Гарри Поттер и Святой Грааль

В подземельях Хогвартса было холодно, но не от сырости камня, а от того могильного холода, который принесли с собой дементоры, патрулирующие периметр замка. Снейп сидел за своим рабочим столом, окруженный кипящими котлами. Он не спал уже двое суток, пытаясь сварить сложные восстанавливающие зелья для учеников, пострадавших от Кэрроу, и замаскировать их под обычные учебные образцы. Его рука дрогнула, и капля экстракта белладонны упала мимо котла, прожигая дыру в пергаменте. — Ты убиваешь себя, Северус, — раздался бархатный голос из тени. Семирамида вышла на свет. Она не носила свои царские одежды; на ней было простое, но изящно скроенное темное платье, более подходящее для этого мрачного времени. Она подошла к нему, и запах древних благовоний на секунду перебил едкий дым зелий. — У меня нет времени на отдых, — хрипло отозвался Снейп, даже не поднимая головы. — Если я не закончу это к утру… — Если ты умрешь от истощения, ты никому не поможешь. Ни Поттеру, ни памяти о ней. Снейп замер. Упоминание Лили всегда было хождением по лезвию ножа, но Семирамида была единственной, кому он позволял это. Она мягко, но настойчиво забрала у него серебряный черпак. Ее пальцы — длинные, унизанные невидимыми нитями магии — коснулись его запястья. Кожа Снейпа была ледяной, ее — горячей, как пески Ассирии. — Сядь, — приказала она. Не как Слуга, а как Царица. К его собственному удивлению, ноги его подогнулись, и он опустился в кресло. Семирамида встала у котла. Ее движения были гипнотическими. Она, Величайшая Отравительница в истории, знала о зельях больше, чем любой современный маг. Она добавила ингредиенты с такой небрежной грацией, словно готовила чай, а не сложнейший эликсир. — Знаешь, — тихо сказала она, глядя, как зелье меняет цвет с грязно-бурого на идеальный перламутровый, — в Вавилоне мы верили, что у каждого яда есть вкус. Власть на вкус как мед и железо. Предательство — как гнилые финики. Она повернулась к нему, опираясь бедром о стол. В полумраке ее золотые глаза светились мягким, печальным светом. — А твоя скорбь, Мастер… она на вкус как полынь. Горькая. Очищающая. Но если пить ее слишком долго, она выжжет тебя изнутри. Снейп закрыл глаза, откидывая голову на спинку кресла. — Я заслужил эту горечь. Семирамида подошла к нему вплотную. Она положила ладони ему на плечи и начала разминать затекшие мышцы. Это было нарушение границ, немыслимое для их ролей, но в этой темноте, отрезанные от всего мира, они были просто мужчиной и женщиной. — Никто не заслуживает вечной пытки, Северус, — прошептала она, наклоняясь к его уху. — Даже ты. Снейп не отстранился. В этот момент он был слишком слаб, чтобы строить стены. Он чувствовал ее тепло, ее живое присутствие. Она была здесь, рядом, реальная и осязаемая, в то время как призрак Лили становился все более далеким. И от этого чувства вины становилось только больнее. — Почему ты остаешься? — спросил он едва слышно. — Ты могла бы уйти. Разорвать контракт. Найти способ воплотиться и править этим жалким миром. Семирамида грустно улыбнулась, проведя рукой по его сальным, спутанным волосам. В этом жесте было столько материнской, почти божественной нежности, что у Снейпа перехватило дыхание. — Потому что править миром скучно, Северус. Я это уже делала. А вот найти человека, который верен своей любви даже спустя десятилетия после смерти… Это редкость. Это драгоценность. Она опустилась перед ним на колени — Царица перед изгоем — и заглянула ему в глаза. — Я завидую ей, Северус. Той, рыжеволосой. Завидую мертвой женщине, потому что она владеет твоим сердцем безраздельно. Но я не стану отнимать это у тебя. Я просто буду рядом, чтобы подхватить тебя, когда ты упадешь. — Я не упаду, — упрямо прошептал он, хотя голос его дрожал. — Упадешь, — мягко возразила она, кладя голову ему на колени. — Мы все падаем. Но я буду твоей подушкой. Твоим щитом. Твоим последним рубежом. Они сидели так в тишине подземелья, пока зелье тихо булькало в котле. Снейп, чья жизнь была соткана из лжи и боли, впервые за многие годы почувствовал что-то похожее на покой. Он робко, неуверенно коснулся рукой ее волос. Семирамида прикрыла глаза и едва слышно выдохнула. В этой тьме, среди войны и смерти, расцветала самая странная и печальная любовь на свете. Любовь, у которой не было будущего, но которая освещала их настоящее.

