкрикнул «Сектумсемпра!». Его серебряный, как лунный свет, луч рассёк мантию Пожирателя, на груди того мгновенно расцвело огромное, кровавое пятно, и он рухнул на землю, как подрубленное дерево. Он заметил, как несколько маглов падают под градом Смертельных проклятий, и тут же метнул «Протего!». Его щит, тонкий, но на удивление крепкий, прикрыл их от неминуемой гибели, но тут же содрогнулся под ударом Круциатуса. Том до боли стиснул палочку, его лицо было напряжено до предела, а глаза, тёмные, но полные жизни, были как у того, кто отчаянно искал искупления в этом кромешном аду. Он выкрикнул «Диффиндо!», и его луч разрезал ещё одну сеть из рун, их взрыв осыпался на землю безвредным пеплом. Эбигейл, чьи странные, мерцающие глаза, похожие на сами разломы в небе, неотрывно следили за бушующей битвой, по-прежнему стояла чуть в стороне от остальных, в самой глубокой тени. Её пальцы мелко, судорожно дрожали, но тени вокруг неё сгущались всё сильнее, превращаясь в удушливый, всепоглощающий вихрь, что ждал лишь её приказа. Она медленно подняла руку, её тёмная, неведомая сила мёртвой хваткой сжала одного из Пожирателей. Тот рухнул на землю, его предсмертный крик утонул в рёве всепожирающего огня. Один из дементоров с пронзительным визгом метнулся к ней, его зловещая тень легла ей на лицо, но она лишь сильнее стиснула кулаки. Её глаза на мгновение вспыхнули нечестивым, потусторонним светом, и тень дементора рассеялась без следа, как утренний туман. Эбигейл тяжело дышала, её лицо оставалось неподвижным, как у фарфоровой куклы, но её сердце, бившееся в груди, как пойманная птица, знало, что этот бесконечный, кровавый бой — её крест, который она должна нести до самого конца. Пожиратели Смерти, несмотря на яростное сопротивление, продолжали наступать. Их смертоносные лучи безжалостно рвали воздух, а хитроумные ловушки — руны, что вспыхивали, как сверхновые звёзды, готовые вот-вот взорваться, — множились с каждой секундой, их смертоносный свет сжигал всё, к чему прикасался. Дементоры опускались всё ниже и ниже, их тени гасили последние проблески света, а маглы, чей отчаянный рёв слабел с каждой минутой, падали один за другим. Их кровь текла по разрушенным улицам, как бесчисленные, багровые реки, что не знали ни конца, ни края. Древние руины дрожали, их стены рушились, а огонь, голодный и ненасытный, как первобытный зверь, пожирал всё, что ещё могло гореть. Пламя в руинах Лондона ревело, как раненый зверь, рвущий кости этого мира. Его тревожные отблески плясали на обломках, где свежая кровь маглов смешивалась с вековым пеплом. Зелёные лучи Авады Кедавры безжалостно кромсали тьму, их смертоносные вспышки на мгновение выхватывали из мрака сцены ужаса, а затем гасли в густом, удушливом дыму. Алые нити Круциатуса хлестали по телам, как раскалённые бичи, заставляя их корчиться в невыносимой агонии. Дементоры, словно саван, опускались всё ниже, их тени, чернильно-чёрные, заливали площадь, а их могильный холод вытягивал последнее тепло из трепещущих сердец. Пожиратели Смерти, опьянённые своей безнаказанностью, наступали. Их маски, сверкающие в отблесках пламени, напоминали клыки хищного зверя, но маглы, чей отчаянный рёв перерос в яростную бурю, из последних сил держались. Их камни и обломки арматуры летели во врага, как последний, отчаянный вызов. И вдруг воздух резко сгустился, его невыносимая тяжесть легла на плечи всем присутствующим, как невидимая, каменная плита, как тень, что знала поимённо всех, кто ещё был жив. На самой вершине рухнувшей триумфальной арки, среди дымящихся, раскалённых камней, возникла фигура. Рыцарь в иссиня-чёрной броне, столь же тёмной, как сама бездна. Её шлем, искусно выкованный из сверкающего мифрила в виде оскаленной львиной морды, холодно сиял в неверном свете, как одинокая, проклятая луна в самом сердце ада. Длинный, тяжёлый плащ, чёрный, как вороново крыло, трепетал на ветру, а в её закованной в латную перчатку руке покоился Экскалибур Морган — легендарный тёмный клинок, что зловеще пульсировал, как живое, чёрное сердце самой Тьмы. Его свет был не светом надежды или спасения, а скорее зияющей, манящей бездной, что терпеливо ждала свою новую добычу. Она стояла неподвижно, как изваяние древней, безжалостной богини войны, её взгляд, скрытый за прорезями шлема, резал площадь на части, как лезвие гильотины, не знающее ни жалости, ни пощады. Пожиратели Смерти мгновенно замерли, их палочки непроизвольно дрогнули, а дементоры, чьи бесформенные тени корчились и извивались, с