Гарри Поттер и Святой Грааль

Портрет Арианы Дамблдор со скрипом отъехал в сторону, обнажив не просто проход, а чёрную, зияющую рану в стене. Оттуда пахнуло сырой землёй, застарелой магией и чем-то ещё — слабым, почти неуловимым запахом антисептических зелий и крови. — Идите, — сказал Аберфорт, не оборачиваясь. — Ваша война ждёт. Невилл шагнул первым, его палочка осветила узкий, грубо высеченный в скале туннель. Он не стал их торопить. Он просто ждал, его молчаливая, обретённая в боях уверенность была красноречивее любых слов. Они двинулись вглубь, и тьма поглотила их. Это был не просто туннель. Это был спуск. Спуск из ада Хогсмида в чистилище Хогвартса. Они шли в тишине, нарушаемой лишь их собственным сбивчивым дыханием, шарканьем ног по каменному полу и тихими, сдавленными стонами Рона. Каждый шаг отзывался в его сломанной руке взрывом боли. Он опирался на Мордред, и её твёрдое, закованное в броню плечо было единственным, что не давало ему упасть. Он ненавидел эту слабость, эту зависимость, но был слишком измучен, чтобы спорить. Гарри нёс Гермиону. Она была лёгкой, пугающе лёгкой, как птица со сломанными крыльями. Её голова лежала у него на плече, и её горячее, лихорадочное дыхание обжигало ему шею. Иногда она начинала бормотать во сне, её пальцы судорожно сжимали его мантию. «Меч… Драко… не отпускай…» — шептала она, и каждое её слово было для Гарри как удар раскалённой иглой. Истории, рассказанные Аберфортом и Кирицугу, тяжёлым грузом лежали на его душе. «Общее благо». Простая арифметика. Он смотрел в спину Невилла, в спину мальчика, который стал солдатом, и думал, сколько ещё переменных должно быть принесено в жертву в этом проклятом уравнении. Слуги шли, замыкая шествие. В этом узком, клаустрофобном пространстве их мифическая мощь казалась неуместной, сжатой. Артурия, король в изгнании, двигалась с настороженной грацией, её рука не отпускала невидимый эфес Экскалибура. Жанна, дитя огня и ненависти, казалось, задыхалась в этой земляной утробе. Её жёлтые глаза беспокойно метались во тьме, словно ища врага, которого можно было бы сжечь. Туннель петлял, уходя всё глубже под землю. Воздух становился холоднее. Впереди показался слабый свет. И до них донеслись звуки. Не звуки битвы. А приглушённые голоса, тихий плач, кашель. Звуки госпиталя. Звуки лазарета, переполненного ранеными. Невилл остановился у тяжёлой деревянной двери в конце туннеля. — Готовы? — тихо спросил он. — То, что вы увидите… это больше не та школа, которую вы помните. Он не стал ждать ответа. Он постучал по двери условным ритмом: три коротких, один длинный, два коротких. За дверью что-то заскрежетало. Тяжёлый засов отодвинулся. И дверь медленно, со стоном, открылась, впуская их внутрь. Дверь открылась, и их ударил свет — неяркий, болезненный после долгой тьмы, — и смешанный запах крови, пота, магических зелий и страха. Они вошли внутрь. Это была Выручай-комната, но она не была похожа на ту, где они когда-то тренировались. Она не была ни тренировочным залом, ни хранилищем старых вещей. Комната, откликаясь на отчаянную нужду сотен людей в убежище, превратилась в нечто среднее между подземным городом и госпиталем времён Первой мировой. Пространство было огромным, теряющимся во тьме под высоким, почти невидимым потолком. Вдоль стен, в три яруса, стояли гамаки и койки, на которых лежали люди. Не только студенты. Женщины, дети, старики — беженцы из Хогсмида и окрестных деревень, все те, кому удалось спастись от «зачисток». Воздух был тяжёлым от стонов, кашля и тихого плача. Повсюду сновали старшекурсники с нашивками ОД на рукавах, они разносили еду, меняли повязки, шептали слова утешения. Это было сердце сопротивления. Усталое, израненное, но всё ещё бьющееся. — Сюда, — тихо сказал Невилл, ведя их в отгороженную ширмами часть комнаты. — У нас есть небольшой лазарет. Когда они вошли, мадам Помфри, выглядевшая на двадцать лет старше, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё полная решимости, всплеснула руками. — Мерлинова