Гарри Поттер и Святой Грааль

Лондон умирал. Это было не быстрое, милосердное угасание. Это была агония, растянутая на часы пытки. Город корчился в огне, и его предсмертный хрип — вой сирен, грохот взрывов, крики — поднимался к небу, отравляя воздух. Гарри смотрел вниз со спины дракона и видел не улицы, а вскрытые артерии, по которым вместо крови текла лава пожаров. Темза, чёрная и маслянистая, отражала багровые всполохи, превращаясь в реку Стикс, несущую души мёртвых в никуда. Небо над ними было разорвано. Багровые, пульсирующие трещины, оставленные силой Архетипа Земли и Смита, сочились неземным светом, словно само мироздание истекало кровью, оплакивая падение человечества. Воздух был густым, его можно было жевать. Он пах озоном, горелой плотью, расплавленным пластиком и тем особым, сладковатым запахом страха, который бывает только там, где смерть стала обыденностью. Дракон, чьи крылья рассекали этот ядовитый коктейль с хлёсткостью бича, нёсся сквозь апокалипсис. Он сам был частью этого кошмара — древний, измученный зверь, вырвавшийся из своей тюрьмы лишь для того, чтобы попасть в другую, ещё более страшную, раскинувшуюся от горизонта до горизонта. Его чешуя, некогда бывшая жемчужно-белой, теперь была покрыта копотью и запёкшейся кровью — его собственной и чужой. Каждый взмах его изорванных крыльев был усилием, каждый хриплый выдох — проклятием. Внизу, в этом театре смерти, разыгрывалась последняя, отчаянная сцена. Маггловские танки, неповоротливые стальные звери, изрыгали огонь, но их снаряды беспомощно отскакивали от рунических щитов гибридов, оставляя на их шкурах лишь светящиеся на мгновение узоры. Пожиратели, как чёрные осы, скользили на мётлах между небоскрёбами, и зелёные лучи Авады Кедавры без разбора били по окнам, из которых ещё пытались отстреливаться выжившие авроры и отчаянные магглы. Гарри видел, как один луч попал в вертолёт. На мгновение винтокрылая машина замерла в воздухе, а потом беззвучно, как в немом кино, взорвалась огненным шаром, и её горящие обломки, кувыркаясь, рухнули в кипящую воду Темзы. Это был мир, который они не смогли спасти. И теперь они летели над его трупом, пытаясь спасти хотя бы его сердце — Хогвартс. На спине дракона, цепляясь за костяные наросты, летели семь душ, семь осколков разбитого мира. Они были не героями, летящими навстречу славе. Они были беженцами, спасающимися от одного пожара, чтобы броситься в другой. Гарри Поттер держал Гермиону, и её хрупкость в его руках была почти невыносимой. Он чувствовал, как её тело мелко дрожит в лихорадке, как каждый болезненный, прерывистый вдох отзывается хрипом в её груди. Ожоги на её коже, оставленные магией Ключа Пустоты, всё ещё дымились, и запах палёной плоти, её плоти, смешивался с запахом горящего города, создавая тошнотворный, личный ад. Она цеплялась окровавленными пальцами за его мантию, её губы, сухие и потрескавшиеся, двигались, пытаясь сложить слова. — Меч… не теряй… — еле слышно шептала она, и Гарри не понимал, бредит ли она или передаёт ему свой последний завет, свою последнюю волю. Он прижал её к себе крепче, пытаясь согреть своим теплом, но чувствовал, как её собственное тепло уходит, утекает, как песок сквозь пальцы. Позади них Рон Уизли стонал сквозь стиснутые зубы. Он лежал, привалившись к костяному гребню, и боль была его единственной реальностью. Осколок его собственной лучевой кости торчал из предплечья, белый, как смерть, забрызганный алым. Каждый толчок, каждый взмах крыльев дракона отзывался в его руке взрывом агонии, от которого темнело в глазах. Но его уцелевшая рука мёртвой хваткой сжимала палочку. Он смотрел на далёкий, едва различимый силуэт Хогвартса, и повторял про себя, как мантру, как молитву: «Дотерпеть. Просто дотерпеть. Там помогут. Там дом». Хогвартс был единственным, что осталось. Последним бастионом в мире, сошедшем с ума. Артурия Пендрагон и Маш Кириелайт держали магические щиты по бокам дракона. Это была не героическая поза. Их лица были серыми от усталости. Щит Маш, Лорд Камелот, гудел от напряжения, впитывая случайные заклинания и раскалённые осколки, летящие снизу. По его идеальной поверхности, похожей на зеркало, расползались тонкие, как паутина, трещины. Каждый удар по щиту отзывался глухой болью в теле Маш. Артурия стояла рядом, её невидимый Экскалибур был готов отразить любую атаку, но её взгляд был прикован не к битве внизу, а к лицам Гарри, Рона и Гермионы. В её глазах, глазах короля, проигравшего своё королевство, была не ярость, а бесконечная, тяжёлая скорбь. Она снова вела своих людей в безнадёжный бой. История повторялась. Мордред сидела рядом с Роном, её доспехи, покрытые вмятинами и чёрной кровью гибридов, казались единственной твёрдой вещью в этом хаосе. — Не ной, рыжий, или я сама сломаю тебе вторую руку! — рявкнула она, но её голос был слишком напряжённым, чтобы звучать убедительно. В следующий миг обломок сбитого вертолёта, кувыркаясь и завывая, как банши, полетел прямо в них. Мордред, не раздумывая, закрыла Рона своим телом. Искорёженный, раскалённый металл с оглушительным скрежетом ударил по её наплечнику. Доспех выдержал, но удар был такой силы, что её впечатало в Рона, и тот закричал от боли в сломанной руке. — Ты мне должен, Уизли, — процедила она сквозь зубы. Но Гарри, обернувшись, заметил, что она так и не отодвинулась, продолжая прикрывать его своим телом, как живой щит. Они были сломлены. Ранены. На грани физического и духовного истощения. И впереди их ждало не спасение, а последняя битва. А над горизонтом, там, где должно было садиться солнце, висела звезда. Она не принадлежала этому небу. Неестественно яркая, неестественно холодная, она пронзала багровый дым своими белыми лучами. Грааль. Источник силы Волдеморта, его насмешка над небесами, его якорь в этой изуродованной реальности. Холодный свет звезды касался кожи Гарри, и мальчик чувствовал, будто по нему скользит лезвие скальпеля, вскрывая душу, обнажая все его страхи. — HRAK'H VORASH! DRAK'H SARKH! — голос Жанны Альтер разрезал воздух над головой дракона. «Лети, зверь! Жги врагов!» Она была единственной, кто не выглядел сломленным. Наоборот, этот хаос, этот огонь, эта агония города, казалось, питала её. Её доспехи, чёрные с серебром, впитывали багровый свет пожаров. Волосы, выбеленные тьмой, развевались на ветру, как боевое знамя. Она стояла на шее дракона, сохраняя равновесие там, где другой бы давно сорвался, и её ярость, казалось, передавалась зверю, заставляя его лететь быстрее, не обращая внимания на раны. Гарри смотрел на неё, и сердце его сжималось от странной, мучительной смеси ужаса и нежности. Он помнил, как они танцевали на Святочном балу, в другой жизни, в другом мире. Её смех тогда был живым, настоящим, немного дерзким, но тёплым. Теперь она смеялась только в бою, и этот смех был похож на скрежет стали о кость. Война взяла ту девушку и сожгла её, оставив после себя это прекрасное, яростное пламя. «Я не дам ей сгореть. Не снова». Воспоминание о будущем, которое он видел, — видение из одной из бесчисленных реальностей, что показала ему Альтаир, — вспыхнуло перед глазами: Жанна, объятая пламенем, кричащая его имя, и он, бессильный, смотрящий, как она превращается в пепел. Этот образ стал его личным крестом, его тайным кошмаром. Он не позволит ему стать реальностью. Даже если для этого придётся сгореть самому. Свет от Грааля-звезды на мгновение стал ярче, и именно в этот момент Гарри почувствовал это. Шёпот. Он не был звуком, он не шёл извне. Он родился прямо у него в голове, холодный и ясный, как треск льда. «Ты не сможешь спасти их всех, Гарри Поттер». Гарри резко обернулся, его взгляд метнулся по спутникам. Все были на пределе: Рон корчился от боли, Артурия и Маш держали щиты, Мордред прикрывала Рона. Никто, казалось, ничего не слышал. «Они слабы. Ранены. Сломаны. Они обуза. Они тянут тебя на дно». Голос был спокоен, рационален, и от этого становилось ещё страшнее. Он не пытался соблазнить тьмой. Он говорил языком логики, языком выживания. «Посмотри на неё», — шёпот указал на Мордред, которая, пользуясь суматохой, бросила жадный, тоскливый взгляд на сияющий Грааль. — «Рыцарь Предательства. Думаешь, она не предаст снова, ради власти, которую сулит