пронзительным визгом отшатнулись, будто инстинктивно знали, что её тень была неизмеримо тяжелее и страшнее их собственной. Жанна Альтер, чей меч дымился от только что пролитой крови Пожирателей, стояла на груде обломков. Её чёрное, некогда изящное платье, теперь было серым от пепла и грязи, а распущенные волосы трепетали на ветру, как языки неугасимого, священного пламени. Она медленно подняла голову. Её взгляд, глубокий и тёмный, как пепел сожжённых надежд, но в то же время тёплый, как последние, тлеющие угли истинной веры, встретился с непроницаемой маской рыцаря. Тень Экскалибура Моргана на мгновение вспыхнула ещё ярче, его свет, чёрный, как сама вечная ночь, что безжалостно пожирала звёзды, лёг на Жанну, как зловещее предвестие, как печать судьбы, что уже знала её имя. Жанна до боли стиснула рукоять своего меча, её пальцы непроизвольно дрогнули, но она не сдвинулась с места. Её лицо, неподвижное и бледное, было как у той, что уже чувствовала приближение неотвратимой бури, но продолжала стоять прямо, как одинокий, несокрушимый маяк посреди бушующего океана. Её дыхание на мгновение замерло, будто она инстинктивно знала, что эта тёмная, молчаливая фигура — её судьба, её отражение, её неотвратимый конец, что терпеливо ждал своего часа. Гермиона, чья свежая рана на плече продолжала кровоточить, из последних сил удерживала свой защитный щит. Её палочка ходила ходуном в руке, но голубоватый свет надежды не гас, продолжая укрывать несчастных маглов, чьи тела мелко дрожали под леденящим дыханием дементоров. Она заметила появление рыцаря, её глаза, полные непролитых слёз, но твёрдые, как данная Драко клятва, опасно сузились, а губы плотно сжались, будто она боялась одним неосторожным движением выдать свой страх. Её рука, сжимавшая палочку, напряглась до предела, но она не атаковала. Её щит был последней стеной, что не звала войны, а лишь отчаянно пыталась защитить тех, кто уже не мог защитить себя сам. Гарри, чей шрам на лбу пылал нестерпимым, адским огнём, стоял рядом с ней. Его палочка была поднята, но не для удара, а для поддержания Патронуса. Его серебряный олень яростно разгонял дементоров, чей леденящий визг эхом отражался от полуразрушенных стен. Его лицо, бледное, но решительное, было как у того, кто слишком хорошо знал, что одно неверное движение, одно неосторожное слово может разрушить всё. Рон и Мордред, чьи плечи почти соприкасались, застыли у самого края площади. Их палочка и меч были наготове, но не подняты для атаки. Рон, чьи огненно-рыжие волосы слиплись от пепла и пота, не сводил глаз с фигуры рыцаря. Его взгляд, полный затаённой тревоги, на мгновение метнулся к Мордред. Её тяжёлая броня недовольно звякнула, когда она ещё крепче стиснула рукоять своего меча. Её лицо, обычно яростное и вызывающее, теперь было напряжённым и сдержанным, как у той, что слишком хорошо знала истинную цену битвы, но никогда не бросалась в неё без веской причины или прямого приказа. Гудако, чей загадочный артефакт тускло сиял, как одинокий маяк в бушующем шторме, стояла рядом с верной Маш. Её глаза, полные несгибаемой стали, внимательно следили за каждым движением рыцаря, но её рука, сжимавшая артефакт, не двигалась. Её дыхание было ровным и спокойным, как у той, что умела ждать и выжидать подходящего момента. Маш, чей верный щит сиял, как последняя, угасающая звезда, по-прежнему прикрывала собой группу маглов. Её лицо, полное безграничной веры, было неподвижным, но её пальцы, судорожно сжимавшие рукоять щита, мелко дрожали, будто она инстинктивно чувствовала эту новую, неведомую тень, что была неизмеримо тяжелее и страшнее всех дементоров вместе взятых. Кирицугу Эмия, чья тёмная фигура почти полностью сливалась с окружающими руинами, по-прежнему стоял чуть в стороне от остальных. Его верный пистолет был опущен, но глаза, холодные и твёрдые, как арктический лёд, внимательно, почти хищно, изучали фигуру рыцаря, как опытный охотник изучает свою добычу, зная истинную цену любой, даже самой незначительной ошибки. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но вены на шее напряжённо пульсировали, будто он вслух отсчитывал последние удары сердца, что отделяли жизнь от неминуемой смерти. Альтернативный Том Реддл, чья волшебная палочка была крепко сжата в руке, как острый, смертоносный клинок, не сводил своих тёмных, внимательных глаз с фигуры рыцаря. Его глаза, тёмные, но полные жизни, были как у того, кто внезапно увидел в этой зловещей фигуре тень своей собственной, непредсказуемой судьбы. Он плотно сжал губы. Его защитный щит, тонкий, но на удивление крепкий, по-прежнему прикрывал собой группу маглов, но не звал к открытому бою. Эбигейл Уильямс, чьи странные, мерцающие глаза, похожие на сами разломы в небе, неотрывно следили за фигурой рыцаря, по-прежнему стояла чуть в стороне от остальных, в самой глубокой тени. Её простое, белое платье теперь казалось серым от толстого слоя осевшего на него пепла, а её тонкие пальцы мелко, судорожно дрожали, будто она слишком хорошо знала, что эта тёмная, молчаливая тень рыцаря — это лишь предвестник той разрушительной, всепоглощающей бури, что уже давно ждала её израненное, истерзанное сердце. Она до боли стиснула кулаки. Её взгляд, полный невыразимой, застарелой боли, был как разбитое зеркало, в котором до мельчайших, ужасающих подробностей отражалась эта зловещая, непроницаемая маска. Маглы, чей отчаянный рёв слабел с каждой минутой, из последних сил держались. Их камни и обломки арматуры всё ещё летели во врага, но их тела падали одно за другим, их кровь текла по разрушенным улицам, как бесчисленные, багровые реки. Они не атаковали молчаливого рыцаря. Их дрожащие руки были полны примитивного оружия, а не магических палочек. Их глаза, полные всепоглощающего отчаяния, были как у тех, кто слишком хорошо знал, что смерть уже совсем близко. Пожиратели Смерти, чьи палочки непроизвольно дрогнули, не сводили глаз с фигуры рыцаря. Их маски хищно сверкали в неверном, багровом свете, но они не двигались с места, будто инстинктивно знали, что её смертоносный клинок предназначен не для них. Дементоры, чьи бесформенные тени корчились и извивались, с пронзительным визгом отшатнулись ещё дальше. Их леденящий душу вой затих, оставив после себя лишь гулкое, тревожное эхо, что боялось даже произнести её имя. Фигура рыцаря в зловещей львиной маске по-прежнему стояла неподвижно. Её иссиня-чёрная броня тускло сияла, как далёкая, холодная звезда, что случайно упала в самый центр ада, а Экскалибур Морган, чёрный, как сама вечная ночь, что безжалостно пожирала свет, не двигался в её руке. Её взгляд, скрытый за прорезями мифрилового шлема, на мгновение задержался на Жанне Альтер. Его невыносимая тяжесть была подобна острию клинка, что ещё не резал, но уже обещал неминуемую, мучительную смерть. Тень легендарного клинка вновь вспыхнула, его свет, холодный и безжизненный, как сама бездна, вновь лёг на Жанну, как печать неотвратимой судьбы, что уже знала её конец. Рыцарь медленно повернулась. Её длинный, тяжёлый плащ взметнулся в воздух, как крылья надвигающейся, разрушительной бури, и она исчезла в густом, удушливом дыму, растворилась без следа. Её шаги были абсолютно бесшумными, но их тревожное эхо надолго осталось в воздухе, как зловещий, леденящий душу шёпот, что безжалостно резал сердца всех присутствующих. Пожиратели Смерти судорожно вздрогнули, словно очнувшись от глубокого, кошмарного сна. Их палочки тут же ярко вспыхнули, и они с новой, удвоенной яростью обрушили на маглов град смертоносных заклятий. Дементоры, осмелев, с противным воем ринулись вниз. Их зловещие тени вновь легли на площадь, как непроглядная, вечная ночь, что не знала ни рассвета, ни надежды. Маглы истошно закричали, их камни и обломки арматуры беспомощно посыпались на землю. А герои, чьи сердца бешено колотились в груди, как боевые барабаны, крепче стиснули своё оружие. Их глаза, полные ярости и отчаяния, были готовы к тому новому, ещё более страшному ужасу, что уже ждал их впереди. Лондонские руины захлебывались в огне. Пламя, как обезумевший хищник, рвало на части древние стены. Густой черный дым пеленой окутывал город, глуша отчаянные крики, что рвали душу. Смертоносные зеленые вспышки Авады Кедавры пронзали мрак, их свет на мгновение выхватывал из темноты картины неописуемого ужаса, а затем гас. Алые нити Круциатуса, словно раскаленные бичи, хлестали по телам, заставляя их корчиться в предсмертной агонии. Дементоры, черными саванами, опускались все ниже, их могильный холод сковывал души, превращая их в лед. Пожиратели Смерти, неумолимые, как сама судьба, шли вперед. Их маски хищно сверкали в отблесках пламени, палочки извергали хитроумные ловушки — руны, вспыхивающие, как сверхновые звезды, готовые испепелить все живое. Маглы, дрожа от усталости и отчаяния, из последних сил отбивались камнями и обломками арматуры. Их крики переросли в яростный предсмертный рев, но тела падали одно за другим, кровь смешивалась с пеплом, хрустевшим под сапогами