борода! Рон! Гермиона! Живо на койки! Началась суета. Рона уложили, и целительница тут же принялась за его руку, её палочка заплясала, сращивая кости с болезненным хрустом. Гермиону осторожно перенесли на соседнюю койку, и мадам Помфри, осмотрев её ожоги и проведя диагностические чары, нахмурилась. — Это не просто ожоги… это след тёмной магии, почти проклятие, — пробормотала она. — И магическое истощение… она на грани. Гарри стоял рядом, чувствуя себя беспомощным. Он привёл их сюда, но цена этого пути была слишком высока. — Она будет жить? — спросил он. — Будет, — твёрдо сказала мадам Помфри. — Она боец. Но ей нужен покой. И сильные зелья. Невилл положил руку Гарри на плечо. — Идём. Им сейчас помогут. А тебе нужно увидеть остальное. Он провёл Гарри через всё убежище. И то, что Гарри видел, было хуже любой битвы. Он видел детей, играющих в молчаливые игры среди раненых. Видел стариков, смотрящих в пустоту. Он видел лица, на которых не было надежды, только привычка к страданию. — Мы делаем всё, что можем, — сказал Невилл. — У нас есть еда, которую доставляет Аберфорт. Есть вода из подземных источников. Но нас слишком много. И с каждым днём становится всё больше. А Снейп… и Кэрроу… они закручивают гайки. Каждую ночь патрули. Каждую ночь кого-то забирают. Тех, кого мы не успеваем спрятать. Они подошли к стене, где висела большая карта Хогвартса. Она была испещрена пометками, крестами, стрелками. — Это штаб, — сказал Невилл. — Здесь мы планируем. Вылазки. Саботаж. Пытаемся мешать им. Он указал на несколько красных крестов в районе Запретного Леса. — Они почти закончили. Леса больше нет. Они превратили его в мёртвую зону. Готовят плацдарм для основной атаки. Гарри смотрел на карту, на лица людей вокруг, слушал стоны, доносившиеся из лазарета. Он думал, что видел ад в небе над Лондоном, в засаде в Хогсмиде. Но он ошибался. Ад был здесь. Тихий, медленный, удушающий ад отчаяния. — Где остальные? — спросил он. — МакГонагалл? Флитвик? — Скрываются, — ответил Невилл. — Перемещаются по замку. Поддерживают связь. Но Выручай-комната — это наш последний рубеж. Если они найдут вход… всё будет кончено. Он посмотрел на Гарри, и в его глазах, глазах лидера этого обречённого восстания, промелькнула тень той веры, которую он никогда не терял. — Но теперь ты здесь, — сказал он. — Теперь всё изменится. Гарри хотел сказать ему, что он не спаситель. Что он ранен, напуган, что он сам не знает, что делать. Что он привёл за собой ещё больше раненых, ещё больше проблем. Но он промолчал. Он посмотрел на всех этих людей, которые смотрели на него с надеждой, и понял, что не имеет права на слабость. Он — их символ. И он должен им соответствовать. Даже если внутри он был разбит на такие же мелкие осколки, как и все они.

***

Когда первые шок и суета улеглись, и раненые оказались под присмотром мадам Помфри, в отгороженном «штабе» Выручай-комнаты повисло напряжённое молчание. С одной стороны стола, освещённого тусклым светом плавающих свечей, — Невилл, Джинни, Луна, Симус и Дин. «Старая гвардия» Хогвартса. С другой — команда Гарри, пришельцы из внешнего, горящего мира, каждый из которых был как живой шрам, оставленный войной. — Итак, — начал Невилл, и его голос, лишённый былой робости, был голосом лидера, привыкшего отдавать приказы в безнадёжных ситуациях. — Рассказывайте. Мы потеряли с вами связь после падения Колдовсторца. Мы думали… мы думали, вы все мертвы. Гарри устало провёл рукой по лицу. — Мы почти умерли, — сказал он. — Несколько раз. — Но вы здесь, — сказала Джинни, и в её голосе была не только радость, но и вопрос. Она смотрела не на Гарри, а на тех, кто пришёл с ним. — Но… не все. И вы пришли не одни. Её взгляд, твёрдый и недобрый, остановился на Люциусе Малфое. Он стоял в тени, в стороне от всех, и его молчаливое присутствие было как яд в воздухе. — Какого дьявола он здесь делает? — прошипел Симус, и его рука сама легла на рукоять палочки. Остальные напряглись. Для них, сражавшихся в осаждённом