Грааль? Она уже выбрала сторону. И это не твоя». Гарри мотнул головой, пытаясь отогнать ядовитые слова. «А она?» — теперь шёпот указал на Артурию. — «Король, проигравший своё королевство. Она видит в тебе лишь ещё одну проигранную битву. Она оставит тебя, как только поймёт, что дело безнадёжно». Это был не просто голос. Он проникал в самые тёмные уголки души, находил там застарелые страхи, сомнения, обиды и вытаскивал их на свет, отравляя ими настоящее. Гарри посмотрел на своих друзей, и впервые за всё время он почувствовал укол подозрения. На долю секунды ему показалось, что в глазах Мордред действительно промелькнула жадность. Что в осанке Артурии проступила усталость обречённости. Он вцепился в костяной нарост на спине дракона, его костяшки побелели. Ледяное чувство одиночества, которого он не испытывал со времён жизни в чулане, начало заполнять его. Грааль не пытался его убить. Он пытался сделать нечто худшее. Он пытался оставить его одного. Гибриды атаковали без предупреждения, вынырнув из облака дыма, как кошмары, обретшие плоть. В их облике была злая, искажённая насмешка над жизнью: крылья летучих мышей на телах рептилий, человеческие глаза, полные мёртвого, повинующегося разума, и руны, пульсировавшие на их шкурах багровым светом. Первый гибрид вцепился когтями в шею дракона. Чешуя затрещала, и тёмная кровь брызнула фонтаном. Дракон взревел от боли и унижения. — Attenuo! — выкрикнул Гарри, и его заклинание рассекло крыло твари. Но когда он поднял палочку для следующего удара, свет от Грааля-звезды коснулся его, и мир на мгновение замер. Шум битвы стих, превратившись в глухой гул. И он услышал шёпот. Это был не чужой голос. Это был его собственный. Спокойный, рациональный, безжалостный. Та его часть, которая выживала в чулане под лестницей, которая научилась не доверять никому, которая знала, что надежда — это роскошь. «Ты не сможешь спасти их всех, Гарри». Беллатриса Лестрейндж появилась из дыма, и её дикий хохот вернул реальность. — Поттер! — взвизгнула она. — Посмотрим, как горит твоя святая шлюха! Её палочка метнула алый луч Круциатуса. Жанна встретила проклятие грудью, и её тело выгнулось в дуге. Но с её губ сорвался не крик боли, а смех. Дикий, яростный, смех мученицы, для которой физическая боль — лишь эхо той, что вечно горит в её душе. — Ты, тварь, думаешь, твоя боль — это что-то новое для меня?! — прорычала Жанна, и её меч, Ла Пюсель, вспыхнул чёрным пламенем. Она рванулась в бой, упиваясь своей яростью. «Какая ярость», — прошептал его собственный, внутренний голос, усиленный Граалем. — «Она — оружие. Оружие ломается или обращается против хозяина. Ты действительно доверяешь ей свою жизнь?» Гарри стиснул зубы, пытаясь отогнать эту мысль, и выкрикнул: «Протего Хоррибилис!», усиливая щит Маш. Заклятия разбились о барьер, но Гарри видел, как по лицу Маш пробежала судорога. — Конфринго! — голос Рона был хриплым, но его заклинание было точным. Гибрид взорвался. Мордред снесла голову другому гибриду, который целился в Рона. Кровь твари брызнула ей на лицо, и она улыбнулась хищной, волчьей улыбкой. «Рыцарь Предательства», — напомнил ему его собственный страх, отражённый в зеркале Грааля. — «Её природа — предавать. Она смотрит не на Рона. Она смотрит на Грааль. Она уже выбрала, кому присягнёт на верность. И это не вы». Рон, поймав взгляд Гарри, нахмурился, не понимая, что происходит. Артурия сражалась с холодной, отстранённой эффективностью. Её Экскалибур был лучом чистого света. Но на её лице была лишь бесконечная, смертельная усталость. «Она уже проиграла эту войну в своей голове», — констатировал его внутренний циник. — «Она знает, что вы все обречены. Она просто исполняет свой долг, как и при Камланне. Она приведёт вас всех на смерть и даже не моргнёт». Гарри закричал — не от боли, а от ярости на самого себя, на эту ядовитую часть своей души, которую Грааль вытащил на свет. Он послал в Беллатрису самое мощное Оглушающее заклинание, на которое был способен, просто чтобы заглушить этот шёпот. Это был не Грааль. И даже не Оберон. Это был он сам, Гарри Поттер, напуганный мальчик, который боялся снова остаться один. Грааль лишь предоставил ему зеркало, и то, что он в нём увидел, было страшнее любого врага. Он увидел себя.

***

Пока в небе разыгрывался огненный балет смерти, внизу, на истерзанной земле, царила иная тишина. Тачи шагала через руины Гринготтса, и пепел не смел оседать на её чёрные доспехи. Она двигалась не как человек, а как идея, как воплощённый принцип. Принцип неотвратимости. Её щит, выкованный из материала, которого не знала эта вселенная, не гудел. Он пел. Низкая, вибрирующая нота, от которой у живых существ стыла кровь в жилах. Это был гимн мёртвой сестры, Маш, той версии, что погибла в огне Фуюки. Той, что молила о помощи, пока Кирицугу Эмия делал свой выбор — спасти одного мальчика, пожертвовав сотнями. Гибрид, ослеплённый яростью, неосторожно оказавшийся на её пути, был разрезан одним плавным, почти ленивым движением её клинка. Она не удостоила его взглядом. Её глаза, алые, как угли в догорающем костре, были устремлены на север. — Кирицугу, — прошептала она, и её голос был как шелест стекла по камню. — Твой след стал таким тёплым. Ты так близко. Её взгляд поднялся к небу, где дракон, как раненая комета, нёсся сквозь багровый дым. Она видела их — Поттера, Авенджера, Короля Рыцарей. Игрушки, пешки в чужой игре. Они её не интересовали. — Эмия — мой, — сказала она пустоте. — Грааль — потом. Она продолжила свой путь, и клинок в её руке оставлял на пепле тонкую, кровавую черту. Гибриды, почуявшие её ауру, — ауру существа, которое уже умерло и потому не боялось смерти, — выли от первобытного ужаса и расступались, освобождая ей дорогу. Даже эти создания, лишённые разума, чувствовали в ней не просто угрозу. Они чувствовали в ней Конец. Высоко над ней Гарри, отбиваясь от очередного Пожирателя, внезапно почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Такой сильный, что он едва не выронил палочку. Это было не похоже на шёпот Грааля. Это было что-то другое. Древнее. Окончательное. Словно сама Смерть прошла внизу и посмотрела на него. Он оглянулся, пытаясь разглядеть источник этого ощущения сквозь дым и пламя, но увидел лишь хаос. — Эта звезда… что-то не так, — пробормотал он, списывая всё на Грааль, но сомнение уже пустило корни. Эти ощущения исходили не от звезды. Их источником была Тачи. И её щит пел похоронный марш по этому миру. Марш, который скоро должны были услышать все. Хогвартс был далёким, почти нереальным видением на горизонте. Призрачный силуэт, тонущий в багровом мареве войны. Он был не целью. Он был мечтой. Недостижимой, как звёзды. Дракон умирал в полёте. Они чувствовали это. Чувствовали, как слабеют взмахи его изорванных крыльев, как прерывистым и хриплым становится его дыхание. Кровь, густая и тёмная, больше не хлестала из ран — она медленно сочилась, оставляя в небе багровый след. Он отдал всё, что у него было, — ярость, силу, жизнь — ради одного-единственного рывка к свободе. Но свобода оказалась слишком далеко. — Он не дотянет, — тихо сказала Артурия, и её голос был констатацией факта, а не паническим криком. — Он падает. И действительно, они начали терять высоту. Медленно, но неотвратимо, как подбитый самолёт, идущий в свой последний штопор. Внизу проносились тёмные, безлюдные пейзажи Северной Англии — вересковые пустоши, чёрные силуэты холмов, редкие, потухшие огни ферм. Мир спал, не зная, что над ним, в истекающем кровью небе, умирает последняя надежда. Беллатриса и её свора отступили, но гибриды, самые стойкие и безжалостные, продолжали преследование. Они летели за ними молчаливой, тёмной стаей, как воплощённая судьба, зная, что их добыча обречена. — VORASH! Вниз! — крикнула Жанна, её голос был сорван. Она больше не приказывала. Она молила. — Садись, зверь! Прошу тебя! Дракон издал последний, протяжный стон. Это был не рёв, а тихий, скорбный плач. Он попытался расправить крылья для планирования, но мышцы, перебитые заклятиями и когтями, отказали. Он рухнул камнем. — Держитесь! — крикнул Гарри, пытаясь одновременно удержать Гермиону и вцепиться в костяной нарост. Мир превратился в смазанный вихрь тьмы и ветра. Их швыряло