врагов. Женщина-магл, с волосами, поседевшими от пепла, из последних сил швырнула обломок кирпича. Он угодил точно в маску Пожирателя, та треснула. Но смертоносный зеленый луч уже летел ей в грудь. Она рухнула, рука, все еще судорожно сжатая в кулак, упала в лужу собственной крови. Молодой парень в рваной куртке с душераздирающим воплем бросился к ней, но дементор стремительно спикировал на него. Зловещая тень накрыла лицо юноши, тот замер, глаза безжизненно закатились, тело обмякло, как тряпичная кукла. Старик, все еще скованный цепями, изловчился и метнул бутыль с зажигательной смесью. Пламя с ревом взметнулось, поглотив Пожирателя, чья мантия вспыхнула, как бумага. Но второй луч Авады тут же оборвал жизнь старика. Его тело несколько раз дернулось и обмякло, разбитая бутыль извергла остатки огня на его лохмотья — последний, отчаянный салют. Гарри, весь в пепле, выкрикнул: — Экспекто Патронум! Серебряный олень, сияющий надеждой, яростно атаковал Дементоров. Их пронзительные визги резали воздух, но новый рой теней уже спускался, их когти тянулись к маглам. Заметив руническую ловушку, пульсирующую, как готовое взорваться сердце, Гарри метнул «Конфринго!». Взрыв разорвал руны, их свет осыпался пеплом, но осколки задели его руку. Кровь пропитала ткань, но он лишь крепче стиснул палочку, глаза горели яростью. Гермиона, с кровоточащей раной на плече, из последних сил удерживала защитный щит. Голубое сияние, дрожа, отражало удары Круциатуса. Она заметила маленького, перепуганного ребенка-магла. «Релашио!» — искры разорвали цепи. Но Пожиратель уже целился в малыша. Гермиона рванулась вперед, ее «Протего!» вспыхнуло, едва ли в силах отразить Аваду, но взрыв очередного вражеского «Редукто!» отбросил ее на камни. Слезы блестели в глазах, но в них жила клятва, данная Драко. Она вскочила, и «Ступефай!» сбил Пожирателя с ног. Жанна Альтер, с дымящимся мечом, стояла посреди огня. Ее черное платье трепетало, как пламя, познавшее пепел. Одним ударом она разрубила Пожирателя, его мантия разлетелась клочьями, маска треснула, открыв искаженное ужасом лицо. Заметив Дементора, подбирающегося к маглам, она обрушила на него сгусток черного огня, тень рассеялась. Ее глубокие глаза, в которых тлела вера, обратились к падающим маглам, и она шагнула вперед, клинок рассек еще одну руническую ловушку. Дыхание Жанны было ровным, лицо — неподвижным, но сердце билось набатом, неся свет в этот ад. Рон, волосы которого слиплись от пепла, метнул «Петрификус Тоталус!». Луч заморозил Пожирателя, тот рухнул каменной статуей. Рон едва увернулся от красного луча Круцио, жар опалил плечо. Стиснув зубы, он заметил, как другой Пожиратель целится в Мордред, и тут же выбил палочку из его руки Разоружающим заклятием. Рон выдохнул, бледный, но с огнем в глазах — он сражался за тех, кто падал. Мордред, чей смех звенел боевым кличем, врезалась в Пожирателя. Ее меч, сияющий красным, ударил, как молния, отбросив врага, словно куклу. Кровь брызнула на камни. Заметив сеть рун, готовую взорваться, она прорычала: «К черту!» — и разрубила их. Взрыв отбросил ее, броня звякнула, плечо кровоточило. Но она тут же вскочила, ее хриплый, но живой смех снова разнесся над полем боя, а взгляд, брошенный на Рона, был теплым и яростным одновременно — обещанием, что они не сломаются. Гудако, с сияющим артефактом в руке, направила его силу на маглов. Их ослабевшие тела выпрямились, в руках снова сжались камни. «Гандр!» — черный луч ударил Пожирателя, его маска почернела, тело рухнуло. Но дементор уже был рядом, его тень сжала сердце Гудако. Она стиснула артефакт, глаза вспыхнули сталью, и неведомое заклинание разогнало тень. Гудако тяжело дышала, но шаги ее были тверды — она вела войну ради жизни. Маш, со щитом, сияющим в этом аду, прикрывала маглов. Ее тело дрожало от ударов заклинаний, но вера в глазах не гасла. Щит отразил зеленую Аваду, но новый луч Круцио оставил на нем трещину. Маш стиснула рукоять, слезы блестели на ресницах, но она шагнула вперед, щитом отбрасывая дементора. Ее лицо, полное боли, выражало надежду, которую она несла, даже когда мир рушился. Кирицугу, двигаясь бесшумно, как тень, выстрелил. Зачарованная рунами пуля пробила маску Пожирателя, кровь хлынула рекой. Заметив круг рун, готовый взорваться, он метнул патрон. Взрыв разорвал ловушку, но осколки задели его ногу. Он споткнулся, но тут же выпрямился, холодные глаза уже искали новую цель. Еще выстрел — и дементор с визгом рухнул на землю. Том Реддл, с палочкой, как клинок