***

Кабинет директора Хогвартса изменился. Исчезли жужжащие приборы Дамблдора, портреты бывших директоров притворялись спящими, а Фоукса давно не было. Вместо уюта здесь царил полумрак и холодная, почти стерильная пустота. Северус Снейп стоял у окна, глядя на тренировочное поле, где Амикус Кэрроу пытался заставить студентов отрабатывать Круциатус на первокурсниках. Рядом с Амикусом возвышалась гора мышц — Геркулес. Великий герой Греции стоял неподвижно, опустив свой каменный меч-топор, и, казалось, смотрел не на поле, а куда-то сквозь землю. — Он тоскует, — произнес голос за спиной Снейпа. Семирамида сидела в директорском кресле (единственное место, где она позволяла себе сидеть в присутствии посторонних, подчеркивая статус «королевы замка»). Она вертела в руках кубок с вином, но не пила. — Кто? — не оборачиваясь, спросил Снейп. — Берсеркер. Амикус думает, что управляет им страхом, но он ошибается. После того как Эдмон утопил Алекто, Амикус потерял рассудок от ярости, но Геркулес… он потерял якорь. Он видит в студентах не врагов. Он видит в них… детей, которых он не смог защитить. Снейп отошел от окна, его лицо было искажено отвращением. — Амикус требует, чтобы я позволил Геркулесу «размяться» на провинившихся. Я сказал ему, что Великий Герой не должен размениваться на мелочи, пока Поттер на свободе. Но долго сдерживать его я не смогу. — Тебе и не придется, — Семирамида легко соскользнула с кресла и подошла к карте Хогвартса. — Хаос растет, Северус. Взгляни на расстановку. Она провела пальцем по пергаменту. — Яксли считает, что контролирует Оберона. Глупец. Король Фей шепчет ему на ухо сладкую ложь, а сам открывает коридоры для Армии Дамблдора и запутывает патрули Пожирателей. Вчера он «случайно» наслал рой бабочек, которые усыпили отряд егерей в Запретном лесу. Яксли думает, что это была ошибка магии, но я вижу почерк Притворщика. — Оберон опасен, — заметил Снейп. — Он играет на обе стороны. Мы не можем ему доверять. — Мы можем доверять его хаосу, — возразила Ассасин. — А вот этот… — она указала на метку Трэверса. — Ахиллес. Он скучает. Он хочет битвы, достойной легенд, а его заставляют караулить школьные ворота. Его гордыня — это трещина, в которую мы можем вбить клин. Снейп устало потер переносицу. — И Эбигейл… Девочка-Иноземка. Уоррингтон даже не смотрит в ее сторону, он слишком занят выслуживанием перед Лордом. А она бродит по замку и поет песни, от которых у дементоров стынет кровь. — Она всего лишь ребенок, ищущий Бога в бездне, — тихо сказала Семирамида, и в ее голосе прозвучало странное сочувствие. — Как и та, другая. Потрошительница. Снейп резко поднял голову. — Джек? Она все еще здесь? — О да. Она прячется в тенях, наблюдает за Геркулесом. У них… странная дружба. Безмолвная. Она приносит ему яблоки, а он позволяет ей прятаться в своей тени. Она видела, как Беллатриса убила Нарциссу. Это сломало ее преданность. Она ищет маму, Северус. А находит только монстров. Семирамида подошла к Снейпу вплотную, положив руки ему на грудь. В этом жесте была та самая, уже привычная, но все еще пугающая нежность. — Твой замок полон пороховых бочек, Мастер. Амикус, жаждущий крови. Гордый