Гарри Поттер и Святой Грааль

Они шли через лес, который больше не был лесом. Это было кладбище. Чёрные, обугленные скелеты деревьев тянулись к серому небу, как руки утопленников. Под ногами хрустел пепел и мелкие, обожжённые кости лесных обитателей. Воздух был густым от запаха гари, и эта вонь, казалось, въелась в саму их кожу, в волосы, в лёгкие. Они шли молча. Слова умерли ещё там, у костра. Теперь каждый был заперт в своей собственной тишине, в своём личном аду. Гарри вёл их, ориентируясь по едва заметному магическому эху Хогвартса. Он нёс на себе Гермиону, которая то впадала в забытьё, то начинала тихо бредить, её пальцы судорожно сжимали его мантию. Её вес был почти неощутим, но тяжесть ответственности, лежавшая на его плечах, была почти физической. Он был их лидером, их компасом, и если он ошибётся, они все погибнут. Рон шёл, поддерживаемый Мордред. Его лицо было маской боли, но он не произносил ни звука. Каждый шаг отдавался пульсирующей агонией в сломанной руке. Он смотрел под ноги, на выжженную землю, и видел не просто пепел. Он видел останки своего детства. Этот лес, которого он когда-то так боялся, теперь вызывал в нём лишь тупую, ноющую боль. Он был частью его дома, и теперь от этого дома остались лишь угли. Мордред, обычно громкая и дерзкая, тоже молчала. Она не просто поддерживала Рона. Она изучала его. В её глазах, глазах воина, видевшего сотни смертей, читалось странное, почти научное любопытство. Она видела, как этот рыжий, неуклюжий мальчишка, её нелепый Мастер, отказывается сдаваться. Как он идёт вперёд, стиснув зубы, превозмогая боль, которая сломила бы многих рыцарей. И в её душе, выжженной предательством и ненавистью, шевельнулось нечто, похожее на уважение. Артурия и Жанна шли по бокам, их силуэты были напряжены, как натянутые струны. Они были стражами этого скорбного шествия. Король, потерявший своё королевство, и Святая, потерявшая свою веру. Они обе знали, что такое вести людей на смерть. И обе молились Богу, чтобы на этот раз финал был иным. Маш и Гудако замыкали шествие, их лица были скрыты под капюшонами. Они были наблюдателями из других времен, из других трагедий. Они видели, как рушатся миры, снова и снова. И каждый раз эта боль была новой, свежей, невыносимой. Тесла шёл рядом с ними, и его гениальный ум, привыкший видеть в мире систему, уравнения, гармонию, сейчас видел лишь хаос. Энтропию. Распад. И это пугало его больше, чем любая магия. Они шли несколько часов. Лес молчал. Не было ни птиц, ни зверей. Только ветер тихо выл в обугленных ветвях, как плакальщица на похоронах. Это была долгая, кровавая прогулка в сердце зимы. И они ещё не знали, что самое страшное ждёт их впереди. Они вышли из мёртвого леса на рассвете, и вид, открывшийся им, был странным, почти кощунственным. Хогсмид. Деревня стояла, нетронутая огнём. Её кривые, сказочные домики с заснеженными крышами казались открыткой из другого, мирного времени. Из труб вился дымок, в окнах «Трёх мётел» горел тёплый, манящий свет. На улицах не было ни души, но сама деревня, казалось, дышала. Это было неправильно. Слишком тихо. Слишком мирно. — Ловушка, — прошептала Жанна, и её голос был как скрежет льда. Её жёлтые, кошачьи глаза видели не дым из труб, а ложь. — Я знаю, — ответил Гарри. Но у них не было выбора. Гермиона едва дышала, её лихорадка усилилась. Рону срочно нужна была помощь целителя. — Мы должны рискнуть. Они вошли в деревню, и ощущение неправильности усилилось. Тишина была неестественной. Дым из труб пах не дровами, а чем-то горьким, химическим. Свет в окнах был не живым, а мертвенным, как у люминесцентных ламп. — Это иллюзия, — сказала Артурия. — Сильные маскирующие чары. Они скрывают правду. — Тогда давайте посмотрим на правду, — прорычала Мордред и, шагнув вперёд, ударила эфесом своего меча по витрине «Сладкого королевства». Стекло не разбилось. Оно пошло рябью, и на мгновение иллюзия дрогнула. Вместо ярких леденцов они увидели пустые, заколоченные досками полки, покрытые пылью. А потом иллюзия восстановилась. — Они знают, что мы здесь, — сказал Кирицугу, который материализовался из тени. — Мы активировали сенсор. И в этот момент они услышали его. Крик. Пронзительный, леденящий душу женский крик, донёсшийся со стороны «Визжащей хижины». А потом — грубый, торжествующий смех. Гарри, не раздумывая, бросился на звук. Его «комплекс героя», как называл его Снейп, сработал быстрее разума. — Гарри, нет! Это приманка! — крикнула ему вслед Жанна, но он уже не слушал. Остальные, проклиная всё на свете, неслись за ним. Они подбежали к «Визжащей хижине». У забора, на коленях в снегу, стояла женщина, а над ней — трое Пожирателей, один из которых держал плачущего ребёнка. — Пожалуйста… — молила женщина. — А вот и он! — сказал Пожиратель, державший