судьбы, метнул «Сектумсемпру». Серебряный луч рассёк мантию Пожирателя, тот упал, захлебываясь кровью. Увидев, как Авада косит маглов, он выставил «Протего!». Щит прикрыл их, но задрожал под ударом рунической ловушки. Том стиснул палочку, его лицо было напряжено, темные, но живые глаза искали искупления в этом аду. Эбигейл, с мерцающими, как разломы, глазами, стояла в тени. Пальцы ее дрожали, но тени вокруг нее сгущались, готовые обрушиться на врага. Она подняла руку — и темная сила сдавила Пожирателя, тот рухнул, его крик утонул в реве огня. Дементор метнулся к ней, но она лишь стиснула кулаки. Глаза ее вспыхнули, и тень рассеялась. Эбигейл тяжело дышала, сердце колотилось — этот бой был ее крестом. Пожиратели неумолимо наступали, их лучи рвали воздух, смертоносные ловушки множились. Дементоры опускались все ниже, их тени гасили свет. Крики маглов затихали, их кровь текла реками, не знающими конца. Руины дрожали, стены рушились, а огонь, голодный, как зверь, пожирал все вокруг. И тень рыцаря в маске все еще висела в воздухе, ее леденящее эхо резало сердца. Герои, с дрожащими от напряжения руками, знали — этот бой был лишь началом. Пепел саваном укрывал руины Лондона, смешиваясь с кровью, что багровыми ручьями струилась по камням, хороня последние надежды. Смертоносные зеленые молнии Авады Кедавры вспыхивали во тьме, как безжалостные глаза, а затем гасли в едком дыму. Алые нити Круциатуса, словно раскаленные змеи, обвивали тела, заставляя их корчиться в агонии. Дементоры кружили, их тени, вязкие, как смола, заливали площадь, высасывая души. Пожиратели Смерти шли вперед, их маски, отражая пламя, сверкали, как оскаленные черепа, глумящиеся над смертью. Маглы падали, их крики затихали, тонули в реве огня. Руины дрожали, стены рушились, словно кости мира, не выдержавшие войны. И все еще ощущалось леденящее присутствие рыцаря в львиной маске, ее безмолвный уход оставил после себя зловещий шепот в сердцах. Но сквозь дым, клубившийся погребальным саваном, пробивался иной свет — чистый, как звезда, не желающая гаснуть. Из пелены едкого дыма выступила фигура — девушка в доспехах, ставших маяком в этом аду. Ее плащ, цвета забытого неба, трепетал на ветру. В руке она держала Экскалибур, и священный клинок пылал, как солнце, его свет безжалостно рвал тени. Артурия Пендрагон. Ее голубые, как горные озера, глаза спокойно оглядывали залитую кровью площадь. Во взгляде читался не гнев, а несокрушимый долг, ведущий ее сквозь пепел. Она двигалась плавно, как могучая река, ее шаги были легкими, но твердыми — она шла по следу героев от самых пустошей Корнуолла, зная их путь к Граалю, что жаждал и крови, и света. Гарри, с кровоточащей раной на руке, из последних сил удерживал Патронуса. Серебряный олень отгонял Дементоров, но его сияние слабело, а новые тени уже тянули свои когтистые лапы к сердцу юноши. Пожиратель с расколотой маской вскинул палочку — зеленый луч Авады, несущий смерть, рванулся к Гарри. Но Артурия шагнула вперед, Экскалибур вспыхнул, и его золотой свет, как небесная молния, рассек смертоносное заклятие. Пожиратель отшатнулся, остатки маски разлетелись вдребезги. Артурия, в сияющих доспехах, встала перед Гарри, подняв клинок, как несокрушимый щит. Ее взгляд, обращенный к нему, был обещанием, ведущим к Граалю, его тепло — светом, ждущим за пепелищем. Гермиона, превозмогая боль от раны на плече, удерживала голубой щит, защищая падающих маглов. Увидев Артурию, она замерла, глаза, полные слез, но твердые, как данная Драко клятва, широко распахнулись. Дыхание перехватило — неужели это надежда? Ее пальцы крепче стиснули палочку, и щит на мгновение вспыхнул ярче, словно вторя свету Экскалибура. Жанна Альтер, с дымящимся от крови мечом, стояла среди обломков. Ее взгляд, глубокий, как пепел, но теплый, как вера, встретился со взглядом Артурии. Рука Жанны на эфесе дрогнула — она почувствовала этот чистый свет, свое искаженное отражение. Ее лицо оставалось неподвижным, но она знала — бой еще не окончен. Рон и Мордред стояли плечом к плечу, оружие было опущено, но в глазах пылал огонь. Рон, с волосами, слипшимися от пепла, сжал кулаки. Его бледное, но решительное лицо выражало надежду, вспыхнувшую в этом аду. Мордред, в окровавленной броне, стиснула челюсти. В ее яростном, но теплом взгляде, обращенном к Артурии, читалось узнавание — это ее король. Гудако, с сияющим артефактом, смотрела на Артурию, в ее стальных глазах вспыхнул огонек, рука, сжимавшая артефакт, расслабилась — она поняла, это