замке, видевших, как их друзей пытает Амикус Кэрроу, имя «Малфой» было синонимом врага. Прежде чем Гарри успел ответить, Люциус сам шагнул вперёд, в круг света. Он выглядел ужасно. Его аристократическая бледность сменилась нездоровой серостью, мантия была изорвана, а в глазах, некогда полных высокомерия, плескалась лишь выжженная, пустая ненависть. — Я здесь, — сказал он, и его голос был хриплым, надтреснутым, — потому что Тёмный Лорд забрал у меня всё, что имело значение. И я собираюсь заставить его заплатить за это. Кровью. — Мы должны тебе верить? — фыркнула Джинни. — Тебе? После всего, что ты сделал? После того, что твой сын… Она осеклась, увидев, как лицо Люциуса исказилось от боли. — Не смей, — прошипел он, и в его голосе прозвучало столько неподдельного страдания, что даже Симус опустил руку. — Не смей говорить о моём сыне. Вы ничего не знаете. — Его жена мертва, — тихо сказала Гермиона со своей койки. Её голос был слаб, но он прозвучал в тишине, как удар колокола. — Убита Беллатрисой. Драко… он спас меня. Он пропал. Возможно, он тоже мёртв. Эти слова подействовали, как ушат холодной воды. Образ врага, такой простой и понятный, начал рассыпаться. Они увидели перед собой не Пожирателя Смерти, а сломленного человека. Отца и мужа, потерявшего всё. — Он привёл нас в Гринготтс, — добавил Гарри. — Без него у нас не было бы меча. Он кивнул на Меч Гриффиндора, который Невилл с благоговением положил на стол. Невилл долго смотрел на Люциуса, а потом медленно кивнул. — Если Гарри тебе доверяет… — сказал он, и это было не прощением, а временным перемирием. — …то пока что ты можешь остаться. Но сделай хоть один неверный шаг, Малфой, и я клянусь, ты пожалеешь, что пережил Волдеморта. Люциус молча кивнул в ответ, принимая условия, и снова отступил в тень. Первая, самая очевидная проблема была решена. Но впереди были вопросы, куда более сложные. Когда первый, самый острый вопрос — присутствие Малфоя — был снят, Невилл перевёл взгляд на меч, который Гарри принёс с собой. Он положил его на стол рядом со своим собственным Мечом Гриффиндора. Два клинка лежали рядом, и их сходство было абсолютным. Оба — инкрустированные рубинами, с выгравированным именем Годрика Гриффиндора. Оба — настоящие. — Как? — прошептал Дин, глядя то на один меч, то на другой. — Я думал, он может быть только один. — Легенды гласят, что меч приходит к тому, кто достоин, — тихо сказала Луна, и её голос, как всегда, звучал так, словно она говорит о чём-то само собой разумеющемся. — Возможно, сейчас достойных просто стало больше. В её словах была простая, обезоруживающая истина, которая заставила всех замолчать. — Он помог нам выжить, — сказал Гарри, кивая на свой меч. — Но теперь у нас есть более важные вопросы. Его взгляд остановился на Артурии. Она стояла молча, её царственная осанка и спокойствие резко контрастировали с хаосом вокруг. Она была незнакомкой, но в ней чувствовалась сила, которая заставляла прислушиваться. — Кто вы? — спросил Невилл. Это был не враждебный вопрос. Это был вопрос лидера, который должен знать, кто находится на его территории. Прежде чем Артурия успела ответить, Мордред, сидевшая в углу и перевязывавшая свою рану, хмыкнула. — Неужели не видно? — бросила она, и в её голосе смешались сарказм и какая-то странная, извращённая гордость. — Перед вами стоит тот самый великий Король Артур. Король Рыцарей. Справедливый. Благородный. Идеальный до тошноты. Она сделала паузу, и её ухмылка стала шире. — Правда, он оказался женщиной. Какой конфуз, а? В комнате повисла оглушительная тишина. «Старая гвардия» ошеломлённо переводила взгляд с дерзкой блондинки в помятых доспехах на высокую, спокойную женщину, от которой веяло властью и древней печалью. — Это… это правда? — выдавил из себя Симус, обращаясь к Артурии. Артурия медленно кивнула. Она не стала ничего объяснять про Мерлина, про судьбу, про долг. В этом не было нужды. Её взгляд, её осанка, сама аура, исходившая от неё, были красноречивее любых слов. Они смотрели