Ахиллес. Лживый Оберон. Потерянные дети-Слуги. Достаточно одной искры… — …и Хогвартс взлетит на воздух, — закончил Снейп. — Или же, — ее золотые глаза сверкнули, — взлетит на воздух власть Темного Лорда. Снейп накрыл ее ладони своими. Его руки были холодными, но он больше не отдергивал их. — Поттер скоро придет, — сказал он тихо. — Я чувствую это. Метка горит. Когда он придет… начнется ад. — Когда он придет, — поправила Семирамида, — мы направим этот ад в нужное русло. Я уже подготовила яды для Трэверса и Яксли. Не смертельные, нет. Те, что замедляют реакцию. Те, что заставляют сомневаться. Она приподнялась на цыпочки и коснулась лбом его лба. — Ты защищаешь детей, Северус. А я защищаю тебя. И если мне придется стравить Геркулеса с Ахиллесом, чтобы выиграть тебе время… я сделаю это с улыбкой. Снейп закрыл глаза, позволяя себе секунду слабости в ее объятиях. Он думал о Лили, но образ рыжеволосой девушки в его памяти теперь странным образом переплетался с образом великой царицы, которая была готова сжечь ради него мир. — Уизли… — вдруг произнес он, открывая глаза. — Рон Уизли. Джек одержима им. Она считает его… кем-то важным. — Матерью? — горько усмехнулась Семирамида. — Ирония судьбы. Убийца проституток ищет тепла у мальчишки. Но это нам на руку. Если Уизли появится здесь… Джек перейдет на его сторону. А за ней пойдет и Геркулес. Снейп кивнул, его ум снова заработал как холодный, расчетливый механизм. — Значит, мы должны убедиться, что когда они придут, они встретятся не с Ахиллесом, а с ней. Он отстранился, возвращая маску Директора. — Иди, Семирамида. Следи за Обероном. Если он решит предать Поттера ради забавы — убей его. — Как прикажешь, Мастер, — она склонилась в глубоком, театральном реверансе, но перед тем как раствориться в тенях, послала ему воздушный поцелуй. — И не забывай есть. Ты мне нужен живым. Снейп посмотрел на пустой портрет Дамблдора. — Ты оставил мне не школу, Альбус, — прошептал он. — Ты оставил мне зоопарк с демонами. Но я заставлю их сожрать друг друга, прежде чем они доберутся до мальчика. Снейп уже собирался вернуться к пергаментам, считая разговор оконченным, но заметил, что Семирамида не уходит. Она стояла у двери, и ее рука, затянутая в черную перчатку, замерла на бронзовой ручке. Впервые за все время их знакомства Снейп увидел в ее позе не царственную уверенность, а страх. — Ты что-то недоговариваешь, — тихо произнес он. Семирамида медленно обернулась. Золотой блеск в ее глазах потускнел. — Мы обсудили пешек, Северус. Берсеркера, Лансера, даже Притворщика. Но мы не говорили о Королеве на этой доске. О той, что спит в Тайной Комнате. Снейп невольно вздрогнул. Даже он, Директор, старался не спускаться на нижние уровни подземелий, откуда теперь доносился не сырой запах плесени, а странный, сладковатый аромат первобытного моря. — Лорд запретил приближаться к ней, — сухо сказал он. — Он называет ее своим «Окончательным Оружием». — Оружием… — Семирамида горько рассмеялась, и этот смех был похож на звон треснувшего хрусталя. — Какой же он глупец. Величайший темный маг столетия, и он слеп, как новорожденный котенок. Она вернулась к столу, понизив голос