их шанс. Маш, прикрывавшая маглов щитом, сияющим, как звезда, озарилась улыбкой. Слезы блестели на ее ресницах, вторя свету Экскалибура. Кирицугу, растворившийся в руинах, не сводил с Артурии холодных, как лед, глаз. Они на мгновение сузились, но рука, сжимавшая пистолет, опустилась — он увидел в ней тот же долг, что двигал им самим. Альтернативный Том Реддл, с палочкой наготове, смотрел на Артурию. Его напряженное, но живое лицо выражало надежду на искупление, которое он увидел в ее свете. Эбигейл, с мерцающими, как разломы, глазами, стояла в тени. Пальцы ее дрожали, но взгляд, полный боли, был прикован к Артурии — она видела в ней свет, способный разорвать ее собственную тьму. Пожиратели, дрогнув, отступили. Их маски сверкали, но в глазах, видимых сквозь прорези, застыл страх. Дементоры, корчась, поднялись выше, их визги затихли, словно боясь ее света. Маглы, чьи крики ослабли, смотрели на Артурию. Их дрожащие руки опустили камни, а в глазах, полных отчаяния, вспыхнули угли надежды. Огонь продолжал реветь, как неукротимый зверь, но золотой свет Экскалибура, подобный так и не пришедшему рассвету, рвал тьму на части. Артурия шагнула вперед, клинок опустился, но ее твердый взгляд был прикован к Гарри. В нем читался путь к Граалю. Пожиратели, оправившись, снова подняли палочки, смертоносные лучи рванулись к ним. Дементоры ринулись вниз, их тени вновь накрыли площадь, как бесконечная ночь. Герои, с сердцами, бьющимися набатом, стиснули оружие, готовые к тому, что ждало их впереди.

***

Кровь убитых маглов застывала на холодных камнях Лондона, её тёмные, липкие лужи отражали багровые шрамы разломов, что корчились в небесах, словно гигантские, изголодавшиеся змеи, терпеливо ожидающие своей кровавой жатвы. Пепел, лёгкий и безжизненный, медленно падал с почерневшего неба, его тихий, монотонный шёпот заглушал далёкое эхо предсмертных криков, что давно уже затихли среди обугленных обломков. Там, среди руин, лежали тела, их руки всё ещё судорожно сжимали камни — последнюю, отчаянную мольбу, так и не дошедшую до безразличных звёзд. Пожиратели Смерти, как трусливые шакалы, растворились в густом, удушливом дыму, их зловещие маски лишь изредка мелькали в темноте, как призрачные тени, что никогда не умирают окончательно. А дементоры, насытившись чужим страданием, кружили высоко в небе, их леденящий душу вой резал воздух, как ржавые, зазубренные клыки. Огонь, бушевавший на улицах, наконец-то угас, его обжигающий жар сменился пронизывающим, могильным холодом, что крал последнее тепло из костей. Но яркое, золотое сияние Экскалибура, подобное свету солнца, которое никогда не сдаётся тьме, по-прежнему горело в руках Артурии Пендрагон. Она стояла посреди группы измученных героев, её сияющие доспехи, покрытые изящными серебряными пластинами, тихо звенели при каждом движении, как нерушимая, священная клятва. А её глаза, голубые и ясные, как закалённая сталь, внимательно всматривались в окружающие тени, туда, где совсем недавно ощущалось леденящее присутствие того, кого все считали Артуром Альтером, Королём Британии, оставившим здесь свой незримый, но такой ощутимый след. Герои, измученные и израненные, укрылись в полуразрушенном остове старого дома. Его стены, чёрные от копоти и сажи, мелко дрожали под порывами ледяного ветра, что тоскливо выл в пустых оконных проёмах, как свора адских псов. Пол, сплошь усеянный битым стеклом и мелкими, человеческими костями, противно хрустел под ногами. Глубокие трещины, змеившиеся по нему, были похожи на незаживающие, кровоточащие раны на теле этого умирающего города. Они двигались медленно, почти на ощупь. Их мантии, изорванные в клочья и ставшие серыми от пепла, жалко трепетали на сквозняке, а свежая кровь из многочисленных ран медленно капала на грязный пол, как песок в часах, неумолимо отсчитывающих их последний, отчаянный долг. Артурия шагнула к полуразрушенной стене. Её легендарный клинок, опущенный, но всегда готовый к бою, тускло сиял в полумраке, как одинокий маяк, что указывает путь сквозь бушующую, смертоносную бурю. Она знала этих героев — их лица, искажённые болью и отчаянием, их мучительный путь, начавшийся со смерти Сириуса Блэка, где Волдеморт безумно хохотал, а Гарри истошно кричал от горя, и приведший их сюда, в этот ад на земле, где тот, кого они считали Артуром Альтером, лишь молча, бесстрастно наблюдал за ними, как беспристрастный судья, который так и не вынес своего окончательного приговора. Гермиона, превозмогая боль от кровоточащей раны