ребёнка, глядя прямо на Гарри. — Наш маленький герой. Женщина на снегу подняла на Гарри глаза, и в них был ужас. — Беги… — прошептала она. — Это… Она не успела договорить. Свет в окнах «Трёх мётел» погас. Дым из труб перестал идти. И иллюзия рухнула. Иллюзия рухнула не как разбитое стекло. Она сгорела. Словно старая киноплёнка, охваченная пламенем. На одно мгновение сказочные домики Хогсмида почернели, пошли пузырями и обратились в пепел, обнажая то, что было под ними. Правду. Хогсмид не был спящей деревней. Это был концлагерь. Крепость. Стена, окружавшая деревню, была не из камня, а из спрессованных, обугленных человеческих тел, скреплённых тёмной магией. Вместо флюгеров на крышах домов были насажены головы тех, кто осмелился сопротивляться. Окна были заложены решётками, из-за которых на них смотрели сотни пустых, измученных глаз. Женщина на снегу и ребёнок растаяли, как восковые фигуры, превратившись в лужу тёмной, булькающей жижи. — Добро пожаловать, Поттер, — прошипел Пожиратель. Его лицо скрывала маска, лишённая черт — гладкий, безликий овал. И со всех сторон хлынули они. Безликие Пожиратели. Синхронно движущиеся гибриды. На одно короткое, ледяное мгновение в воздухе повисла тишина. Тишина перед казнью. А потом Кирицугу Эмия улыбнулся. Это был оскал волка, которого загнали в курятник. — 37 целей, — сказал он. — Тройное ускорение. Хассан, левый фланг. И мир взорвался. Кирицугу исчез, превратившись в размытое чёрное пятно. Первый Пожиратель рухнул с пулей из Контендера во лбу. Второй упал с перерезанным горлом, даже не поняв, что Хассан уже оказался за спиной третьего. За те доли секунды, что требовались Пожирателю, чтобы произнести «Авада», они убили шестерых. — К «Визжащей хижине»! — крикнул Гарри, и его голос стал спусковым крючком для остальных. Это был не панический крик. Это был приказ. И его команда ответила. Артурия и Жанна рванулись вперёд, создавая два смертельных вихря. Артурия, холодная и точная, двигалась как воплощение идеальной техники, её невидимый Экскалибур описывал идеальные дуги. Жанна же была пожаром. Её чёрный меч, окутанный пламенем ненависти, сжигал, аннигилировал, оставляя за собой лишь дымящиеся остовы. — Incendio Draconis! — взревел голос, и из тени, где стоял Том Реддл, вырвался не просто огонь, а живое, разумное пламя в форме семиглавого дракона. Это была магия Королевы Драко, первобытная, хаотичная. Огненный дракон врезался в толпу гибридов, и их крики потонули в рёве пламени. — Не отставать! — крикнула Мордред. Она подхватила Рона и двинулась вперёд, прикрываясь его телом и одновременно используя свой меч, чтобы прорубать дорогу. — Заткнись и стреляй, рыжий! — рявкнула она, и Рон, стиснув зубы, начал посылать Взрывные проклятия одной рукой. Люциус Малфой схватил ближайшего гибрида и, используя его как живой щит, начал отступать, посылая из-за его спины тёмные заклинания в своих бывших коллег. Тесла не двигался с места. Он стоял в центре, и его тело начало светиться голубым. — Они используют примитивные нервные синапсы! Я могу их перегрузить! Невидимая волна электромагнитной энергии ударила во все стороны. Гибридов начало корёжить. Они падали, парализованные, бьясь в конвульсиях. — Маш! Гудако! Гарри! Прикройте Гермиону! — скомандовала Артурия. Гарри уже нёс бесчувственную Гермиону к «Визжащей хижине». Гудако бежала рядом, её кулаки светились магической энергией. Когда Пожиратель выскочил перед ними, она просто ударила его, и удар, усиленный магией десятков контрактов, отправил его в полёт, проломив им стену дома. Маш бежала спиной вперёд, её щит отбивал залпы заклятий. Один удар был особенно сильным, и её отбросило назад. Она врезалась в Гарри, и они оба рухнули на землю. Гибрид-скорпион бросился на них, и его ядовитое жало было нацелено на Гермиону. И в этот момент земля под ним взорвалась. Мордред, оставив Рона на попечение Артурии, рванулась вперёд. Её нога ударила по земле с такой силой, что камни разлетелись. Гибрид потерял равновесие, и её меч отделил его хвост от тела. — Я сказала, что они не получат вас, — прорычала она. Они были почти у цели. Дверь «Визжащей хижины» была в двадцати ярдах. И в этот момент все враги одновременно остановились. Они просто замерли. А потом, как один, подняли палочки и руки. Земля под ногами засветилась сотнями рун. — Это ритуал, — выдохнула Гудако. — Массовый. Они собираются взорвать всю площадь. Вместе с нами. И с собой. Кольцо безликих врагов стояло, молча ожидая приказа на что-то ужасное и неведомое. Руны на земле светились всё ярче, воздух трещал от переизбытка магии. Это была не просто атака. Это был ритуал аннигиляции. Они собирались не взорвать площадь. Они собирались стереть её из самой реальности. — Щиты! Все щиты, какие есть! — закричала