до шепота, словно само упоминание Ее имени могло сотрясти стены замка. — Это Тиамат. Второй Зверь. Мать всего сущего. Грааль… у него жестокое чувство юмора. Он дал сироте, который презирает саму суть семьи, Истинную Мать. Снейп нахмурился. — Лорд утверждает, что она подчиняется ему беспрекословно. — Она подчиняется не потому, что он силен, — покачала головой Ассасин. — Она подчиняется, потому что любит его. Я спускалась туда, Северус. В тенях. Я видела. Глаза Семирамиды расширились, вспоминая увиденное. — Она не сидит в цепях. Она сидит у его ног. Она пытается… — Семирамида запнулась, подбирая слова, — …она пытается его кормить. Она создает из своей магии вещи, чтобы укрыть его. Она поет ему песни на языке, который старше человечества. Она смотрит на него так, словно он — единственное, что имеет значение во вселенной. Снейп представил эту картину: холодный, змееликий Волдеморт и древняя Богиня, пытающаяся окружить его удушающей заботой. — И как он реагирует? — С отвращением, — выплюнула Семирамида. — Он бьет ее словами. Он приказывает ей молчать. Он запрещает ей принимать истинную форму, потому что ее «чрезмерная забота» душит его эго. Он видит в ней лишь бездонный резервуар маны, пушку, которую можно направить на врагов. Он не понимает, что она сдерживает себя только ради него. Семирамида подошла к окну, глядя на Черное Озеро. — Знаешь, что она сказала мне, когда заметила меня в тени? Она не напала. Она спросила: «Почему мои дети всегда уходят? Почему они всегда хотят убить меня, когда вырастают?» Снейп молчал. Трагедия, прозвучавшая в голосе Ассасина, была слишком глубокой. — Она помнит, Северус. Помнит, как ее убили собственные дети в начале времен. И теперь она нашла ребенка, который не может ее убить, потому что она его Слуга. Она вцепилась в него мертвой хваткой. Это ее второй шанс. — Если Волдеморт перегнет палку… — начал Снейп. — …если он разобьет ей сердце окончательно, — перебила Семирамида, — она не просто убьет его. Она решит, что этот мир слишком жесток для ее «ребенка». Она захочет вернуть его обратно. В утробу. В Море Жизни. Она перепишет реальность, чтобы никто больше не мог обидеть ее драгоценного Тома. И тогда не будет ни Хогвартса, ни Британии, ни нас. Семирамида повернулась к Снейпу, и в ее взгляде была мольба. — Она сейчас в состоянии стазиса. Она прячется. Она чувствует, что приближается кто-то, кто может ее понять… или уничтожить. Поттер. — Поттер? — удивился Снейп. — Да. Она чувствует в нем ту же пустоту, что и в Реддле. Отсутствие матери. Но в отличие от Лорда, Поттер умеет любить. Если они встретятся… я не знаю, что произойдет. Станет ли она его врагом, или увидит в нем нового ребенка, которого нужно «спасти». Семирамида зябко повела плечами. — Волдеморт думает, что держит на поводке дракона. На самом деле он держит на поводке цунами. И он стоит на берегу, крича волнам, чтобы они замерли. — Значит, мы должны молиться, — подытожил Снейп, — чтобы когда цунами обрушится, оно смыло только его. — Или надеяться, — тихо добавила Семирамида, — что найдется тот, кто сможет просто обнять ее, прежде чем она решит, что единственный способ любить — это поглотить.

