Гарри Поттер и Святой Грааль

Грохот битвы на виадуке на мгновение стих, сменившись треском догорающих обломков и стонами раненых. Бронзовые големы Иггдмилленния встали живой стеной, закрывая проход, а турели Коянской, парящие в воздухе, методично отстреливали любого гибрида, рискнувшего высунуть голову из-за камней. В этом относительном затишье, посреди дыма и пыли, встретились два человека. Гарри спустился со стены, его ноги едва держали его от усталости. Он был весь в саже, его очки были разбиты, а мантия пропитана кровью — своей и чужой. Навстречу ему шёл Дадли. Огромный, в дымящейся кожаной куртке, с дубовой палочкой, которую он держал как дубину. Он выглядел как персонаж из другого фильма, случайно попавший в сказку и решивший навести там свои порядки. Они остановились друг напротив друга. Мальчик, Который Выжил, и Мальчик, Который Вырос. Гарри смотрел на кузена и не узнавал его. Исчез жир, исчезла капризная гримаса, исчез тот испуганный взгляд, который был у Дадли при их последней встрече на Тисовой улице. Перед ним стоял воин. Скала. — Большой Дэ, — хрипло произнес Гарри, и уголок его рта дёрнулся в улыбке. — Поттер, — кивнул Дадли. Он оглядел Гарри с ног до головы, отмечая каждую рану. — Ты выглядишь паршиво. Как будто тебя прожевали и выплюнули. — Примерно так и было, — согласился Гарри. — А ты… ты выглядишь так, будто съел того, кто меня жевал. Дадли хмыкнул. Он сделал шаг вперёд и, вместо неловкого рукопожатия, сгрёб Гарри в медвежьи объятия. Это было больно — рёбра Гарри запротестовали, — но это было именно то, что ему было нужно. Ощущение физической, несокрушимой поддержки. — Я же говорил, что не оставлю тебя, — проворчал Дадли ему в ухо. — Семья — это те, кто прикрывает спину. Помнишь? Гарри отстранился, вытирая глаза, в которые попала «пыль». — Помню. Спасибо, Дад. — Не благодари пока, — Дадли кивнул в сторону Коянской, которая проверяла магазин своей винтовки, и на армаду Иггдмилленния, разворачивающуюся во дворе. — Мы привели кавалерию, но там, — он махнул рукой в сторону Запретного леса, где скапливалась тьма, — их всё ещё больше. — Намного больше, — раздался голос Гордеса Мусика. Он подошёл к ним, вытирая пот со лба дорогим платком. — Мои големы долго не продержатся. Нам нужно завести людей внутрь периметра замка. — Протея! — раздался тонкий крик Каулеса. Все обернулись. Гигантская девочка-титан стояла во внешнем дворе, перешагнув через разрушенную стену. Она была слишком большой, чтобы войти в замок. Она стояла под открытым небом, счастливая, что добралась до цели. — Гао! — она помахала рукой Гарри, едва не снеся при этом башню Гриффиндора ветром от взмаха. — Мастер Каулес сказал, что ты здесь! Я пришла играть! Гарри посмотрел на это существо, полное невинной, разрушительной мощи, и его сердце сжалось. Она была самой большой мишенью на поле боя. — Ей нужно укрытие, — сказал он. — Волдеморт не оставит её в покое. Когда пыль от её приземления осела, Кингпротея не бросилась в бой. Она присела на корточки во внешнем дворе, и этот жест сам по себе был величественным — её колени оказались на уровне крыш башен. Она с любопытством рассматривала замок, который Гарри и его друзья так отчаянно защищали. Для неё это был не «последний бастион магии». Это был кукольный домик. Очень красивый, но хрупкий. — Гарри-кун! — пробасила она, и от её голоса задрожали стёкла в теплицах профессора Стебль. — Тут… тут так много маленьких людей. Они все бегают. Протея тоже хочет бегать? Каулес, стоявший на её плече, едва удерживался за складки её белого платья. — Нет, Протея, — мягко сказал он, поправляя очки. — Сейчас не время для игр. Нужно помочь Гарри. Нужно защитить домик. Протея