из стороны в сторону. Рон закричал, когда его сломанная рука ударилась о спину дракона. Маш и Артурия создали вокруг группы кокон из щитов, но удар о землю был неминуем. Он был похож на конец света. Дракон врезался в склон холма с такой силой, что земля содрогнулась. Деревья, стоявшие на его пути, ломались, как спички. Камни и земля взлетели в воздух. Грохот падения эхом прокатился по спящим долинам. А потом наступила тишина. Оглушающая, мёртвая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих на шкуре дракона проклятий и тихим, жалобным воем ветра. Гарри открыл глаза. Он лежал на земле, в нескольких метрах от гигантской туши. Щит Артурии и Маш спас их от прямого удара, но инерция швырнула их, как тряпичных кукол. Всё тело болело. Он попытался вдохнуть, и рёбра пронзила острая боль. Он поднял голову. Гермиона лежала рядом, без сознания, но она дышала. Меч Гриффиндора отлетел в сторону, его рубины тускло мерцали в лунном свете. Рон лежал чуть поодаль, его лицо было искажено болью, но он был жив. Мордред, отброшенная вместе с ним, уже пыталась подняться, её доспехи были помяты ещё сильнее. Артурия и Маш стояли над ними, их щиты исчезли, они тяжело дышали, но были целы. Жанна лежала у головы мёртвого дракона. Она медленно поднялась, её лицо было покрыто кровью зверя. Она положила руку на его огромный, остывающий глаз и что-то прошептала на драконьем языке. Прощание. Благодарность. Они выжили. Но они были в ловушке. Где-то в темноте, на вершине соседнего холма, раздался вой. Не волчий. Другой. Голодный. Гибриды. Они видели, где они упали. И они шли за ними. Гарри посмотрел на своих друзей — раненых, измученных, почти сломленных. Он посмотрел на тёмные, враждебные холмы вокруг. А потом поднял взгляд к небу, где всё ещё висела холодная, безразличная звезда Грааля. И шёпот в его голове вернулся, на этот раз тихий, почти сочувствующий. «Ты не сможешь их защитить. Не здесь. Не сейчас. Но ты можешь спасти себя. Беги, Гарри Поттер. Оставь их. И ты, возможно, доживёшь до утра». Гарри стиснул зубы, поднялся на ноги, превозмогая боль, и подобрал меч. — Никто, — прохрипел он, обращаясь не к шёпоту, а к своим друзьям, которые смотрели на него с отчаянием и надеждой. — Никто больше не умрёт этой ночью. Вой гибридов стал ближе. Он нёсся по вересковым пустошам, множась эхом среди холмов. Это был не просто звук. Это был таймер, отсчитывающий последние минуты их жизни. — Они окружают нас, — тихо сказала Артурия, её взгляд, натренированный годами сражений, сканировал тёмные склоны. — Их много. И они не торопятся. Они загоняют нас, как стаю волков. Гарри стоял, опираясь на меч Гриффиндора, воткнутый в землю. Боль в рёбрах была острой, но она помогала сосредоточиться. — Мы не можем здесь сражаться, — сказал он. — Рон и Гермиона… они не выдержат. Гермиона лежала на плаще, который постелила для неё Мордред. Она всё ещё была без сознания, её дыхание было поверхностным. Рон сидел рядом, привалившись к телу мёртвого дракона. Его лицо было серым от боли, но он упрямо держал в руке палочку. — Аппарация, — голос Рона был хриплым, сдавленным. — Групповая. Это единственный выход. — Ты с ума сошёл? — Мордред, стоявшая на страже, резко обернулась. — Посмотри на неё! И на себя! При групповой аппарации в таком состоянии вас расщепит к чертям собачьим! — А если мы останемся, нас разорвут на куски гибриды, — прохрипел Рон, повторяя слова Гермионы из другой, казалось, вечности. — Выбор невелик. — Есть другой способ, — внезапно сказала Артурия. — Портключ. Все посмотрели на неё. — Для этого нужно разрешение Министерства, — возразил Гарри. — А то, что от него осталось… — Правила созданы для мирного времени, мистер Поттер, — её голос был спокоен, но твёрд. — Сейчас война. И заклинание «Портус» всё ещё работает. Проблема в другом. Создание несанкционированного портключа, особенно на такое большое расстояние и для такой большой группы, требует колоссальной магической мощи и концентрации. Малейшая ошибка в визуализации пункта назначения, малейший всплеск энергии — и он либо не сработает, либо выбросит нас где-нибудь над Северным морем. Или, что хуже, прямо в скалу. Она посмотрела на Гермиону, которая была их лучшим специалистом по сложным чарам. Но Гермиона была без сознания. — Я смогу, — сказал Гарри. Он знал, что должен. — Ты один не справишься, — возразила Артурия. — Тебе не хватит ни сил, ни концентрации, особенно после битвы. Нужна поддержка. — Моей силы хватит, — раздался резкий голос Жанны Альтер. Она подошла к ним, её жёлтые глаза горели решимостью. — Я стану источником энергии. Ты, Поттер, будешь фокусом. Твоя связь с Хогвартсом — наш единственный навигатор. Это был отчаянный, безумный план. Использовать необузданную, хаотичную мощь Слуги класса Авенджер для создания тончайшего магического артефакта. Это было всё равно что пытаться вдеть нитку в иголку с помощью кувалды. — Это может убить тебя, — тихо сказала Артурия, глядя на Гарри. — Обратная связь от её энергии… она может просто сжечь твой магический канал. — У нас нет времени на споры, — сказал Гарри, поднимая палочку. Он подошёл к мечу Гриффиндора. Любой предмет мог стать портключом, но этот… этот казался правильным. Он был символом дома. Их единственным маяком в этой тьме. — Тогда нужно торопиться, — Жанна встала за его спиной, положив свои руки, облачённые в латные перчатки, ему на плечи. Гарри почувствовал, как по его телу пробежала волна ледяного огня. Её сила была пугающей, почти невыносимой. — Артурия, Маш, вы будете внешним контуром, — скомандовал он, его голос дрожал от напряжения. — Стабилизируйте пространство вокруг нас. Не дайте магии взорваться. Тесла! — Я могу создать поле, которое скроет наш магический всплеск от гибридов! — тут же отозвался изобретатель. — Это даст нам несколько лишних минут! — Делай! — крикнул Гарри. Тесла поднял руки, и воздух вокруг них замерцал, искажаясь, как от жары. — Мордред! Рон! Вы наша последняя линия обороны! — крикнул Гарри. — Если они прорвутся, вы должны… — Мы знаем, что делать, — отрезала Мордред, и в её руке появился Кларент, засветившись багровым. Рон, шатаясь, встал рядом с ней, его палочка была направлена во тьму. Гарри закрыл глаза, сосредоточившись. Он представил Хогвартс. Не горящий, не в руинах. А таким, каким он его помнил. Большой зал. Башню Гриффиндора. Озеро. Он вложил в этот образ всю свою любовь, всю свою тоску по дому. — Сейчас, Жанна! — выдохнул он. Он почувствовал, как её сила хлынула в него. Это было похоже на удар молнии. Мир взорвался болью и белым светом. Он закричал, чувствуя, как его тело начинает рвать на части. Он навёл палочку на меч и выкрикнул, вкладывая в слово всю свою волю, всю боль, всю надежду: — Портус! Вой гибридов стал громче, яростнее. Они почуяли магию. Они почуяли, что их добыча пытается ускользнуть. И они бросились в атаку. В тот момент, когда Гарри выкрикнул «Портус!» и они все вместе схватились за получившийся портключ, мир умер. Не было привычного рывка за пупок. Не было головокружительного вихря цветов. Было… ничто. Сначала исчез звук. Вой гибридов, крики, треск магии — всё это схлопнулось в одну точку и замолчало. Потом исчез свет. Тьма, в которой они находились, показалась бы ослепительным солнцем по сравнению с этой абсолютной, первобытной пустотой. Исчезло ощущение собственного тела. Гарри больше не чувствовал боли в рёбрах, не чувствовал рукоять палочки в руке, не чувствовал ледяного огня Жанны на своих плечах. Он стал точкой сознания, запертой в бесконечном вакууме. А потом начался поворот. Это не было движением в пространстве. Это было движение самого пространства сквозь них. Он почувствовал, как реальность, которую он знал — трёхмерная, логичная, подчиняющаяся законам физики и магии, — начала разворачиваться, как сложный оригами, обнажая свои внутренние, невидимые грани. Он увидел цвета, у которых не было названий. Услышал звуки, похожие на геометрию. Он почувствовал время не как реку, а как застывшее, кристаллическое озеро, в котором одновременно отражались его рождение, его смерть и миллиарды не случившихся жизней. Их всех, всю группу, сжало в одну сингулярность, в одну точку боли и сознания. Он чувствовал не только свой страх, но и агонию