***

Ветер выл в руинах старой часовни на окраине Хогсмида, единственном месте, где крыша еще не провалилась окончательно. Снаружи бушевала метель, скрывая следы их недавней вылазки — подорванного обоза с зельями для Пожирателей. Внутри было холодно, но сухо. Кэти Меллоухейт сидела на обломке алтаря, прижимая к себе колени. Её мантия, когда-то яркая и опрятная, теперь была похожа на лохмотья нищенки, пропитанная грязью и чужой кровью. Она дрожала, но не от холода. От адреналина, который медленно покидал тело, оставляя после себя опустошение. Напротив неё, у небольшого костра, разведенного в церковной чаше, сидел Шарль-Анри Сансон. Он не грелся. Он работал. Его длинные, красивые пальцы, привыкшие вязать сложнейшие узлы и опускать лезвие гильотины, сейчас держали иглу и нить. Он зашивал рану на плече Кэти — глубокий порез, оставленный когтями оборотня. Он шил без магии. Просто игла, нить и спирт. Кэти смотрела на его лицо — бледное, с вечно печальным выражением, обрамленное длинными волосами. Ассасин. Палач. Человек, который отрубил голову королеве Франции. В начале их пути она боялась его. Презирала. Ей казалось, что он — монстр, который наслаждается смертью. — Больно? — спросил он тихо, не поднимая глаз. Его голос был мягким, бархатным, совершенно не вяжущимся с его профессией. — Терпимо, — ответила Кэти, стиснув зубы. — Ты… ты делаешь это очень аккуратно. Сансон завязал узел и откусил нить. — Моя семья, Меллоухейт, веками изучала анатомию, — сказал он, протирая руки тряпкой. — Чтобы убивать быстро и безболезненно, нужно знать, как устроено тело. Но… — он замялся, глядя на свои ладони. — …изначально я хотел лечить. Я мечтал быть врачом. Спасать жизни, а не обрывать их. Он горько усмехнулся. — Ирония судьбы. Лучший анатом Франции стал её главным мясником. Кэти посмотрела на него по-новому. В свете костра он казался не убийцей, а усталым врачом, который только что проиграл пациента. — Почему ты это делал? — спросила она. Вопрос, который она боялась задать месяцами. — Почему ты не отказался? Сансон поднял на неё взгляд. В его глазах была такая бездонная тоска, что Кэти захотелось отвести взгляд. — Потому что если бы это делал не я, это делал бы кто-то другой. Кто-то, кто не умеет точить лезвие. Кто-то, кто превратил бы казнь в пытку. Я не мог спасти их от смерти. Но я мог подарить им милосердие в их последний миг. Он отвернулся к огню. — Особенно Ей. Кэти не нужно было спрашивать, о ком он. Мария-Антуанетта. Призрак, который стоял за его плечом каждый день. — Расскажи мне о ней, — попросила Кэти. — В учебниках пишут, что она была глупой. Что она сказала: «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные». Сансон резко выпрямился. В его позе появилась жёсткость, которой не было секунду назад. — Ложь, — выплюнул он. — Грязная, пошлая ложь черни, которая искала оправдание своей жестокости. Сансон подбросил в костёр обломок церковной скамьи. Искры взметнулись вверх, на мгновение осветив его профиль — резкий, благородный и бесконечно печальный. — «Пусть едят пирожные», — повторил он с горькой усмешкой. — Эту фразу написал Руссо, когда Мария-Антуанетта была ещё ребёнком и жила в Вене. Но толпе не нужна правда, Кэти. Толпе нужен враг. Им нужно было оправдать свою жажду крови, поэтому они превратили образованную, глубоко чувствующую женщину в карикатуру на жадность. Он посмотрел на свои руки — те самые, что только что так нежно зашивали рану. — Она была умнее короля. Умнее многих министров. Она видела, к чему всё идёт. Она пыталась спасти своих детей, свою семью, когда все вокруг предавали их. Её