на живую легенду. — Но… почему? Зачем вы здесь? — спросила Джинни. — Я здесь, потому что моя война ещё не окончена, — ответила Артурия, и её голос был спокоен, как гладь озера перед бурей. — Враг может носить разные имена — саксы, Мордред, Волдеморт — но его суть всегда одна. Это хаос, что стремится поглотить порядок. Это тирания, что пытается задушить свободу. Я дала клятву защищать Британию. Эта клятва не имеет срока давности. Её слова были просты, но в них была несокрушимая сила убеждения. Сила человека, который живёт и дышит своим долгом. Невилл долго смотрел на неё, потом на два меча, лежащие на столе. Он, мальчик, вытащивший меч из Шляпы. И она, девочка, вытащившая меч из камня. Он вдруг почувствовал странное, необъяснимое родство с этой женщиной из другого времени. — Мы… мы рады, что вы с нами, — сказал он, и это было высшей степенью признания, на которую он был способен. Артурия лишь слегка склонила голову. Признание было принято. После шокирующего откровения об Артурии, Невилл перевёл свой усталый взгляд на следующую загадку — на высокого, красивого мужчину, что всё это время молча стоял в тени. Его лицо, до боли знакомое по дневнику и фотографиям, тотчас же вызвало первобытный, инстинктивный страх у Джинни. — А вы? — спросила Джинни, и в её голосе, несмотря на всю её смелость, прозвучала дрожь. Она помнила, что сделал этот дневник с ней. — Мы знаем… Я знаю, кто вы. Или догадываюсь. Точнее, я знаю, кем вы могли бы стать. Том Реддл шагнул в круг света. Он не выглядел угрожающе. Скорее, как профессор, уставший от глупых вопросов студентов. — Могли бы, — спокойно согласился он. — Но не стали. В моей реальности я обнаружил, что стремление к абсолютному знанию гораздо интереснее, чем стремление к абсолютной власти. Первое бесконечно. Второе — иллюзорно и всегда заканчивается разочарованием. За его спиной из тени, бесшумно, как пантера, шагнула Королева Драко. Её появление заставило даже Жанну Альтер напрячься. Джинни и остальные невольно отшатнулись. Красота этой женщины была хищной, нечеловеческой, а в её золотых глазах горела древняя, первобытная мощь. — Он скромничает, — промурлыкала она, и её голос был как звон золотых монет. — Он не просто выбрал книги. Он стал таким могущественным, что мой предшественник… тот, кого вы зовёте Волдемортом… показался бы ему просто назойливой мухой, которую лень прихлопнуть. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько древней, хищной власти, что у всех, кроме Слуг, по спине пробежал холодок. — Так вы… на нашей стороне? — с сомнением спросил Симус. — Я на его стороне, — ответила Королева Драко, кладя руку Тому на плечо. — А он, по каким-то своим, непонятным мне причинам, решил, что ваша победа — это наиболее рациональный исход. Не то чтобы я была против. Ваша война… довольно забавное зрелище. Её слова, полные высокомерного безразличия, прозвучали как пощёчина. В этот момент Луна, которая до этого молча наблюдала за всеми, повернула голову к Артурии. — Забавно, — сказала она своим тихим, мечтательным голосом. — На свадьбе Билла и Флёр все называли вас Элен. И вы прятали свои глаза. А сейчас — нет. Наверное, мозгошмыги больше не боятся в них заглядывать. Артурия на мгновение замерла, поражённая её проницательностью. — Тогда я пряталась, — признала она. — Теперь — нет. — А где профессор Фуджимару? — спросил Невилл, и смена темы была резкой, но необходимой. Его голос дрогнул, когда он произносил это имя. — Он… он был с вами? Мы потеряли с ним связь после… после Колдовстворца. Он так много для нас сделал. Боль от этой потери была свежей, общей. Для студентов Хогвартса Рицука был не просто героем. Он был наставником, другом, символом того, что даже в этом аду можно оставаться человеком. Взгляды все обратились к последней незнакомке — рыжеволосой девушке с усталыми, но решительными глазами. Гудако. Она глубоко вздохнула. — Рицука Фуджимару… — начала она, и её голос был тихим, но он заполнил собой всю комнату. — Мастер, которого вы знали… Он