надула губы — жест, который у обычного ребенка выглядел бы мило, а у неё вызвал небольшой локальный шторм. Она увидела Хагрида, который выбежал из замка, ведя за собой нечто огромное и неуклюжее. Грохх. Великан, который всегда чувствовал себя лишним, слишком большим для этого мира, замер, увидев существо, которое было втрое выше его. Он уронил выкорчеванное дерево, которое держал вместо дубины, и его маленькие глаза расширились. — Грохх? — пробасил он, указывая пальцем на Протею. — Гао? — отозвалась Протея. Она наклонилась к нему, её длинные волосы каскадом упали на землю, накрыв собой сразу несколько грядок. Она осторожно, кончиком пальца, коснулась плеча великана. — Ты тоже… большой? Грохх неуклюже кивнул и, к удивлению Хагрида, не замахнулся, а протянул Протее сорванный где-то в лесу гигантский куст диких роз. — Кра-си-во, — прохрипел Грохх. Протея бережно приняла подарок двумя пальцами. Её лицо озарилось такой чистой, искренней радостью, что на мгновение даже Пожиратели на холмах замерли. Это была картина из какой-то забытой, доброй сказки: два колосса, два ребенка в телах чудовищ, обменивающиеся цветами посреди пепелища. — Хагрид, посмотри… — прошептал Гарри, стоя на стене. — Она… она совсем не злая. Она просто… — Она просто дитя, Гарри, — шмыгнул носом великан, вытирая глаза огромным платком. — Проклятый мир, в котором даже таким крохам приходится воевать. Но идиллия была недолгой. Высоко над ними, на Астрономической башне, Волдеморт наблюдал за этой сценой с растущим раздражением. В этой чистоте, в этой нелепой дружбе он видел личное оскорбление. Сила, способная сокрушить его армии, тратила время на рассматривание кустов. — Хватит этой сентиментальной грязи, — прошипел он. Он поднял Старшую палочку. Небо над Хогвартсом, и без того багровое, начало чернеть. Это не была бомбардировка магглов. Это было нечто куда более концентрированное. — Если она хочет играть, — Волдеморт осклабился, — мы дадим ей игрушку, которую она не сможет удержать. Тиамат, стоявшая за его спиной, внезапно издала тихий, предупреждающий звук — «Аааа…». Она почувствовала, как её Мастер собирает энергию для удара, который не просто убьет, а уничтожит саму суть этого невинного существа. Её пальцы впились в край балкона, кроша камень. — Молчать, — не оборачиваясь, бросил ей Том Реддл. — Наблюдай за тем, что происходит с теми, кто мешает моей воле. Волдеморт стоял на краю Астрономической башни, и ветер трепал его мантию, делая его похожим на саму смерть. Он поднял Бузинную палочку — артефакт, который, по легенде, делал его владельца непобедимым. Он направил её на гигантскую фигуру Кингпротеи, которая в этот момент с улыбкой показывала Грохху, как плести венок из вырванных с корнем деревьев. В его действиях не было ни страсти, ни гнева. Только холодное желание убрать фигуру, которая заслоняла обзор. — Авада Кедавра! Зелёный луч, толщиной с ствол дерева, сорвался с кончика палочки. Это была не просто магия. Это была концентрированная смерть, усиленная мощью самого сильного тёмного мага столетия. Луч прорезал воздух с визгом, от которого у защитников на стенах заложило уши. Он ударил Кингпротею прямо в спину, между лопаток. Грохх, увидев вспышку, взревел и закрыл голову руками. Студенты на стенах вскрикнули, ожидая увидеть, как гигантское тело рухнет замертво. Но Кингпротея даже не пошатнулась. Она лишь ойкнула, словно её укусил комар, и почесала спину свободной рукой. — Щекотно, — пробасила она, оглядываясь. — Кто кидается? Это невежливо! Волдеморт замер. Его рука с палочкой осталась вытянутой. Впервые за многие годы на его змееподобном лице отразилось искреннее, глубокое недоумение. Заклинание, убивающее