называли «Австриячкой», чужачкой. Знакомо, не правда ли? В этой войне тоже любят вешать ярлыки. «Пожиратель», «Предатель», «Грязнокровка». Ярлык клеится легко, а отдирается только с кожей. Кэти молчала, заворожённая его голосом. Ветер за стенами часовни выл, словно эхо той самой парижской толпы. — Я помню тот день, — продолжил Сансон, и его взгляд затуманился, уходя в 16 октября 1793 года. — Я вёз её на эшафот в открытой повозке. У неё отняли всё. Мужа казнили. Детей забрали и настроили против неё — это была самая страшная пытка, хуже любой дыбы. Её держали в сырой камере, у неё началось кровотечение, она была больна и истощена. Ей обрезали волосы, те самые великолепные волосы, которыми восхищался весь Версаль, грубо, как овце. Его пальцы сжались, словно он снова держал вожжи той повозки. — Толпа ревела. Они плевали в неё, кидали грязь. Они хотели видеть страх. Истерику. Мольбу о пощаде. Но она не дала им этого удовольствия. Она сидела с прямой спиной, в своём простом белом платье, и смотрела поверх их голов. В тот момент она была величественнее, чем на любом троне. Сансон закрыл глаза. — Когда мы поднялись на эшафот… Я был там. Я готовил нож. Мои помощники суетились. Она шла к доске, к той самой доске, к которой её должны были привязать. Она была слаба, едва держалась на ногах. И случайно… она наступила мне на ногу. Он открыл глаза и посмотрел на Кэти. В них стояли слёзы, которые он не пытался скрыть. — Знаешь, что она сделала? Женщина, которую вели на смерть? Женщина, которую ненавидела вся нация? Она остановилась. Она посмотрела мне в глаза — мне, её палачу, человеку, который через минуту должен был отрубить ей голову. И она сказала: «Прошу прощения, месье. Я сделала это не нарочно». Голос Сансона дрогнул. — Она извинилась передо мной. В свой последний миг она сохранила больше человечности и такта, чем все те революционеры, судьи и якобинцы вместе взятые. Она осталась Королевой до последнего вздоха. Не по праву рождения, а по праву духа. Он замолчал, глядя в огонь. — Я опустил нож. Это была моя работа. Мой долг. Но в тот момент я понял, что убиваю не «Австриячку». Я убиваю саму Францию. Её благородство. Её милосердие. И с тех пор… — он коснулся своей шеи, — …я несу этот груз. Я — Сансон. Я — Смерть. Но я бы отдал всё, чтобы в тот день мои руки были руками врача, а не палача. Кэти смотрела на него, и её мир переворачивался. Она видела перед собой не монстра из учебников истории. Она видела человека, который совершил немыслимое и нашёл в себе силы не сломаться, а сохранить память о той, кого он убил, как святыню. Она протянула здоровую руку и накрыла его ладонь своей. — Ты не палач, Шарль, — тихо сказала она. — Ты — свидетель. И пока ты помнишь её такой… настоящей… она не умерла. Сансон посмотрел на их соединённые руки — руку волшебницы и руку Слуг-Убийцы. — Возможно, — прошептал он. — Возможно, именно поэтому я здесь. Чтобы в этот раз спасти королеву. Или хотя бы девочку, которая верит в справедливость. Снаружи буря стихала. Но в этой маленькой часовне, среди руин, двое бывших врагов заключили новый, нерушимый союз, скреплённый не магией, а памятью о прощении на эшафоте. Огонь в чаше догорал, отбрасывая на стены часовни длинные, пляшущие тени. Сансон замолчал, погружённый в воспоминания о том октябрьском дне в Париже. Тишина, повисшая между ними, больше не была неловкой. Это была тишина понимания. Кэти смотрела на свои руки — те самые, которыми она недавно смешивала взрывчатку для диверсии. Руки, которые теперь сжимали волшебную палочку. — Ты говоришь, что был рождён для одной судьбы, а