Рона, холодную решимость Артурии, тёмную ярость Жанны, выстраданную любовь Гермионы к Драко. Их души сплелись, их воспоминания перемешались. Их индивидуальности стирались, растворяясь в этом многомерном котле. На одно бесконечное, разрывающее душу мгновение, Гарри перестал быть собой. Он стал Роном, и его лёгкие горели не от нехватки воздуха, а от смрада смерти в запечатанном трамвае, и единственной мыслью была не надежда, а отчаянная молитва, чтобы она пришла. Он стал Мордред, и холод рукояти Кларента обжигал ладонь, пока кровь её отца-короля капала с лезвия на землю Камланна, а в груди вместо сердца была дыра, в которую выл ветер поражения. Он стал Артурией, и тяжесть Экскалибура, вырванного из камня, была не тяжестью власти, а тяжестью короны из слёз и долга, надетой на голову ребёнка, которому больше никогда не суждено было смеяться. Он стал Жанной, и огонь костра в Руане пожирал не плоть, а веру, превращая молитвы в проклятия, а любовь к Богу — в бесконечную, чёрную ненависть к людям, предавшим Его. Но видения не ограничивались теми, кто был рядом. Портал, усиленный силой Грааля, прорвал ткань не только пространства, но и судьбы. Он стал Люциусом, стоящим на коленях на холодном полу поместья Малфоев, и его слёзы капали на безжизненное лицо Нарциссы, а её последние слова — «Спаси… нашего… сына…» — звучали в его ушах, как приговор. Он стал Кирицугу на борту моторной лодки, и солёные брызги на его лице смешивались со слезами, пока он смотрел, как в небе расцветает огненный цветок взорванного авиалайнера, и шептал в пустоту слова, которые никогда не услышит его приёмная мать: «Я хотел спасти всех…» Он даже на миг стал Гудако в горящих коридорах Халдеи, задыхающейся от дыма и бегущей в никуда, с одной лишь отчаянной верой в то, что её друзья, её Слуги, успеют прийти. Это была не просто боль. Это был океан боли, в который его окунули с головой. Он захлебнулся чужими страданиями, чужими потерями, чужими последними вздохами. Он познал суть этой войны не как солдат, а как каждая её жертва, одновременно. А потом начался взрыв. Сингулярность, в которую их сжало, взорвалась, выбрасывая их обратно в реальность. Но они возвращались не так, как уходили. Они возвращались по частям. Сначала вернулся звук — оглушительный, белый шум, похожий на крик новорождённой вселенной. Потом — свет, который резал глаза, заставляя их слезиться. И, наконец, — тело. Боль вернулась тысячекратно усиленной. Гарри почувствовал, как его кости, мышцы, нервы скручиваются и встают на место с тошнотворным, влажным хрустом. Он рухнул на что-то твёрдое и холодное, и его вырвало. Он задыхался, пытаясь вдохнуть воздух, который казался густым и обжигающим, как кислота. Мир медленно прояснялся. Они лежали на каменном полу, в каком-то тёмном, холодном месте. Не было ни вересковых пустошей, ни воя гибридов. Только тишина, гул в ушах и запах озона и старой магии. Гарри с трудом поднял голову. Рядом, в нескольких футах, лежали остальные, такие же разбитые и дезориентированные. Рон стонал, его лицо было зелёным. Гермиона, к счастью, всё ещё была без сознания. Мордред сидела, уперевшись руками в пол, и её тошнило прямо в шлем, который она успела снять. Артурия и Маш лежали неподвижно, но они дышали. Только Жанна стояла. Она шаталась, опираясь на свой меч, её доспехи дымились, а из носа тонкой струйкой текла кровь. Но она стояла. — Все… — прохрипел Гарри. — Все живы? — Живы, — ответила Жанна, её голос был глухим. — Но… что-то не так. Гарри обвёл взглядом помещение. Это был не Хогвартс. Стены были из грубого, чёрного камня. Воздух был слишком холодным. И пахло… пахло пылью веков. И смертью. Он посмотрел на меч Гриффиндора, который лежал рядом с ним. Портключ сработал. Но он был повреждён. Рубины на эфесе потускнели, а на лезвии появилась сеть тонких, тёмных трещин, словно от чудовищного напряжения. — Где мы? — спросил Рон, сплёвывая желчь. Никто не ответил. Они не знали. Портал, созданный на грани их возможностей, подпитываемый хаотичной силой Авенджера, не просто перенёс их. Он выбросил их. Куда-то. В какое-то забытое, тёмное место, которое лишь отдалённо напоминало их цель. Они спаслись от гибридов. Но, возможно, попали в ловушку ещё страшнее. Мир медленно прояснялся сквозь пелену боли и тошноты. Они лежали на каменном полу, в каком-то тёмном, холодном, пахнущем сыростью и забвением месте. Не было ни вересковых пустошей, ни воя гибридов. Только оглушающая, гулкая тишина, нарушаемая их собственным сбивчивым дыханием и гулом в ушах. — Все… — прохрипел Гарри. — Все живы? — Живы, — ответила Жанна, её голос был глухим. Она стояла, шатаясь, опираясь на свой чёрный меч. Из носа у неё тонкой струйкой текла кровь. — Но… что-то не так. Гарри с трудом сел. Его тело было как один большой синяк. Рядом Рон стонал, держась за сломанную руку. Гермиона, к счастью, всё ещё была без сознания — это было милосердием. — Где мы? — спросила Мордред, поднимаясь на ноги. Её всегдашняя дерзость сменилась настороженностью. Артурия уже стояла у высокого, заколоченного досками окна, пытаясь разглядеть что-то сквозь щели. — Не Хогвартс, — сказала она. — Но… близко. Я чувствую его. Как далёкое, едва тёплое эхо. Гарри посмотрел на меч Гриффиндора, который лежал рядом с ним. Портключ сработал, но был повреждён. Рубины на эфесе потускнели, а на лезвии появилась сеть тонких, тёмных трещин. — Портал был нестабильным, — пробормотала пришедшая в себя Гермиона, и её голос был слаб, но ум уже работал. — Энергия Жанны… она слишком хаотична для такой точной магии. Мы промахнулись. Они находились в большом, круглом зале старой, заброшенной башни. Каменная кладка была покрыта мхом, а в воздухе висела пыль веков. Судя по архитектуре, это была одна из древних сторожевых башен, построенных ещё до основания Хогсмида. — Мы должны уходить, — сказал Гарри. — Если мы чувствуем Хогвартс, то и они… они почувствуют наш след. — Не сейчас, — возразила Артурия. — Рон и Гермиона слишком слабы. А ты и остальные истощены. Выдвигаться сейчас, ночью, в таком состоянии — самоубийство. Нам нужно отдохнуть. Хотя бы пару часов. Она была права. Гарри посмотрел на своих друзей. Рон почти терял сознание от боли. Гермиона дрожала в лихорадке. Даже Слуги выглядели уставшими — их астральные тела потратили слишком много энергии. — Хорошо, — согласился он. — Отдыхаем до рассвета. Мордред, Маш — вы в первом дозоре. Они расположились в относительно чистом углу зала. Артурия, используя базовые целительные чары, наложила шину на руку Рона. Это не исцелило перелом, но хотя бы сняло адскую боль. Гарри, используя остатки зелий из своей сумки, обработал ожоги Гермионы. Она спала, но её сон был беспокойным, она что-то бормотала о Драко и разбитом глобусе. Атмосфера была гнетущей. Они выжили, но облегчения не было. Они были одни, раненые, в самом сердце вражеской территории. Гарри сел у стены, положив рядом меч Гриффиндора. Он чувствовал его — меч был не просто повреждён, он был… ослаблен. Словно часть его древней магии была выжжена при создании портала. Жанна села рядом с ним, сняв свой шлем. В тусклом свете её бледное лицо казалось почти неземным. — Ты винишь меня, — сказала она, это был не вопрос, а утверждение. — Нет, — ответил Гарри, и это была правда. — Ты спасла нас. Мы все это знаем. — Но мы промахнулись, — она упрямо смотрела на свои руки в латных перчатках. — Моя сила… она создана для разрушения, а не для созидания. Я всё порчу. В её голосе прозвучала такая глубокая, застарелая боль, что Гарри на миг забыл о собственной усталости. — Ты не всё портишь, — сказал он тихо, и, повинуясь внезапному порыву, накрыл её руку своей. Её перчатка была холодной, как лёд, но под ней он почувствовал тепло. — Ты держишь меня, когда я готов упасть. Она резко вскинула на него свои жёлтые, кошачьи глаза. В них плескалось удивление и что-то ещё, чему она боялась дать имя. Она хотела что-то сказать, что-то резкое, саркастичное, но слова застряли в горле. Она лишь кивнула и не убрала свою руку. Так они и сидели в тишине, двое сломленных войной людей, находящих утешение в простом прикосновении, пока их друзья спали беспокойным сном, а за стенами старой башни сгущалась тьма. Они ещё не знали, что их короткая передышка