Артурия, и её голос потонул в нарастающем гуле. Маш, Артурия, Тесла — все, у кого остались силы, создали барьеры. Но они таяли, как снег под струёй Адского Пламени. Гарри, прикрывая своим телом Гермиону, смотрел на светящиеся руны и понимал — это конец. Они сражались. Они прорывались. Но они проиграли. И в этот момент, когда белый, пожирающий всё свет уже начал подниматься от земли, раздался рёв. Это был не рёв дракона или гибрида. Это был яростный, полный вековой злобы рёв козла. Из узкого, заваленного мусором проулка между «Кабаньей головой» и каким-то разрушенным домом вырвался поток. Не света. Не магии. Поток чистой, первобытной ярости. Десятки, сотни Патронусов в форме козлов, с горящими глазами и рогами, острыми как бритва, врезались в кольцо Пожирателей. Это было не похоже на Патронусы, которые видел Гарри. Они не были светлыми и добрыми. Они были мстительными, жестокими. Они не отгоняли тьму. Они разрывали её на части. Они бодали, топтали, пронзали рогами гибридов, которые выли от боли, их руническая защита была бесполезна против этой странной, дикой магии. Пожиратели, застигнутые врасплох, пытались отбиваться, но их проклятия проходили сквозь призрачных козлов, не причиняя им вреда. А потом из проулка вышел он. Высокий, худой, суровый старик с длинными седыми волосами и бородой. Его глаза, пронзительно-голубые, как у его брата, горели холодным, яростным огнём. В его руках была не палочка. В его руках был старый, зазубренный тесак для разделки туш. Бармен, посвятивший свою жизнь работе в «Кабаньей Голове». Он не произносил заклинаний. Он просто шёл вперёд, и земля под его ногами, казалось, стонала. Руны, начертанные Пожирателями, начали трескаться и гаснуть под его шагами. Он шёл, и его личный, неконтролируемый шторм магии ломал их ритуал. — Вон, — прорычал он, и его голос был как скрежет камней. — Вон с моей земли, вы, уроды! Один из Пожирателей, оправившись от шока, направил на него палочку. «Авада…» Он не успел договорить. Тесак в руке Аберфорта описал молниеносную дугу. Пожиратель рухнул на землю, захлёбываясь кровью, с перерезанным горлом. Это была не магия. Это была ярость пастуха, защищающего своё стадо. — В таверну! Живо! — крикнул он, не глядя на них. Его козлы-Патронусы создали для них коридор в этом хаосе. Герои, ошеломлённые, бросились к спасительному проулку. Гарри, подхватив Гермиону, бежал последним. Он обернулся и увидел, как Аберфорт стоит один против десятков врагов, и его одинокая, суровая фигура казалась более несокрушимой, чем все стены Хогвартса. Они ввалились в заднюю дверь «Кабаньей головы», и та с грохотом захлопнулась за ними, отрезая шум битвы. Они оказались в тёмном, пахнущем пылью и дешёвым виски помещении. Мгновение они просто стояли, пытаясь отдышаться, осознать, что они живы. Они ввалились в заднюю дверь «Кабаньей головы», и та с грохотом захлопнулась, отрезая их от рёва битвы. Они оказались в тёмном, пахнущем пылью, прокисшим элем и козлами помещении. Мгновение они просто стояли, пытаясь отдышаться, осознать, что они живы. Воздух, спёртый и грязный, казался самым сладким нектаром после смрада битвы. А потом дверь снова открылась. В таверну вошёл старик с тесаком. На нём не было ни царапины, но его одежда была забрызгана тёмной, почти чёрной кровью гибридов. Он вытер тесак о грязный фартук и с лязгом бросил его на стойку. Он обвёл их всех тяжёлым, недобрым взглядом. Его глаза, пронзительно-голубые, задержались на Гарри на долю секунды дольше. В них не было узнавания. Только застарелая, выцветшая ненависть ко всему, что олицетворял собой Гарри. — Ну, — проскрежетал он. — И зачем вы притащили свою войну к моему порогу? Гарри шагнул вперёд, всё ещё поддерживая Гермиону. — Нам нужно в Хогвартс. Нам нужна помощь. Старик хмыкнул. Это был звук, похожий на треск сухого сука. — Помощь, — повторил он, пробуя слово на вкус, словно оно было ядовитым. — Вы врываетесь в мою деревню, приводите за собой свору чудовищ, а потом просите о помощи. Вы, маги… вы все одинаковые. Думаете, что мир вращается вокруг вас и вашей великой борьбы. Он подошёл к стойке и налил себе в мутный стакан чего-то янтарного. Выпил залпом, не поморщившись. — Нет здесь никакой помощи, мальчишка. Здесь только те, кто пытается выжить. А вы этому мешаете. — Но вы… вы спасли нас, — пробормотал Рон, прижимая к себе сломанную руку. — Я спас не вас, — отрезал старик. — Я выгнал шакалов со своего двора. Вы — просто мусор, который они притащили с собой. Убирайтесь. Откуда пришли. — Мы не можем, — тихо сказала Артурия, и её королевский голос, даже в этой грязной таверне, заставил старика обернуться. — Наши товарищи ранены. Нам нужно время. Старик посмотрел на неё, потом на Жанну, на Мордред. Его взгляд был взглядом человека, который видел слишком много магии, слишком много войн, и устал от всего этого до самого основания души. — Слуги, — пробормотал он с отвращением. — Опять. Вечные игрушки в руках тех, кто мнит себя богами. Он вздохнул, и этот вздох был полон вековой усталости. — Ладно. До рассвета. А потом — вон. И не вздумайте использовать магию. Это место под надзором. Любая вспышка — и они снова будут здесь. И на этот раз я вам не помогу. Он указал на несколько грязных матрасов в углу. — Располагайтесь. И не шумите. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Герои, измученные и униженные, начали устраиваться. Артурия и Тесла принялись осматривать раны Рона и Гермионы. Мордред, хромая, села в самый тёмный угол, её рука не отпускала эфес меча. Гарри смотрел на старика. На его суровый профиль, на его голубые глаза. Где-то, очень глубоко в памяти, шевельнулось воспоминание. Старая фотография, которую он видел у Дожа. Орден Феникса первого созыва. И рядом с Альбусом Дамблдором… — Вы… — начал он, и его голос прозвучал неуверенно. — У вас глаза… как у профессора Дамблдора. Старик замер. Он медленно, очень медленно, повернул голову. И в его глазах вспыхнул такой холодный, яростный огонь, что Гарри невольно отшатнулся. — Не смей, — прошипел он, и его голос был как яд. — Не смей произносить его имя в моём доме. Слова старика повисли в воздухе, холодные и острые, как осколки льда. Гарри отшатнулся, не столько от его ярости, сколько от боли, которая стояла за ней. — Но… он был великим человеком, — пробормотал он, скорее по инерции, повторяя то, во что верил всю свою жизнь. Старик расхохотался. Это был страшный смех. Сухой, безрадостный, полный горечи. — Великим? — он опёрся на стойку, и его костяшки побелели. — О, да. Он был великим. Великим интриганом. Великим манипулятором. Великим мастером красивых слов и высоких идей, за которые умирали другие. Он обвёл их всех тяжёлым взглядом. — Вы все — его последние игрушки. Его маленькие солдатики, которых он расставил на доске перед тем, как позволить своему старому другу убрать его. Думаете, вы сражаетесь за правое дело? Вы просто доигрываете его партию. Партию, которую он начал больше ста лет назад. — О чём вы говорите? — спросила Артурия. Её голос, спокойный и властный, был единственным, что не тонуло в гнетущей атмосфере таверны. Она смотрела не на старика, а на портрет девушки над камином. — Кто она? Взгляд старика смягчился на долю секунды, когда он посмотрел на портрет. — Она? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Она была ценой. Ценой за его «великие идеи». Он отвернулся, снова налил себе выпить. — Моя сестра. Ариана. Тишина. Имя, которое Гарри уже слышал, но которое не имело для него лица, теперь обрело его. Лицо красивой, грустной девушки с портрета. — Что с ней случилось? — спросила Гермиона. Она пришла в себя и теперь сидела на скамье, укутанная в плащ. Её голос был слаб, но в нём звучало не простое любопытство, а глубокое, выстраданное сочувствие. Она знала, что такое боль. Старик долго молчал, глядя в свой стакан. Казалось, он не ответит. Но потом он заговорил, и его голос был глухим, отстранённым, как у человека, который рассказывает одну и ту же страшную сказку сотни раз, но только самому себе. — Когда ей было шесть лет… она увидела, как трое маггловских мальчишек шпионили за ней, когда она колдовала. Она была ещё ребёнком, не умела контролировать силу. Они испугались. А потом… — он сделал паузу, сглотнув. — …они решили, что эту «странность» нужно из неё выбить. Они напали на неё. Сделали то, после чего она уже никогда не стала прежней. Его кулак с такой силой сжался вокруг стакана, что тот треснул. — Она не сошла с ума. Она просто… сломалась. Её магия повернулась внутрь. Она не могла её контролировать. Она была как бомба с часовым механизмом, которая могла взорваться в любой момент. Мой отец нашёл этих ублюдков и отомстил. За это его упрятали в Азкабан, где он и сгнил. Он выбрал месть, а не защиту своей дочери. Первый урок. Он посмотрел на Жанну, и в его взгляде было горькое узнавание. — А моя мать… она пыталась уберечь её. Спрятать от мира, от Министерства, которое упекло бы её в больницу Святого Мунго до конца её дней. Мы жили, как в тюрьме. А мой великий брат, Альбус, только что окончивший Хогвартс с отличием, собирался отправиться в кругосветное путешествие со своим дружком Дожем. Но ему пришлось вернуться. Стать главой семьи. Нянькой для своей сумасшедшей сестры. О, как он ненавидел эту ношу. Он усмехнулся. — А потом, в один из её приступов, когда ей было четырнадцать, она убила нашу мать. Случайно. Просто всплеск магии, который она не смогла сдержать. И Альбус остался один. С ней. И со мной. Он замолчал, глядя в пустоту. Каждый в таверне, затаив дыхание, ждал продолжения. История, которая