мгновенно, заклинание, которое никто не мог пережить (кроме одного проклятого младенца), просто… рассеялось. Растворилось в её ауре, как капля дождя в океане. Он не знал, что Слуги — это Эфирные тела, защищённые Таинством, которое превосходит современную магию. Для существа уровня Кингпротеи, чья суть — бесконечный рост и поглощение, магия человека была не опаснее детской хлопушки. — Невозможно, — прошипел он. — Никто не может пережить Смертельное проклятие. Тиамат, стоявшая за его спиной, медленно подняла голову. В её глазах, затуманенных болью, мелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение. — Она — не человек, Том, — прошептала она. — Она — идея. А идеи нельзя убить словами. Это замечание стало последней каплей. Унижение перед лицом «матери», которую он презирал, перед своей армией, перед врагами. Его гений, его сила, его величие были поставлены под сомнение. Волдеморт опустил палочку. Его глаза сузились, превратившись в две кровавые щели. — Идеи нельзя убить словами? — переспросил он тихо, и его голос был страшнее любого крика. — Хорошо. Тогда мы убьём её физикой. Он развернулся и пошёл прочь с балкона, на ходу отдавая ментальные приказы. — Задействовать протокол «Рагнарёк». Все батареи. Весь резерв. Мне плевать на сохранность замка. Мне плевать на потери. Он остановился в дверях и посмотрел на Тиамат. — Ты хотела увидеть мою силу, Мать? Смотри. Я сотру твою драгоценную куклу в порошок. Где-то далеко, на орбите и в скрытых бункерах по всей Британии, механизмы, осквернённые тёмной магией, пришли в движение. Волдеморт не смог убить магией. И теперь он собирался обрушить на Хогвартс всю разрушительную мощь человеческого гения, помноженную на его собственное безумие. Тишина, повисшая над замком после неудачи Волдеморта, длилась всего несколько секунд. Но эти секунды казались часами. А потом горизонт загорелся. Это не был рассвет. Это были вспышки сотен орудийных стволов, спрятанных в лесах на холмах, окружающих Хогвартс. Тяжелая артиллерия, реактивные системы залпового огня, зачарованные мортиры — всё, что Пожиратели смогли украсть у маггловских армий и усилить своей тёмной магией, открыло огонь одновременно. Небо над замком превратилось в огненную сеть. Снаряды, покрытые мерцающими рунами разрушения, летели с воем, от которого вибрировали зубы. Это была не просто физика. Это была физика, изнасилованная магией. Каждый снаряд нёс в себе заряд Бомбарда Максима, умноженный на кинетическую энергию тонн стали. — Гао? — Кингпротея подняла голову. Она увидела летящие к ней огни и улыбнулась. — Фейерверк? Для меня? Она протянула свою гигантскую руку, чтобы поймать один из «огоньков». — Нет! Не трогай! — закричал Каулес, но его крик потонул в грохоте. Первая ракета ударила ей в ладонь. Взрыв был ослепительным. Руку титана отбросило назад, опаленную, окровавленную. — Ай! — вскрикнула она, прижимая руку к груди. В её глазах плескалось непонимание. Почему игрушки кусаются? Но это было только начало. Снаряды начали падать дождем. Они били не только в Протею. Они накрыли весь внешний двор, теплицы, стены замка. Земля вздыбилась. Каменные плиты, лежавшие веками, превратились в шрапнель. Кингпротея закричала. Это был не боевой клич. Это был плач испуганного ребенка, которого бьют, и который не понимает за что. Снаряды рвали её белое платье, вгрызались в её плоть. Её регенерация, обычно мгновенная, не справлялась с такой плотностью огня. Руны на снарядах — проклятия, препятствующие исцелению, — делали своё дело. Грохх, стоявший рядом, взревел, пытаясь закрыть её своим телом, но один из снарядов разорвался рядом с ним, и великана отбросило к стене замка, как тряпичную