была иллюзией. Что Пожиратели, потеряв их след в небе, уже начали прочёсывать местность с помощью тёмных ритуалов. И что одна, самая страшная охотница, ведомая не приказом, а личной местью, уже чувствовала их. Тачи, чей щит пел таинственный мрачный гимн, шла по их следу, и её шаги были беззвучны, как сама смерть. Рассвет пришёл не с солнцем, а с серым, безжизненным светом, который едва пробивался сквозь заколоченные окна. Он принёс с собой холод, который проникал под мантии, забирался под кожу и оседал инеем на душах. Гермиона проснулась первой. Боль от ожогов притупилась, сменившись тупой, ноющей болью. Она села, оглядываясь. Гарри и Жанна так и сидели у стены, их руки соприкасались. Они не спали, а скорее находились в каком-то забытьи, поддерживая друг друга своим присутствием. Рон, к её удивлению, тоже не спал. Он сидел, прислонившись к стене, его лицо было бледным, но взгляд — ясным и твёрдым. Мордред дремала у его ног, положив голову ему на колени, как верный, хоть и очень колючий, пёс. — Как ты? — прошептала Гермиона, обращаясь к Рону. — Жить буду, — хрипло ответил он. — Рука болит, как будто её жевал гиппогриф. А ты? — Так же, — она слабо улыбнулась. Их разбудила Артурия. Она вернулась с разведки, бесшумная, как тень. — Лес вокруг чист. Пока что, — доложила она. — Но на севере я видела дым. Похоже на патруль Пожирателей. У нас есть несколько часов, не больше. Нужно было двигаться. Но перед этим… — Мы должны поесть, — сказал Гарри, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо. Он поднялся, разминая затёкшие мышцы. — Все. Никто не спорил. Это было не предложение, а приказ. Приказ человека, который принял на себя ответственность за всех них. Еды у них было немного. Несколько мятых пирогов, которые Молли сунула им в сумку, пара яблок, фляга с водой. Но в центре зала, используя несколько сухих досок, которые нашлись в углу, Тесла, с присущим ему гением, развёл маленький, почти бездымный костёр. Он не горел — он пульсировал тёплым, голубоватым светом, согревая их озябшие тела. Они сели вокруг этого призрачного огня. Это было похоже на сюрреалистическую пародию на ужин в Большом зале. Семь воинов и два мага, запертые в древней башне, делящие последние крохи еды. Молчание было тяжёлым. Каждый думал о своём. Гермиона смотрела на свои руки, на шрамы, и думала о Драко. Жив ли он? Увидит ли она его снова? Рон смотрел на Мордред, которая, проснувшись, с волчьим аппетитом уплетала свою долю пирога, и думал о том, как странно переплелись их судьбы. Артурия смотрела в огонь, и в её глазах отражались пожары Камланна. — Когда я был маленьким, — вдруг сказал Гарри, нарушая тишину, и все вздрогнули, — Дурсли иногда забывали меня покормить. Ну, или «забывали». Я лежал в чулане и мечтал о пире. О жареной курице, картошке, тыквенном пироге. Обо всём, что было у Дадли. Он откусил кусок яблока. — Забавно, — продолжил он. — Сейчас у меня есть этот огрызок яблока и кусок пирога. И это… это самый вкусный пир в моей жизни. Потому что я делю его с вами. Он обвёл всех взглядом. — Я не знаю, что нас ждёт там, — он кивнул в сторону заколоченного окна. — В Хогсмиде, в Хогвартсе. Возможно, мы все умрём сегодня. Или завтра. Он посмотрел на Жанну, и их взгляды встретились. — Но сегодня… сегодня мы вместе. И пока мы вместе, мы не проиграли. Он поднял свой кусок пирога, как будто это был кубок с вином. — Так что ешьте, — сказал он, и в его голосе прозвучали стальные нотки, нотки лидера, короля, которым он никогда не хотел быть, но которым стал. — Ешьте досыта. Потому что, вполне возможно, ужинать мы сегодня будем в Аду. Мордред, услышав это, расхохоталась. Громко, дерзко, как и всегда. — В Аду? — сказала она, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Отлично! Я всегда хотела посмотреть, так ли там жарко, как говорят. А ты, рыжий? Готов к ужину? Рон, несмотря на боль, усмехнулся. — Только если в меню будет жареная курица. Напряжение спало. На мгновение, всего на одно драгоценное мгновение, они снова стали почти теми, кем были раньше. Подростками, друзьями, семьёй. Они шутили, ели, и этот маленький костёр в центре разрушенной башни казался самым безопасным местом во вселенной. Гермиона смотрела на них, и её сердце наполнилось щемящей нежностью. Она видела Гарри, несущего свой крест с достоинством, о котором и не подозревал. Видела Рона, нашедшего в себе мужество, которое не уступало мужеству любого гриффиндорца. Видела Мордред, которая за своей жестокостью прятала отчаянную потребность в преданности. Видела Артурию, вечного короля, и Жанну, падшего ангела. — Я тоже кое-что помню, — тихо сказала Гудако, глядя в огонь. Она сидела, обняв колени, и её рыжие волосы казались языками пламени. — Когда Халдея… пала, и мы остались одни с Маш, еды почти не было. Только аварийные рационы. Безвкусные, как картон. Но Романи… доктор Романи… он всегда умудрялся найти где-то пакетик чая или плитку шоколада. Он говорил, что человек может выжить без еды, но не может выжить без маленьких радостей. Без напоминания о том, что жизнь — это не только борьба. Маш, сидевшая рядом с ней, кивнула, и её сиреневые глаза наполнились теплом. — Это правда. Вкус того шоколада… я до сих пор помню. Иногда мне кажется, что именно он, а не сила Галахада, давал мне силы держать щит. — Детали, — произнёс Никола Тесла, который до этого молча наблюдал за огнём, словно изучая его физику. — Именно детали отличают жизнь от простого существования. Симфония, которую вы слышите. Картина, которая заставляет ваше сердце биться чаще. Вкус хорошо приготовленного стейка. Человечество — это не просто вид. Это совокупность его величайших творений и мельчайших удовольствий. И именно за это стоит бороться. Не за выживание вида. А за право слушать Моцарта и пить хороший кофе. Его слова, сказанные с лёгким акцентом и научной точностью, прозвучали как манифест. — Кофе… — мечтательно протянул Рон. — Сейчас бы чашечку от мадам Розмерты. — Сначала разберёмся с Пожирателями, потом будет тебе кофе, рыжий, — фыркнула Мордред, но в её голосе не было злости. Кирицугу Эмия, сидевший в тени, в стороне от всех, нарушил своё долгое молчание. Его голос был как шелест сухого листа. — Радость — это слабость, — сказал он, и все посмотрели на него. — Она делает тебя уязвимым. Заставляет цепляться за то, что ты неизбежно потеряешь. Единственный способ победить в войне — это выжечь в себе всё, кроме цели. Стать машиной. Инструментом. — Вы действительно в это верите? — мягко спросила Артурия, не отрывая взгляда от огня. — Или просто повторяете то, что говорили себе всю жизнь, чтобы заглушить боль? Кирицугу медленно поднял на неё свои пустые глаза. В них на мгновение промелькнуло что-то — отражение взорванного лайнера, лицо женщины, которую он любил и убил — а потом снова стала пустота. — Боль — это тоже деталь, — сказал он. — Просто ещё одна переменная в уравнении. — Нет, — возразила Жанна Альтер, и все удивлённо посмотрели на неё. Она редко участвовала в таких разговорах. — Боль — это не переменная. Это топливо. Она посмотрела на Гарри. — Они забрали у меня всё. Веру. Надежду. Даже моё собственное имя. Оставили только боль и ненависть. И я взяла это. И сделала из этого своё оружие. Они думали, что сожгли меня. Но они лишь разожгли костёр, который теперь сожжёт их самих. Она сжала кулак. — Так что нет, Убийца Магов. Не нужно ничего в себе выжигать. Нужно взять то самое худшее, что в тебе есть, — твою боль, твою ярость, твоё отчаяние, — и направить это на врага. Превратить свой личный ад в его могилу. В подвале снова воцарилась тишина. Но теперь она была наполнена невысказанными историями, трагедиями, философиями выживания. Каждый из них нашёл свой способ идти через эту долгую, кровавую прогулку. Кто-то цеплялся за маленькие радости. Кто-то — за цель. Кто-то — за боль. Гермиона смотрела на них всех, и её сердце наполнялось щемящей нежностью и гордостью. Они были сломлены. Искалечены. Каждый по-своему безумен. Но они были живы. И они были вместе. Она знала, что Гарри прав. Возможно, это их последний ужин. Но это был их ужин. И они встретят то, что их ждёт, не как жертвы. А как созвездие разбитых, но всё ещё горящих звёзд. И как воины. Вместе. Единым фронтом.