на плече, торопливо разорвала остатки своей мантии, неумело, но крепко перевязывая рану. Её пальцы двигались быстро и точно, но глаза, полные непролитых слёз, горели тем же яростным, неугасимым огнём, что и её недавняя клятва, данная Драко, клятва, что обжигала её сердце. Она посмотрела прямо на Артурию, её голос, хриплый от дыма и напряжения, но в то же время острый, как лезвие бритвы, прозвучал в гнетущей тишине: — Артурия, ты видела его… того, кто называет себя Артуром Альтером, — произнесла она, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — Он был там, когда Сириус… — её голос всё же предательски дрогнул, но она тут же сжала кулаки, возвращая себе самообладание. — Что ему на самом деле нужно? Ведь не Грааль же, не так ли? Он, кажется, и без него сильнее Волдеморта. Артурия спокойно встретила её пристальный взгляд. Её лицо, твёрдое и решительное, но в то же время полное какой-то скрытой, затаённой печали, было как древний, несокрушимый щит, что знал слишком много шрамов и ударов судьбы. — Тот, кого вы считаете Артуром Альтером, не является слугой Волдеморта, — произнесла она ровным, спокойным голосом, который, однако, был подобен могучей реке, что несёт свои воды сквозь острые, неприступные камни. — Он — король, чья единственная корона — это вечная, невыносимая боль. Он действительно ищет Грааль, но не для себя. Его истинная цель — обрести такую власть, что сможет либо окончательно сломать этот проклятый мир, либо, быть может, спасти его от неминуемой гибели. И он видит в Жанне… какое-то странное, искажённое отражение самого себя. Или того, кем он когда-то был. Жанна Альтер, чьё простое крестьянское платье под тяжёлыми доспехами было изорвано в клочья, медленно, почти медитативно, чистила свой верный меч обрывком какой-то грязной ткани. Её движения были плавными, точными, как у той, что слишком хорошо познала и горечь пепла, и сладость победы. Её глаза, тёплые и глубокие, как последние, тлеющие угли истинной веры, на мгновение вспыхнули, когда она услышала своё имя. Она слишком хорошо помнила тот пристальный, леденящий душу взгляд Артура Альтера — холодный, почти безжизненный, но в то же время не пустой, как у той, что слишком хорошо знала её собственный, неугасимый огонь. — Он не хочет меня убить, — произнесла Жанна тихо, её голос был похож на шёпот далёкого, подземного пламени. — По крайней мере, пока. Но он знает, кто я на самом деле. А я… я чувствую его. Это… что-то очень личное. Очень древнее. Гарри, чья рука была уже кое-как перевязана, задумчиво проверял свою волшебную палочку. Его шрам на лбу тупо, мучительно пульсировал, как далёкое, болезненное эхо той страшной ночи, когда погиб Сириус. Но его взгляд, острый и холодный, как лезвие свежезаточенного клинка, был неотрывно прикован к Артурии. Он слишком хорошо помнил того, кого все называли Альтером — его иссиня-чёрную броню, его зловещую львиную маску, его гробовое молчание, когда Волан-де-Морт безжалостно убивал невинных, и его тёмную, гнетущую тень, что совсем недавно нависала над ними на этой самой площади. — Альтер был с вами на том приёме у Волдеморта, — произнёс он ровным, стальным голосом, который, казалось, мог без труда разрезать любую ложь. — Тогда, когда вы пытались заключить с ним это ваше временное, так называемое перемирие. Он не помогал нам, но и не мешал Пожирателям. А теперь эта странная метка Малфоев. Люциус? Он замешан в этом? Рон, чьи огненно-рыжие волосы стали серыми от пепла и грязи, неумело перевязывал глубокую царапину на руке. Его пальцы то и дело соскальзывали, но лицо, хоть и бледное, оставалось живым и выразительным, как у брата, который даже в самой отчаянной ситуации не терял своего специфического чувства юмора. Он искоса глянул на Мордред, которая сосредоточенно чистила свою забрызганную кровью броню, и коротко хмыкнул: — Люциус, как же, — произнёс он, его голос был похож на внезапно вспыхнувшую искру. — Этот скользкий змей вечно умудряется влезть туда, где горячо. Но этот ваш Артур Альтер… он ведь не просто так на нас всех пялится, да? Он вообще кто — настоящий король или просто очередной спятивший маньяк с манией величия? Мордред, чья тяжёлая броня недовольно звякнула, когда она с силой пнула какой-то обломок камня, криво усмехнулась. Её глаза, острые и холодные, как сталь, на мгновение потеплели, когда она посмотрела на Рона. — Он король, Рыжий, не сомневайся, — произнесла она, её голос прозвучал, как удар меча о щит. — Но даже короли иногда ломаются. Артур Альтер хочет