начиналась как частная трагедия одной семьи, на их глазах превращалась в пролог к той войне, в которой они все сейчас тонули. Старик, Аберфорт, сделал большой глоток из треснувшего стакана, словно пытаясь смыть горечь собственных воспоминаний. — Альбус остался один, — продолжил он, и его голос стал ещё тише, ещё глуше. — Запертый в доме с полоумной сестрой и озлобленным младшим братом, который винил его во всём. Его мечты о славе, о великих свершениях рухнули. Он задыхался. И именно тогда, в самый разгар его отчаяния, в Годрикову впадину приехал он. Аберфорт произнёс это слово — «он» — с такой концентрированной ненавистью, что оно, казалось, оставило ожог на воздухе. — Геллерт Гриндевальд. Красивый, блестящий, гениальный мальчик. Такой же, как мой брат. Они нашли друг друга, как два куска одного разбитого зеркала. Два самых блестящих ума своего поколения. И они были полны идей. Великих идей. Он криво усмехнулся. — «Ради общего блага», — процитировал он, и в его голосе звенел яд. — Их девиз. Они собирались изменить мир. Отменить Статут о секретности. Поставить волшебников во главе. Подчинить магглов. Ради их же блага, конечно. Чтобы больше никогда какие-то грязные мальчишки не смогли сломать маленькую волшебницу. Гарри похолодел. Он слышал эти слова. Он видел этот девиз на могиле в Годриковой впадине. Картина, которую рисовала Рита Скитер в своей гнусной книжонке, на его глазах обретала плоть и кровь. — Они были одержимы, — продолжал Аберфорт. — Одержимы властью. И Дарами Смерти. Они верили, что тот, кто соберёт Дары, станет повелителем Смерти. Непобедимым. И сможет построить свой новый, прекрасный мир на костях старого. Альбус… он был ослеплён. Ослеплён умом Гриндевальда, его идеями, им самим. Он забыл обо всём. Обо мне. И о ней. Он кивнул на портрет Арианы. — Я пытался образумить его. Говорил ему, что нельзя тащить с собой в его новый мир нашу сестру. Что ей нужен покой, забота, а не мировое господство. Но он не слушал. Он был уже далеко, в своих мечтах о власти и славе. Однажды я не выдержал. Я сказал ему, что отказываюсь участвовать в его планах. Что он может отправляться со своим драгоценным Геллертом куда угодно, но без Арианы. Гриндевальд… он разозлился. Он сказал, что такие, как я, всегда стоят на пути великих людей. Аберфорт замолчал, его пальцы сжались в кулак. — Он применил ко мне Круциатус. В таверне повисла мёртвая тишина. — Альбус… он пытался его остановить. Он выхватил палочку. И они начали сражаться. Все трое. Я, мой брат и тот, кто должен был стать величайшим тёмным волшебником своего времени, пока не появился Волдеморт. Три гениальных, разъярённых подростка, мечущих друг в друга смертельные проклятия в маленькой тесной комнате. Он поднял свои голубые, выцветшие глаза и посмотрел прямо на Гарри. — Ариана услышала шум. Она спустилась. Она не могла этого выносить… шум, крики… это всегда провоцировало её приступы. Она попыталась помочь. Она попыталась нас остановить. И её магия… она взорвалась. Он замолчал, его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. — Я не знаю, чьё заклятие её убило, — прошептал он, и в его голосе прозвучала боль, такая свежая, словно это случилось вчера, а не сто лет назад. — Может, моё. Может, Альбуса. А может, Гриндевальда. Может, это были все мы. Он отвернулся, пряча лицо. — Гриндевальд сбежал. Он оставил Альбуса одного — с трупом его сестры и разбитым сердцем. Вот вам и великий человек. Человек, чьи амбиции стоили ему всего. Человек, который всю оставшуюся жизнь боялся власти, потому что знал, на что способен, когда она у него в руках. Он повернулся обратно, и его лицо было маской горя. Слова Аберфорта упали в тишину, как камни в глубокий, тёмный колодец. Они не были обвинением. Они были приговором. Приговором целой эпохе, построенной на лжи во спасение и жертвах ради «общего блага». Гарри стоял, раздавленный этой правдой. Вся его жизнь, вся его борьба, была построена на вере в Дамблдора, в его мудрость, в его непогрешимость. И теперь этот фундамент треснул, обнажив под собой не гранит, а зыбучий песок юношеских амбиций и семейной трагедии. — Вот вся правда, Поттер. Правда о твоём великом герое. Он был не лучше Волдеморта. Просто он вовремя испугался того, что за этим последует. Вовремя нажал на тормоза. Поверь мне — многие хотят добиться чего-то, но остановиться вовремя умеют лишь единицы. Молчание, последовавшее за этим, было почти абсолютным, нарушаемым лишь тихим стоном Рона и прерывистым дыханием Гермионы. — Он не испугался, — раздался голос. Спокойный, ровный, академический. Голос, которому не было места в этой таверне, полной боли и отчаяния. Он прозвучал, как поворот страницы в древней книге. Все обернулись. Из самого тёмного угла таверны, куда почти не проникал свет