***

Костёр погас, и вместе с ним ушло последнее тепло. Подвал снова погрузился в холодную, сырую тьму. Пир закончился. Пришло время идти. Они выходили из башни по одному, бесшумно, как призраки. Артурия и Мордред — впереди, их мечи были наготове, глаза сканировали каждый куст, каждую тень. За ними — Гарри, поддерживающий ослабевшую Гермиону. Рон, стиснув зубы от боли, шёл сам, но его рука лежала на плече Маш, которая двигалась рядом, её щит был невидимым, но ощущаемым барьером. Жанна, Гудако и Тесла замыкали процессию, прикрывая тыл. Мир за пределами башни встретил их молчанием. Лес, тёмный и древний, стоял стеной, его голые, чёрные ветви переплетались на фоне серого, предрассветного неба, как пальцы скелета. Воздух был морозным, неподвижным, и каждый их выдох превращался в облачко пара, которое тут же таяло в зловещей тишине. Не было слышно ни воя гибридов, ни криков Пожирателей. Ничего. Только хруст мёрзлой земли под их ногами. И эта тишина была страшнее любого крика. Они стояли на склоне холма, и перед ними, в низине, укутанная туманом, лежала их первая цель — деревня Хогсмид. Она казалась спящей, мирной, но они знали, что это иллюзия. Они знали, что каждый тёмный проулок, каждая заколоченная витрина могут скрывать смерть. — Они ждут, — прошептал Рон, и его слова повисли в морозном воздухе. — Они знают, что мы придём. — Знают, — согласился Гарри. — Но они не знают, когда и как. В этом наше единственное преимущество. Он посмотрел на своих друзей. Их лица в сером свете казались вырезанными из камня. Уставшие, измученные, но не сломленные. Последний пир, последние слова, сказанные у огня, сплотили их, превратив из отряда выживших в единый организм. Они начали спуск. Медленно, осторожно, ступая след в след. Долгая, кровавая прогулка в сердце вражеской территории только начиналась. Когда они спустились с холма и вошли в предлесье, туман немного рассеялся, и небо над ними стало чище. И они увидели её. Звезда. Она висела прямо над далёким, едва различимым силуэтом Хогвартса. Она не мерцала, как другие звёзды. Она горела ровным, холодным, белым светом, который, казалось, высасывал тепло из самого воздуха. Это было не небесное тело. Это был шрам на лице ночи. Они остановились, как один, завороженные и напуганные этим зрелищем. — Грааль, — выдохнула Гермиона, опираясь на Гарри. — Его сила так велика, что она искажает само пространство. Он стал видимым даже для магглов. — Это не просто звезда, — сказал Тесла, и его голос, обычно такой уверенный, был полон благоговейного ужаса. Он смотрел на небо не как маг, а как учёный, видящий невозможное. — Это… сингулярность. Точка, где законы физики перестают работать. Концентрация энергии, способная либо создать новую вселенную, либо уничтожить эту. — Это маяк, — прорычала Жанна Альтер, и в её жёлтых глазах отразился холодный свет звезды. — Он зовёт. Зовёт не только нас. Он зовёт всё. Каждого, кто жаждет власти. Каждого, кто потерял надежду. Каждого монстра, что прячется во тьме. Он обещает им исполнение желаний. — Это суд, — тихо сказала Артурия, и её голос был как шелест осенних листьев. — Когда я искала Грааль, я верила, что он принесёт спасение моему королевству. Но я ошибалась. Он не спасает. Он лишь взвешивает души. И тех, в ком есть тьма, он наделяет силой, чтобы эта тьма пожрала всё. Мордред молчала, но её взгляд был прикован к звезде. В её глазах Гарри увидел нечто, что напугало его больше всего. Не жадность. Не зависть. А узнавание. Словно она видела в этом холодном свете отражение своей собственной, неутолимой жажды признания, которая когда-то сожгла Камелот. — Это… — начал Рон, но запнулся, не находя слов. Он просто смотрел, и в его глазах, глазах шахматиста, видевшего наперёд, плескался первобытный ужас. Гарри тоже смотрел на звезду. И он не слышал шёпота. Теперь он не был нужен. Он чувствовал зов Грааля напрямую, как физическое притяжение. Он обещал ему всё. Покой для Гермионы. Исцеление для Рона. Искупление для Жанны. Мир для Артурии. Он обещал вернуть его родителей. Он обещал стереть все ошибки, всю боль, все шрамы. Нужно было лишь протянуть руку. Нужно было лишь пожелать. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Это была не звезда. Это была Полынь-звезда из Откровения, упавшая с неба, чтобы отравить воды и души людей. И она звала его по имени. Они стояли на опушке леса, застыв под взглядом ледяной звезды. Мир, казалось, затаил дыхание. Даже ветер стих. Всё ждало. Ждало их решения. Грааль обещал спасение. Но цена этого спасения была молчаливо выгравирована на его холодном свете — отказ от свободы, от борьбы, от самого права быть человеком со всеми его ошибками и шрамами. Стать марионеткой в руках силы, которая обещает всё, но забирает душу. — Мы не можем идти на Хогсмид, — вдруг сказал Гарри, и его голос в этой звенящей тишине прозвучал как приговор. Все обернулись к нему. — Что? — Рон посмотрел на него с недоумением. — Но это единственный путь! — Нет, — Гарри покачал головой, не отрывая взгляда от звезды. — Именно этого они и ждут. Они знают, что мы пойдём туда. Там засада. Ловушка внутри ловушки. Они следят за деревней. Любой, кто попытается им помочь, будет схвачен. — Но куда нам тогда идти? — спросила Гермиона, её голос был слаб. — Вокруг вражеская территория. Гарри повернулся и посмотрел вглубь леса. Туда, где тьма была густой, непроглядной, где голые деревья стояли, как стражи на пути в преисподнюю. — Туда, — сказал он. — Через Запретный Лес. В повисшей тишине его слова прозвучали как безумие. Запретный Лес был опасен даже в мирное время. Сейчас, когда он кишел акромантулами, кентаврами, обозлёнными на волшебников, и, скорее всего, патрулями Пожирателей, идти туда было равносильно самоубийству. — Ты серьёзно? — спросила Мордред, и в её голосе впервые не было насмешки, а лишь чистое, незамутнённое изумление. — Даже я не настолько сумасшедшая. — Они никогда не будут искать нас там, — твёрдо сказал Гарри. — Они будут ждать нас на дороге, в деревне. Они будут ждать, что мы выберем путь света. А мы… мы пойдём путём тьмы. Он посмотрел на каждого из них. На Рона, чей страх перед пауками был почти легендарным. На Гермиону, которая всегда верила в правила и логику. На Артурию, короля света, которую он вёл в самое сердце мрака. Это было не просто тактическое решение. Это был выбор. Отказ от лёгкого пути, от призрачной надежды на помощь. Принятие того, что спасение придётся вырывать у этого мира с кровью, в темноте, в одиночестве. — Я не заставляю вас, — сказал он. — Но я иду. Он не стал ждать ответа. Он просто повернулся и сделал первый шаг в лес, под сень чёрных, когтистых ветвей. Жанна Альтер, не раздумывая, шагнула за ним. Её место было рядом с ним, куда бы он ни шёл. Мгновение остальные колебались. А потом Рон, глубоко вздохнув и бросив испуганный взгляд в чащу, сделал шаг. За ним, поддерживая друг друга, двинулись Артурия и Маш. Мордред, что-то проворчав про «сумасшедших гриффиндорцев», пошла следом. Тесла и Гудако замыкали шествие. Последней, прежде чем шагнуть во тьму, Гермиона обернулась и ещё раз посмотрела на холодную, манящую звезду Грааля. Она больше не боялась её. Они выбрали свой путь. Долгая, кровавая прогулка в сердце зимы продолжалась. И никто из них не знал, кто выйдет из этого леса живым. Они сделали первый шаг во тьму, и лес принял их, сомкнув за их спинами свои чёрные, когтистые ветви. Но тишина, которая встретила их на опушке, была обманчива. Пройдя вглубь, они начали слышать его. Звук. Это был не вой гибридов и не треск магии. Это был низкий, вибрирующий гул, от которого, казалось, дрожала сама земля. И поверх этого гула — высокий, визжащий, разрывающий нервы вой, похожий на крик тысяч пытаемых душ. — Что это? — прошептал Рон, его голос дрожал. Его детский страх перед пауками был ничем по сравнению с этим первобытным, непонятным ужасом. Они двинулись вперёд, осторожно, ступая по ковру из мёртвых листьев, и гул становился всё громче. К запаху дыма и палёного мяса, который они почувствовали ранее, примешался новый — запах горячего металла, дизельного топлива и свежевспаханной, осквернённой земли. Они вышли на небольшую поляну, и зрелище, открывшееся им, заставило их