мечтал о другой, — тихо начала она. — А я… я родилась ошибкой. Сансон поднял голову, вопросительно глядя на неё. — Я не была волшебницей, Шарль. Я родилась сквибом. В семье, где магия текла в жилах поколений, где портреты разговаривали, а посуда мылась сама собой, я была… бракованной. Пустым местом. Она горько усмехнулась, вспоминая взгляды родителей — полные жалости, которые ранили больнее любого проклятия. — Я видела, как мои кузены учатся летать на мётлах. Как они зажигают огоньки на пальцах. А я учила физику и химию в маггловской школе. Я зубрила формулы, надеясь, что если я буду достаточно усердной, если я буду достаточно хорошей, то магия проснётся. Что я заслужу её. Она сжала кулаки. — Я научилась быть осторожной. Когда ты самый слабый в комнате, ты учишься наблюдать. Ты учишься думать на два шага вперёд, потому что у тебя нет палочки, чтобы исправить ошибку. Ты учишься ценить безопасность, потому что для тебя мир — это опасное место, полное чудес, которые могут тебя раздавить. Сансон слушал её внимательно, не перебивая. В его глазах, привыкших видеть страх смерти, теперь читалось уважение к другой боли — боли жизни в тени. — А потом… — голос Кэти дрогнул. — Потом мир сошёл с ума. Магия проснулась. Не как дар. Как лавина. Я получила то, о чём мечтала, но какой ценой? Мир горит. Люди умирают. И я, со своей «проснувшейся» силой, стою посреди этого пепелища. Она посмотрела прямо в глаза Палачу. — Знаешь, почему я так долго не могла принять тебя, Шарль? Не потому, что ты убивал. А потому, что ты был инструментом силы, которая ломала слабых. Той самой силы, которой у меня никогда не было и которой я боялась. Она протянула руку и коснулась эфеса его меча — того самого, что отрубил множество голов. — Но теперь я понимаю. Ты не просто убивал. Ты пытался сделать смерть… справедливой. Или хотя бы милосердной. Кэти выпрямилась, и в её позе появилась та самая тихая, несокрушимая сила, которая заставляла её идти вперёд, когда другие сдавались. — Я не хочу быть героем, Шарль. Я не хочу великих битв. Я хочу, чтобы это прекратилось. Я хочу защитить тех, кто сейчас чувствует себя так же, как я в детстве — беспомощным и забытым. Если для этого нужно взрывать обозы и прятаться в руинах — я буду это делать. Но я не позволю себе стать жестокой. Справедливость без милосердия — это просто месть. А мести в этом мире и так слишком много. Сансон смотрел на неё, и впервые за столетия он увидел не Мастера, который приказывает, и не жертву, которая молит о пощаде. Он увидел зеркало. — Ты хотела лечить людей, но не могла, — сказал он тихо. — Я мог лечить, но был вынужден убивать. Он протянул руку и накрыл её ладонь, лежащую на мече. — Мы — две половины одного целого, Кэти Меллоухейт. Ты — совесть, которой мне не хватало. А я — меч, которого не хватало тебе. Кэти слабо улыбнулась. — Тогда давай договоримся, месье Сансон. Мы будем обдумывать каждый шаг. Мы будем осторожны. Мы не будем рисковать понапрасну. Но когда придёт время ударить… — …мы ударим точно, — закончил он. — Как хирург. Или как палач, который уважает свою жертву. Ветер за стенами стих. В маленькой часовне двое изгоев — сквиб, ставший магом, и врач, ставший убийцей, — заключили свой пакт. Они не собирались спасать весь мир. Они собирались спасти в нём человечность. — Пора, — сказала Кэти, вставая. — Наши друзья в Хогвартсе ждут. И им, скорее всего, очень нужна наша осторожная, продуманная и абсолютно безрассудная помощь. Сансон встал следом, и его тень на стене была похожа на тень ангела с отрубленными крыльями. — Ведите, Мастер. Я за вами. В ад и обратно.