лампы, шагнул Том Реддл. Он не прятался. Он просто наблюдал. Его аристократически-красивое лицо было абсолютно спокойным. Он поправил манжет своей идеально чистой мантии, словно стряхивая пыль этого убогого места. — Он не испугался, — повторил он, и его взгляд, холодный и аналитический, встретился с яростным взглядом Аберфорта. — Он произвёл расчёт. Увидел переменную, которую не учёл в своём уравнении, — смерть сестры, — и понял, что дальнейшие вычисления приведут к коллапсу всей системы. Это не страх. Это мудрость. Горькая, выстраданная, но мудрость. Аберфорт замер. Он смотрел на Тома, и его лицо медленно, очень медленно, начало каменеть. Ненависть, которую он испытывал к Дамблдору, была ничем по сравнению с тем первобытным ужасом и отвращением, которые пробуждало в нём это лицо. — Я знаю это лицо, — прошипел Аберфорт, и его рука сама потянулась к тесаку на стойке. — Я видел его в худших кошмарах моего брата. В этот момент тени за спиной Тома сгустились, словно сама тьма обрела форму. Из мрака, бесшумно, как пантера, шагнула она. Высокая, стройная женщина в изящных тёмных доспехах, поверх которых был накинут алый плащ. Длинные светлые волосы водопадом ниспадали на её плечи, а из них пробивались два изящных, загнутых назад чёрных рога. Её лицо было воплощением древней, нечеловеческой красоты, а глаза, цвета рубинов, смотрели с ленивым, хищным любопытством. На её губах играла лёгкая, дразнящая улыбка, обнажавшая чуть заострённые клыки. Королева Драко. Её появление изменило саму атмосферу в таверне. Воздух стал плотным, наэлектризованным. Казалось, сам прах этого места замер в страхе перед ней. Аберфорт отшатнулся, его взгляд метнулся от лица, которое он ненавидел, к существу, которое он не мог понять. — И какую же погибель ты притащил с собой из бездны, мальчишка? — прорычал он, обращаясь к Тому, но не сводя глаз с Королевы. Том Реддл даже не обернулся. — Вы видите лицо человека, который заглянул в ту же бездну, что и ваш брат, — сказал он спокойно. — Но вместо того, чтобы прыгнуть в неё, решил преподавать Защиту от неё другим. Он сделал паузу, и его тонкие губы тронула едва заметная, ироничная улыбка. — Иногда лучший способ понять дракона — это не пытаться его убить, а заглянуть ему в глаза. Королева Драко рассмеялась. Её смех был как звон золотых монет, падающих на мрамор. Низкий, мелодичный, и в то же время полный скрытой угрозы. Она подошла к Тому и лениво положила свою руку в тёмной перчатке ему на плечо. — Он не тащил меня, старик, — промурлыкала она, и её рубиновые глаза впились в Аберфорта. — Он сражался со мной. Он истёк за меня кровью. И он заслужил меня. В её голосе была абсолютная, непререкаемая собственническая власть. Она была не его Слугой. Она была его наградой. Его погибелью. И его спасением. Аберфорт смотрел на эту странную, невозможную пару — на человека с лицом величайшего зла, говорящего как философ, и на существо из древних легенд, говорящее как капризная, но смертельно опасная королева. Он видел их силу. Он видел их связь, выкованную в битве, о которой он ничего не знал. Он медленно убрал руку от тесака. — Ещё одна из запутанных игр Альбуса, даже после его смерти, — пробормотал он, скорее для себя, чем для них. — Он всегда любил собирать сломанные игрушки с тёмным прошлым. Аберфорт устало опустился на табурет за стойкой. Он обвёл взглядом всех: Гарри, несущего проклятие своего врага; Жанну, рождённую из ненависти; Кирицугу, убийцу, ищущего справедливости; Люциуса, потерявшего всё и вставшего против своего повелителя; и теперь — этого, другого Тома, с его личным, ручным апокалипсисом. «Сломанные игрушки с тёмным прошлым», — снова подумал он. Альбус и после смерти продолжал собирать свою коллекцию. — Ладно, — сказал он, и его голос был глухим от усталости. — Я видел достаточно. Вы не можете оставаться здесь. Но и идти сейчас — самоубийство. Он встал и подошёл к портрету Арианы. Его грубые, мозолистые пальцы нежно коснулись рамы. — Милая, — прошептал он, и в его голосе прозвучала такая любовь и боль, что у всех, кто это слышал, сжалось сердце. — Ты не могла бы… сходить за помощью? Скажи Невиллу. Скажи, что Гарри здесь. И что ему нужна помощь. Девушка на портрете, до этого неподвижная, как изображение на маггловской фотографии, моргнула. Её голубые глаза, так похожие на глаза братьев, наполнились светом. Она слабо улыбнулась Аберфорту, а затем, повернувшись, начала уходить вглубь нарисованного пейзажа, её фигурка становилась всё меньше, пока не исчезла за туманным холмом. — Она вернётся, — сказал Аберфорт, не оборачиваясь. — Но это займёт время. Он вернулся за стойку. — У вас есть около часа. Приведите себя в порядок. И ведите себя тихо. С этими словами он ушёл в подсобное помещение, оставив их одних со своими