чего-то гораздо большего, чем этот ваш безносый Волдеморт. И я, чёрт возьми, ему совершенно не доверяю. Ни на грош. Гудако, чей загадочный артефакт тускло мерцал в её руке, сосредоточенно проверяла его, её пальцы двигались быстро и умело, как у той, что отчаянно искала ответы на мучившие её вопросы. Её взгляд, полный несгибаемой стали, был неотрывно прикован к Артурии. — Он, так же, как и я, слишком хорошо знает истинную цену Грааля, — произнесла она ровным, спокойным голосом, который, однако, в этой гнетущей тишине прозвучал, как одинокий маяк в бушующем шторме. — Он был в Халдее. Он видел наши битвы, наши потери. Он не враг нам, но и другом его назвать язык не поворачивается. Артурия, куда мы теперь идём? Каков наш следующий шаг? Маш, чей верный щит был сплошь покрыт копотью и сажей, стояла рядом с Гудако. Её глаза, полные безграничной веры, ярко блестели в полумраке, а голос, мягкий, но в то же время твёрдый и уверенный, был похож на далёкое эхо угасающей надежды: — Хогвартс, верно? — спросила она, глядя на Артурию. — Айрисфиль ведь там. Но Альтер… он неотступно следит за нами, сенпай. Его тень… она похожа на тень самого Грааля, но гораздо холоднее, гораздо безжалостнее. Кирицугу Эмия, чья тёмная фигура почти полностью сливалась с глубокой тенью в углу комнаты, медленно, методично чистил свой верный пистолет. Его глаза, холодные и твёрдые, как арктический лёд, резали окружающее пространство, как острый хирургический скальпель. — Альтер — далеко не пешка в чужой игре, — произнёс он ровным, бесцветным голосом, который прозвучал, как сухой щелчок оружейного затвора. — Он ведёт свою собственную, очень сложную и опасную игру. И эта метка Малфоев — далеко не случайность. Люциус где-то очень близко. Я это чувствую. Том Реддл, чья изорванная мантия была сплошь покрыта серым, вездесущим пеплом, молча стоял у стены. Его волшебная палочка была опущена, но глаза, тёмные, но полные жизни, внимательно всматривались в окружающие тени. — Я слишком хорошо знаю таких, как он, — произнёс он тихо, его голос был похож на далёкое, болезненное эхо старых, незаживающих шрамов. — Альтер жаждет трона, но не для того, чтобы служить Волдеморту. Он видит в нас… либо возможность, либо серьёзную угрозу своему плану. Эбигейл Уильямс, чьи странные, мерцающие глаза, похожие на сами разломы в небе, неотрывно следили за Артурией, сидела в самом тёмном углу комнаты. Её тонкие пальцы нервно теребили край своего платья, ставшего серым от пепла. Она остро чувствовала леденящий душу шёпот Грааля, его могильный холод, так похожий на тень того, кого все считали Артуром Альтером. — Он не чудовище, — произнесла она едва слышно, её голос был похож на тихий шёпот ветра, что знает слишком много горьких истин. — По крайней мере, не больше, чем любой из нас. Но его сердце… оно такое же, как моё. Расколотое на мириады острых, кровоточащих осколков. Артурия сделала шаг вперёд. Её сияющие доспехи тихо звякнули, а Экскалибур, чей яркий, золотой свет отражался в осевшей на пол пыли, был подобен нерушимой, священной клятве. — Мы идём в Хогвартс, — произнесла она твёрдо и решительно. — Найдем Айрисфиль, отыщется и Грааль. Но тот, кого вы зовёте Альтером, будет неотступно следить за каждым нашим шагом. А Люциус… его метка — это несомненно ловушка. Так что будьте готовы ко всему. Гарри молча кивнул, его рука ободряюще легла на плечо Гермионы. Его тепло было как спасительный свет, что никогда не гаснет даже в самой непроглядной тьме. Гермиона крепко сжала его пальцы. Её слёзы вновь непроизвольно хлынули из глаз, но взгляд, полный ярости и отчаяния, был как нерушимая клятва, данная Драко. Жанна высоко подняла свой меч. Её взгляд, тёплый, как сама вера, был готов встретить любую тень, любое порождение Альтера. Рон и Мордред быстро переглянулись, их кривые, но такие искренние ухмылки были для них лучшим щитом. Гудако и Маш решительно шагнули ближе друг к другу, их глаза горели, как два одиноких маяка в бушующем океане. Кирицугу, Том и Эбигейл по-прежнему хранили молчание, но их взгляды, полные несгибаемой стали, затаённой боли и последней, отчаянной надежды, говорили гораздо громче и красноречивее любых слов. А где-то там, за полуразрушенными стенами этого временного убежища, в густом, удушливом пепле, тускло сияла магическая метка — серебряная, извивающаяся змея, родовой знак Малфоев. Она тихо, зловеще шептала о Люциусе, чьё разбитое горем сердце отчаянно искало своего единственного сына, Драко, в этом кромешном, безнадёжном аду.