мёртв. Эти слова упали в тишину, как камни. — Он пожертвовал собой, чтобы остановить Тиамат, — продолжила Гудако, и её голос не дрогнул. Она видела слишком много смертей, чтобы позволить себе плакать. — Он дал нам шанс уйти. — Но… кто тогда ты? — спросила Луна, глядя на неё своими большими, серьёзными глазами. Гудако подняла голову, и в её глазах, так похожих на глаза Рицуки, горел тот же неугасимый огонь. — Меня тоже зовут Рицука Фуджимару, — сказала она. — Я — Последний Мастер Человечества. Из другой временной линии. Из мира, который был ещё темнее, чем ваш. Она шагнула вперёд, и её аура, до этого скрытая, вспыхнула, заставив воздух затрещать. Это была аура человека, который не просто видел ад. Он прошёл его насквозь. И вышел с другой стороны. — Ваш Рицука научил вас адаптироваться, — сказала она, и в её голосе была сталь. — А я научу вас побеждать. Слова Гудако повисли в воздухе, окончательно разрушив остатки старого мира. Невилл, Джинни и остальные смотрели на неё, на Короля Артура, на другого Тома Реддла, на сломленного Малфоя, на отряд израненных, но несокрушимых Слуг. Они думали, что Гарри приведёт подкрепление. Но он привёл с собой пантеон из мифов, кошмаров и забытых трагедий. — Итак, — сказал Невилл после долгого, тяжёлого молчания. Он обвёл взглядом всех, кто собрался в этой комнате. Студентов, прячущихся в гамаках. Раненых в лазарете. И эту невозможную, разношёрстную армию, собравшуюся в его штабе. — Итак, что теперь? Это был не вопрос. Это была мольба. — Теперь мы сражаемся, — ответил Гарри. Он подошёл к столу и опёрся на него. Он был ранен, измучен, но в нём чувствовалась новая, холодная уверенность. История Аберфорта, исповедь Кирицугу, шёпот Грааля — всё это не сломало его. Оно перековало его. — Мы перестаём прятаться. Мы перестаём выживать. Мы начинаем давать сдачи, — продолжил он, и его голос наполнился силой. — У нас есть два меча Гриффиндора. У нас есть Король Артур. У нас есть… — он запнулся, глядя на Тома и Королеву Драко, — …сила, которую Волдеморт не может себе представить. У нас есть Последний Мастер Человечества, который видел конец света и вернулся. Он посмотрел на Невилла. — Ты построил здесь армию, Невилл. Ты сохранил надежду, когда её почти не осталось. А мы… мы принесли тебе оружие. — Оружие, которое может взорваться у нас в руках, — тихо заметил Симус, косясь на Люциуса и Тома с Кирицугу. — Любое оружие может, — отрезала Жанна Альтер, шагнув вперёд. — Вопрос лишь в том, кто держит его за рукоять. И насколько сильно он готов сжать её, даже если лезвие обратится против него самого. Она посмотрела на Гарри, и в её глазах было нечто большее, чем просто преданность Слуги. Это была вера. Гудако подошла к карте Хогвартса. — Волдеморт ждёт, что мы будем защищаться. Что мы запрёмся в этой комнате и будем ждать, пока он проломит стены, — сказала она, и её голос был голосом стратега, сыгравшего тысячи партий со смертью. — Мы не будем. Она указала на несколько точек на карте. — Он ждёт атаки на ворота. А мы ударим здесь, здесь и здесь. По его коммуникациям. По его осадным орудиям. По его командирам. Мы превратим его осаду в нашу охоту. Мы заставим его бояться теней в его собственном замке. Это был дерзкий, самоубийственный план. Но в нём была логика. Логика отчаяния. Невилл смотрел на неё, потом на Гарри, на Артурию. Он видел, что правила игры изменились. Их партизанская война окончена. Начиналась настоящая. — Хорошо, — сказал он, и в этом одном слове было всё: принятие, решимость, готовность идти до конца. — Рассказывайте. Рассказывайте всё, что вы знаете. Каждый план. Каждую слабость. Каждую крупицу информации. Он посмотрел на всех, кто собрался в комнате, и его взгляд стал твёрдым, как сталь. — Урок окончен. Начинается экзамен. За стенами Выручай-комнаты Хогвартс стонал под ударами врага. Но здесь, в этом последнем убежище, среди раненых и отчаявшихся, родилось нечто новое. Не просто армия. А легенда. И она была готова написать свою последнюю, кровавую главу.