мыслями, своей болью и гнетущей тишиной старой таверны. Они начали устраиваться. Артурия, используя более сложные целительные чары, наконец-то вправила кости в руке Рона, и тот, обессиленный, мгновенно уснул. Тесла, с помощью своих приборов, обрабатывал ожоги Гермионы, и она, хоть и не спала, находилась в каком-то полузабытьи. Мордред, перевязав свою рану, села у двери, её меч лежал на коленях. Она была стражем. Остальные сидели в молчании. История, рассказанная Аберфортом, висела в воздухе, как дым, пропитывая всё. Каждый думал о своём, примеряя эту трагедию на себя. Гарри думал о Дамблдоре, о Гриндевальде, о Дарах Смерти. О «общем благе». И о том, сколько ещё жертв потребует это самое «благо». Артурия думала о своём королевстве, которое она тоже пыталась спасти ценой всего, и которое в итоге пало, погребённое под тяжестью её идеалов. Но громче всех молчал Кирицугу Эмия. Он сидел в самом тёмном углу, и его лицо было непроницаемо. Но Гарри, взглянув на него, увидел в его пустых глазах отражение той же боли, что он видел в глазах Аберфорта. Боли человека, который сделал выбор. И живёт с ним. Они сидели в тишине, и эта тишина была тяжелее любых криков. Каждый думал о словах Аберфорта, о цене «общего блага». — Он был прав, — вдруг тихо сказала Артурия, глядя на свои руки. — Король, который готов пожертвовать одной деревней, чтобы спасти две, — хороший стратег. Но он перестаёт быть королём для той деревни, которую сжёг. Её слова были адресованы не кому-то конкретно, а самой себе, своей истории, своим призракам. Но они ударили по Кирицугу, как удар хлыста. Он медленно поднял голову, и его пустые глаза сфокусировались на ней. — Не бывает «хороших» или «плохих» стратегов, — сказал он, и его голос был ровным, безэмоциональным, как у машины. — Есть только уравнение. И переменные. Жертва одной деревни ради двух — это простая арифметика. Это логично. Это правильно. — «Правильно»? — переспросила Артурия, и в её голосе прозвучала сталь. — Сказать это жителям той, сожжённой деревни? Сказать это их детям? — Им уже ничего не скажешь, — так же ровно ответил Кирицугу. — Они стали частью решения. Ценой, которую пришлось заплатить. Гарри, слушавший их, почувствовал, как по спине пробежал холод. Он вспомнил Дамблдора. Его планы, его секреты, его жертвы. Он вспомнил, как Дамблдор готовил его к последней битве, к сражению с Волдемортом. — Так вы стали… таким? — спросил он Кирицугу, не совсем понимая, что именно он спрашивает. — Убийцей магов. Человеком, который взвешивает жизни. Кирицугу перевёл свой мёртвый взгляд на него. — Я не «стал», — сказал он. — Меня сделали. Он замолчал, словно решая, стоит ли продолжать. А потом, возможно, увидев в глазах Гарри тот же вопрос, который он сам себе задавал всю жизнь, он заговорил. И его рассказ был не исповедью. Это был отчёт патологоанатома, вскрывающего свой собственный труп. — Когда мне было одиннадцать, я жил с отцом на маленьком острове. Он был магом, исследователем. Он искал способ остановить время, достичь вечности. Он был одержим. Как и ваш Дамблдор. Как и все, кто верит в «великие идеи». Он достал сигарету, но не закурил, просто вертел её в пальцах. — Его ассистентка, моя единственная подруга, заразилась. Поставила опыт сама на себе. Стала результат своего же неудачного эксперимента. Она стала… чем-то вроде вампира. Гулем. Она умоляла меня пустить ей пулю в лоб, пока… Мне не хватило духу. И тогда она заразила всю деревню. Я видел это. Видел, как люди, которых я знал, пожирают друг друга. А мой отец… он просто наблюдал. Записывал. Для него это был не конец света. Это были «ценные данные». Он сломал сигарету. — Я нашёл его в его лаборатории. Он собирался бежать. Продолжить свои исследования в другом месте. Он сказал мне, что сожалеет. Но что жертва одной деревни — ничто по сравнению с его великой целью. С «общим благом». Я спросил его, что он будет делать, когда его эксперимент снова провалится. Он не ответил. И тогда я убил его. Собственного отца. Из его же пистолета. Это был мой первый выбор. Я пожертвовал одним, чтобы спасти многих, кого он мог бы убить в будущем. Простая арифметика. Он замолчал, и в таверне стало так тихо, что было слышно, как капает вода с потолка. — На том острове меня нашла она. Наталия Камински. Наёмница, охотница за магами. Она стала моей… наставницей. Моей приёмной матерью. Она научила меня всему. Как выслеживать. Как убивать. Как быть инструментом. Как вырезать раковую опухоль, чтобы спасти тело. Она была лучшей. И она любила меня. А я — её. Он поднял глаза и посмотрел на пустой портрет Арианы. — Однажды мы выслеживали мага, который превращал людей в носителей магических пчёл-убийц. Мы загнали его на борт пассажирского авиалайнера. Наталия пошла внутрь, чтобы устранить его. А я