замереть, а кровь застыть в жилах. Это была не просто вырубка. Это был шрам. Гигантская, гноящаяся рана, прорезанная в самом сердце древнего леса. Огромные маггловские машины, похожие на доисторических бронированных насекомых, ползли по земле, круша всё на своём пути. Бульдозеры с рёвом выкорчёвывали вековые дубы, их стальные ковши впивались в живую древесину, разрывая её с влажным, тошнотворным хрустом. Экскаваторы рыли глубокие траншеи, выбрасывая на поверхность комья земли, смешанной с корнями и костями неведомых существ, что спали здесь веками. А над всем этим витал визг. Визг бензопил. Магглы-рабочие, их лица были скрыты масками, а глаза пусты, методично, без эмоций, распиливали упавшие деревья. Но это были не обычные деревья. Гарри увидел, как под зубьями пилы корчится ствол, истекая не соком, а серебристой, светящейся кровью. Это был единорог. Точнее, то, что от него осталось. Они убили его, а теперь его священное дерево, с которым он был связан, распиливали на дрова. Визг бензопилы, впивающейся в магическую древесину, был не просто звуком. Это был крик самой магии, которую насиловали и убивали холодным, бездушным железом. — Они… — Гермиона прижала руку ко рту, её глаза расширились от ужаса. — Они не просто уничтожают лес. Они его… перерабатывают. Она была права. В центре этой гигантской вырубки, изрыгая в серое небо клубы чёрного дыма, стояли временные плавильни и кузницы. Гибриды и гоблины-наёмники швыряли в их ненасытные пасти куски магических деревьев, туши убитых существ, и огонь внутри ревел, пожирая магию, превращая её в грубую, тёмную энергию. Они отступили в тень, прячась за стволом древнего тиса, который ещё не успела поглотить эта механическая саранча. Их сердца колотились в унисон с ударами гигантских молотов, доносившихся из центра вырубки. То, что они увидели дальше, было хуже, чем просто уничтожение. Это была демонстрация власти. Акт тотального унижения. Группа егерей, людей с мёртвыми глазами и нашивками Пожирателей на грязной форме, окружила стадо кентавров. Гордые, мудрые существа, чьи предки видели рождение звёзд, стояли, опутанные магическими цепями, которые впивались в их тела, оставляя дымящиеся ожоги. Их луки и стрелы валялись на земле, сломанные. Один из Пожирателей, высокий, с лицом, испещрённым шрамами, лениво подошёл к вожаку кентавров — старому воину с седой бородой и глазами, полными презрения. — Говорят, вы, лошади, умеете читать будущее по звёздам, — прошипел Пожиратель, его голос был пропитан ядом. — Ну что, мудрец? Ты видел это в своих звёздах? Он не стал ждать ответа. — Круцио! Кентавр рухнул на колени, его могучее тело выгнулось в дуге, мышцы свело судорогой. Но он не закричал. Из его горла вырвался лишь сдавленный, хриплый стон. Он смотрел на своего мучителя, и в его глазах не было страха. Только бесконечная, холодная ненависть. Пожиратели расхохотались. Для них это было развлечением. Они по очереди пытали кентавров, упиваясь их болью, их беспомощностью. Гарри сжал палочку так, что костяшки побелели. Он хотел броситься вперёд, хотел убить их всех. Но Жанна положила свою холодную руку ему на плечо. — Нет, — прошептала она. — Нас слишком мало. Мы просто умрём вместе с ними. И она была права. Это было самое страшное. Они были вынуждены просто стоять и смотреть. Быть безмолвными свидетелями этого кощунства. Гермиона отвернулась, её лицо было белым, как полотно. Она прижалась лбом к холодной коре дерева, пытаясь не слышать стоны кентавров. Рон стоял, как окаменевший, его детские страхи казались теперь такой нелепой, невинной роскошью. Когда Пожирателям надоело, они убили их. Не быстро. Одного за другим. Зелёные вспышки Авады Кедавры освещали поляну, и могучие тела падали на растерзанную землю. Последним они убили вожака. Перед смертью он поднял голову и посмотрел прямо туда, где прятались Гарри и его друзья. Его взгляд был долгим, пронзительным. В нём не было укора. Только передача эстафеты. «Теперь вы. Боритесь». А потом его глаза остекленели. Машины взревели снова. Бульдозер сгрёб тела кентавров в одну кучу и свалил их в глубокую траншею, как мусор. Они отступили глубже в уцелевшую часть леса, двигаясь вдоль края этой гигантской язвы. Звуки пыток кентавров всё ещё звенели в ушах. Каждый шаг давался с трудом, словно они шли по дну океана, и давление сжимало их со всех сторон. Впереди, сквозь обугленные стволы, они увидели её. Гигантскую, разорённую паутину, когда-то бывшую домом для детей Арагога. Она висела серыми, рваными лохмотьями, покрытая пеплом и инеем. Земля под ней была выжжена, усеяна пустыми, расколотыми хитиновыми панцирями. Рон замер, его дыхание перехватило. Всю свою жизнь он боялся пауков. Этот лес, это логово, было воплощением его худших кошмаров. Но сейчас, глядя на это разорённое гнездо, он не чувствовал страха. Он чувствовал… пустоту. И что-то ещё. Что-то похожее на жалость. — Они… ушли? — прошептал он. — Хуже, — ответил голос из тени. Кирицугу Эмия стоял, прислонившись к дереву. Он появился так тихо, что никто не заметил. Его лицо было как всегда непроницаемо, но его взгляд был прикован к поляне. — Посмотрите. Они проследили за его взглядом. И увидели. В центре разорённого гнезда, в гигантской воронке, копошилась масса. Это были акромантулы. Сотни. Но они не были свободны. На их мохнатых телах блестели металлические обручи, соединённые цепями. А на спинах… на спинах у них были закреплены маггловские пулемёты и небольшие мортиры. Рядом с ними стояли гибриды-укротители, существа с гуманоидными торсами и длинными, как у насекомых, конечностями. В их руках были длинные шесты, на концах которых потрескивали разряды магии. Время от времени они тыкали этими шестами в пауков, и те дёргались, издавая высокий, стрекочущий звук боли. — Они не убили их, — прошептала Гермиона, её голос был полон отвращения. — Они… поработили их. Превратили в живое оружие. Рон смотрел на это, и его желудок сжался. Он видел, как гибрид ударил шестом молодого акромантула, который пытался помочь своему раненому сородичу. Паук забился в конвульсиях, его многочисленные глаза закатились. Это было хуже, чем смерть. Это было рабство. Унижение. Превращение живого существа, пусть и чудовищного, в безвольную машину для убийства. Внезапно земля задрожала. Из глубокой пещеры в центре гнезда, медленно, с трудом, показалось огромное, древнее тело. Кто-то из новых вождей акромантулов, дитя Арагога. Или то, что от него осталось. Его слепые, молочные глаза были пусты. Его мохнатое тело было покрыто язвами и ожогами. На его спине было закреплено огромное, гротескное орудие — магическая пушка, ствол которой дымился тёмной энергией. Он больше не был королём своего народа. Он был осадным орудием. Рон смотрел на существо из своих кошмаров, на монстра, который чуть не убил его и Гарри много лет назад. И он не чувствовал ненависти. Он видел лишь старое, умирающее, униженное существо, чьих детей пытали на его глазах. Арагог издал звук. Это был не рёв, не угроза. Это был тихий, скорбный, стрекочущий плач. Плач отца, вынужденного вести своих детей на бойню. Рон отвернулся. Его лицо было мокрым от слёз, которых он не замечал. — Надо уходить, — прохрипел он. — Просто… уходим отсюда. Они отступали глубже в лес, подальше от плача вождя акромантулов, который преследовал их, как призрачное эхо. Каждый шаг по мёрзлой земле казался святотатством. Они шли по кладбищу, и могильные плиты ещё не успели остыть. Они почти выбрались на другую сторону этого ада, когда Гарри внезапно остановился. — Что такое? — прошептала Жанна, её рука легла на эфес меча. Гарри не ответил. Он смотрел сквозь деревья на небольшую, скрытую поляну. Ту самую, где много лет назад они с Роном бросили старый фордик «Англия» после встречи с Гремучей ивой. Машина была там. Она стояла под покровом диких роз, её бирюзовая краска облупилась, а кузов покрылся ржавчиной и мхом. Она одичала, стала частью леса, как и её бывшие обитатели, акромантулы. Это был забытый памятник их детству, их безрассудной дружбе. И сейчас этот памятник уничтожали. Вокруг машины копошились люди. Не Пожиратели. Не гибриды. Обычные магглы. Их лица были пусты, а движения — механическими, как у зомби. На их шеях Гарри разглядел тонкие серебряные ошейники, которые тускло мерцали. «Империо», — понял он. Это были рабы. Пленники из окрестных деревень, согнанные сюда на работу. Они не использовали магию. Они использовали лом, кувалды, монтировки. С методичной, бездушной жестокостью они разбирали старый форд на части. Один ударом кувалды выбивал лобовое стекло, которое осыпалось на землю с тихим, печальным звоном. Другой монтировкой отрывал крыло, и ржавый металл скрежетал, как будто машина кричала от боли. Рон, стоявший рядом с Гарри, смотрел на это, и его лицо окаменело. Он видел не просто старую машину. Он видел себя и Гарри, двенадцатилетних идиотов, летящих навстречу приключениям. Он видел свободу. Он видел время, когда самой большой проблемой было получить нагоняй от матери. Один из магглов, худой мужчина в рваной куртке, залез внутрь и начал вырывать сиденья. Его лицо было лишено всякого выражения. Он просто выполнял приказ. — Зачем? — прошептал Рон. — Это же просто… старое корыто. Зачем им это? — Это не просто корыто, — ответила Гермиона, и её голос был тихим, полным горечи. — Это магия. Пусть и дикая, почти мёртвая, но магия. Они уничтожают всё. Каждый артефакт. Каждый символ. Они выкорчёвывают волшебство из этой земли, как сорняк. Она была права. Они разбирали машину не на металлолом. Они уничтожали воспоминание. Уничтожали маленькую, глупую, но важную часть их истории. Когда магглы оторвали последнее колесо и бросили его на общую кучу, машина, наконец, сдалась. Она завалилась набок, как уставший, раненый зверь, и замерла. Магглы, закончив работу, так же молча и безэмоционально побрели к следующему участку леса, который им предстояло уничтожить. Гарри и Рон ещё долго стояли и смотрели на изуродованный остов их старого друга. В этой тихой, почти бытовой сцене вандализма было больше кощунства, чем в рёве Адского Пламени. Потому что она была не про войну. Она была про стирание памяти. Про тотальное, абсолютное уничтожение прошлого. — Прощай, приятель, — прошептал Рон и отвернулся. Они почти выбрались. Позади остались пытки кентавров, порабощённые акромантулы, осквернённый остов старого форда. Впереди, сквозь чёрные, обугленные стволы, уже виднелся край леса, обещание спасения. Но ад не хотел отпускать их так просто. Внезапно земля задрожала, и воздух наполнился жаром. Не тем жаром, что шёл от плавилен, а другим — живым, хищным, ненасытным. — Назад! — закричала Жанна, её лицо исказилось от ужаса, который был сильнее её собственной ярости. Но было поздно. Из-за гребня холма, на котором они стояли, хлынула волна огня. Но это был не обычный огонь. Он был живым. Он двигался, извивался, принимая формы чудовищных, немыслимых тварей. Огненные змеи, химеры с пылающими гривами, гигантские скорпионы из чистого пламени — Адское Пламя. И в центре этого огненного цунами, на вершине холма, стояли они. Пожиратели Смерти. Десятки. Они стояли, подняв палочки, и смеялись. Их смех сливался с рёвом пламени, превращаясь в саундтрек к концу света. Они не просто сжигали лес. Они упивались этим. Они дирижировали этим огненным оркестром разрушения. — Бегите! — крикнула Артурия, и её голос, обычно такой спокойный, сорвался. Они бросились бежать. Не от Пожирателей. От огня. Пламя преследовало их, пожирая деревья, землю, сам воздух. Жара была невыносимой, она плавила доспехи, заставляла одежду тлеть на телах. Огненная химера, размером с дом, отделилась от основной стены пламени и бросилась на них. Маш, не раздумывая, шагнула вперёд, выставляя свой щит. — Лорд Камелот! Серебряный купол вспыхнул, и огненная тварь врезалась в него. Щит выдержал, но Маш отбросило назад, её тело дымилось, а по губам текла кровь. Щит, её Благородный Фантазм, покрылся ещё одной сетью трещин, на этот раз глубоких, чёрных. — Маш! — закричала Гудако, бросаясь к ней. Пламя окружало их, отрезая пути к отступлению. Они оказались в ловушке, в центре огненного кольца. Пожиратели на холме смеялись всё громче. Это была казнь. Публичная, жестокая, показательная. И в этот момент, из самого сердца пламени, вышло оно. Это был фестрал. Но не тот, которых видел Гарри. Этот был соткан из самого Адского Пламени, его кости — раскалённые угли, его перепончатые крылья — завеса чистого жара. И на его спине сидел всадник. Фигура в чёрной мантии, с палочкой, из которой и вырывался этот огненный поток. Всадник Апокалипсиса. Он медленно повернул голову в их сторону. И под капюшоном Гарри увидел не лицо. А лишь пустые глазницы, в которых горело то же ненасытное, всёпожирающее пламя. Огненный всадник на пылающем фестрале медленно двинулся на них. Жар был таким сильным, что камни под ногами начинали трескаться. Дышать стало невозможно. Мир превратился в размытое, дрожащее от жара марево. — Мы не можем его остановить! — крикнул Тесла, пытаясь создать электрический барьер, но его молнии просто тонули в стене огня. — Это контролируемое Адское Пламя! Его может остановить только тот, кто его создал! Они были обречены. Гарри смотрел на огненного всадника, и в его душе не было страха. Только холодная, звенящая пустота. Он поднял меч Гриффиндора. Если ему суждено умереть, он умрёт, стоя на ногах. Но в этот момент случилось то, чего никто не ожидал. Из уцелевшей части леса, из тени, вышло стадо. Единороги. Десятки. Их белоснежные шкуры сияли в свете пламени, а рога светились мягким, серебряным светом. Они не бежали от огня. Они шли прямо на него. Их вёл старый, могучий единорог, чья грива была как расплавленное серебро, а в глазах была мудрость веков. — Что они делают? — прошептала Гермиона, которую Гарри поднял на ноги. Единороги не атаковали. Они встали полукругом между ними и стеной огня. И они запели. Это была не песня. Это была чистая, концентрированная магия жизни. Звук, который был старше гор, глубже океанов. Звук, от которого сам воздух начал вибрировать и светиться. Адское Пламя, столкнувшись с этой песней, взревело. Ярость огня столкнулась со спокойствием жизни. Чёрное пламя билось о серебряный свет, исходящий от единорогов. На мгновение показалось, что они смогут его сдержать. Но Пожиратели на холме лишь рассмеялись. Огненный всадник поднял палочку, и пламя ударило с новой, чудовищной силой. Первый единорог, стоявший ближе всех, вскрикнул. Его серебряный рог почернел и рассыпался в прах. Его белоснежная шкура вспыхнула, как бумага. Он рухнул, превращаясь в дымящийся, обугленный скелет. За ним упал второй. Третий. Они умирали, но не отступали. Они жертвовали собой, покупая им драгоценные секунды. Их предсмертные крики смешивались с их песней, превращая её в реквием. — Они… они делают это для нас, — прохрипел Рон, и в его глазах стояли слёзы. Гарри смотрел, как самые чистые, самые волшебные существа в мире сгорают заживо, чтобы спасти их. И он чувствовал, как что-то внутри него ломается окончательно. — Уходим. Сейчас же, — скомандовала Артурия, её голос был твёрд, как сталь, но её губы дрожали. — Их жертва не должна быть напрасной. Она и Жанна создали коридор из своих сил, отталкивая языки пламени, которые прорывались сквозь ослабевшую песню единорогов. Они рванулись к краю леса, к спасению. Последнее, что увидел Гарри, обернувшись, — это как старый вожак, последний оставшийся на ногах, поднял голову, посмотрел прямо на него своими мудрыми, древними глазами, а затем шагнул в самое сердце огня. Они вырвались из леса в тот момент, когда пламя сомкнулось за их спинами, сжигая всё. Они упали на землю, задыхаясь от дыма, их тела были покрыты ожогами, их души — пеплом. Леса больше не было. На его месте был гигантский, дымящийся крематорий. Они отступили. Пути назад не было. Впереди, в низине, укутанная туманом, лежала деревня Хогсмид. Ловушка. Засада. Их единственный оставшийся путь. Гарри посмотрел на своих друзей. На их лицах он видел не страх. А мрачную, холодную решимость. Они только что видели, как Тьма сжигает саму суть Добра. И они были готовы встретить её лицом к лицу. Он кивнул. — Идём. Они начали спуск к деревне, и теперь их шаги были не тихими и осторожными, а твёрдыми и тяжёлыми. Они больше не прятались. Они шли на войну. А над ними, в холодной, безразличной вышине, продолжала сиять звезда Грааля, освещая им путь к их собственной Голгофе.