ждал на земле, когда она вернётся. в лодке, в океане, под ними. Его голос не дрогнул. Он просто констатировал факты. — Она убила его. Но было поздно. Он успел выпустить своих пчёл. Весь самолёт, все триста пассажиров и экипаж, были заражены. Они стали инкубаторами. Если бы этот самолёт приземлился… пчёлы разлетелись бы по городу. Сотни тысяч, может, миллионы жертв. Он посмотрел на Гарри, и в его глазах Гарри увидел отражение того огненного цветка в небе, который он видел в своих видениях. — Она связалась со мной по рации. Она сказала, что не справилась. Что самолёт обречён. Она сказала, что любит меня. И попросила… попросила меня сделать то, чему она меня учила. Сделать выбор. Я обещал что-нибудь придумать. Он замолчал. Тишина давила, высасывая воздух. — Она спросила, что я буду делать. Я ответил ей. Но не сказал, что собью самолёт. Только услышал ее последние слова о том, как она меня любит. И связь прервалась. Он поднял руку, словно держал в ней невидимый гранатомёт. — Я выстрелил. И смотрел, как самолёт, в котором была единственная женщина, которую я любил как мать, превращается в огненный шар. Триста душ. Ради спасения миллионов. Он опустил руку. — Простая арифметика, — повторил он, и в этом слове была вся боль, всё отчаяние, вся безнадёжность его жизни. — Вот что такое «общее благо», Поттер. Это когда ты стоишь посреди моря на катере и стреляешь в небо, убивая тех, кого любишь, потому что уравнение не оставляет тебе другого выбора. Он замолчал. И никто не нашёл, что ему ответить. Потому что слов, способных исцелить такую рану, не существовало. Когда Кирицугу закончил, в таверне повисла мёртвая, тяжёлая тишина. Это была не просто тишина. Это было эхо от взрыва самолёта, которое докатилось до них сквозь годы и миры. Никто не нашёл, что сказать. Какие слова могли сравниться с такой болью? Любое утешение было бы кощунством. Любое осуждение — лицемерием. Гарри смотрел на Кирицугу, и его ненависть к Снейпу, которую он лелеял годами, показалась ему детской, наивной обидой. Он думал, что знает, что такое жертва. Он думал, что понимает, что такое делать тяжёлый выбор. Он ничего не знал. Артурия, король, принёсший в жертву своё счастье ради королевства, опустила глаза. Она поняла, что её жертва была ничем по сравнению с этим. Она пожертвовала собой. Кирицугу пожертвовал теми, кого любил. Жанна Альтер, рождённая из ненависти и жажды мести, смотрела на Кирицугу, и в её жёлтых глазах впервые не было ярости. В них было узнавание. Она тоже была инструментом, рождённым из чужой боли. Том Реддл, стоявший в тени, молчал, но его лицо, обычно такое спокойное, было напряжено. Он, маг, видевший в людях лишь переменные, впервые столкнулся с уравнением, у которого не было правильного ответа. Только разные степени ужаса. — Простая арифметика… — прошептала Гермиона, и её голос дрожал. Она, верившая в логику, в правильные и неправильные ответы, поняла, что есть задачи, которые не решаются. Есть только цена. Именно в этот момент портрет Арианы над камином с тихим скрипом отодвинулся в сторону, открывая тёмный, пахнущий сыростью проход. Из темноты, шатаясь, вышел молодой человек. Его лицо было худым, измождённым, покрытым свежими и старыми шрамами. Его мантия была изорвана, но он держался прямо. В одной руке у него была палочка, в другой — старый, покрытый пылью, но всё ещё узнаваемый Меч Гриффиндора. Невилл Лонгботтом. Он был не похож на того неуклюжего, забывчивого мальчика, которого они знали. Война выжгла из него всю мягкость, оставив лишь закалённую сталь. Его взгляд, скользнув по комнате, остановился на Гарри, Роне и Гермионе. На его лице не было радости. Только бесконечная усталость и тень облегчения. — Гарри, — сказал он, и его голос был хриплым, как у старика. — Я знал, что ты вернёшься. Он посмотрел на их раны, на их измученные лица. — Ариана сказала, что вам нужна помощь. Он сделал шаг вперёд, и только тогда они заметили, что он не один. За его спиной, из туннеля, начали появляться другие. Студенты. Члены Отряда Дамблдора. Джинни, Луна, Симус, Дин. Все они были такими же — худыми, измученными, но с огнём в глазах. Они пришли не спасать. Они пришли забрать своих. Невилл подошёл к Гарри. Их взгляды встретились. Два мальчика, чьи судьбы были связаны одним пророчеством. Один, ставший символом. Другой, ставший солдатом. — Пора домой, Гарри, — сказал Невилл. — Точнее, в то, что от него осталось. Битва ещё не окончена. Она только начинается. Гарри кивнул. Он посмотрел на своих старых друзей, на новых, странных союзников, на раненых, спящих на полу. Он посмотрел на Аберфорта, который молча наблюдал за ними из-за стойки. Путь в Хогвартс был открыт. Но это был не путь к спасению. Это был путь на Голгофу. И теперь они должны были пройти его все вместе.