куклу. Он затих. — Грохх! — проплакала Протея. Она попыталась наклониться к нему, прикрыть его, но новый залп ударил ей в спину, заставив упасть на колени. Ударная волна от взрывов ударила по замку. — Щиты! Все щиты на максимум! — заорал Гарри, перекрикивая ад. Никола Тесла на Северной башне уже действовал. — System Keraunos — Overdrive! Башни Теслы, установленные по периметру, взвыли. Голубой купол электричества накрыл замок, но под градом зачарованных снарядов он начал прогибаться и искрить. — Мощность падает! — крикнула Гермиона, которая помогала Тесле, удерживая рунный камень-накопитель. — Их слишком много! Это не осада, это аннигиляция! Дадли, стоящий во дворе, направил свою палочку в небо. — Протего Экстремо! — выкрикнула Коянская, встав рядом с ним. Её розовый щит смешался с серым щитом Дадли, создавая зонт над ранеными, которых ещё не успели унести. Но Кингпротея была снаружи. Она была слишком большой для щитов. Она была одной сплошной мишенью. На балконе Астрономической башни Тиамат смотрела на это, и её руки сжимали перила так, что камень превращался в пыль. Она видела, как её «ребенок» корчится в огне. Как маггловский металл и магия волшебников объединились, чтобы уничтожить то, что было чистым. Она сделала шаг вперед, готовая принять свою истинную форму, готовая затопить этот мир Морем Жизни, чтобы остановить боль. — Не смей, — голос Волдеморта был холодным, как лед. Он не смотрел на неё. Он наслаждался зрелищем. — Если ты вмешаешься, я уничтожу твоего драгоценного мальчика. Того, со шрамом. Я знаю, ты чувствуешь его. Тиамат замерла. Шантаж. Он использовал её материнский инстинкт против неё самой. А внизу, в аду огня и металла, Кингпротея медленно оседала на землю, превращаясь в ту самую «сломанную куклу», которой её назвал Тёмный Лорд. Кингпротея стояла посреди огненного шторма, и мир вокруг неё превращался в красно-черную кляксу. Она всегда росла. Росла, чтобы её заметили. Росла, чтобы её любили. Её тело было её крепостью, её броней, её способом обнять весь мир. Но сейчас её тело было её тюрьмой. Очередной снаряд, покрытый шипящими рунами, ударил ей в плечо. Взрыв вырвал кусок плоти размером с карету. Белая ткань её платья, которую она так берегла, потому что она была красивой, превратилась в грязные, кровавые лохмотья. — Ай! — вскрикнула она снова, но в этом крике уже не было удивления. Была паника. Она попыталась закрыться руками, спрятаться, как делала это в цифровом море, когда ей было грустно. Но ракеты не знали жалости. Они били в её ладони, раздробляя пальцы, сжигая кожу. Она чувствовала, как внутри неё работает её ядро, пытаясь залатать раны, вырастить новую плоть. Но магия в этих железных осах была злой. Она была ядовитой. Она жгла раны, не давая им закрыться. Боль не уходила. Она накапливалась. Она становилась океаном, в котором Протея тонула. — Почему? — всхлипнула она, и этот всхлип поднял облако пыли во дворе. — Я не хочу играть в эту игру! Она плохая! Я хочу домой! Она посмотрела вниз, сквозь дым, пытаясь найти Каулеса. Своего Мастера. Того, кто был добр к ней. — Мастер! — позвала она. — Скажи им! Скажи им, чтобы они перестали! Мне больно! Мне очень больно! Но Каулес был лишь крошечной точкой где-то внизу, закрытой щитами других. Он не мог остановить небо. В этот момент тяжелый бронебойный снаряд, выпущенный из танкового орудия, ударил ей прямо в грудь, чуть ниже ключицы. Мир Кингпротеи, мир бесконечного роста и детских надежд, треснул. Она почувствовала, как что-то внутри неё — что-то важное, что держало её огромную форму — ломается. Холод металла проник в самое сердце. Она замерла. Её огромные, полные слёз глаза расширились. Она посмотрела на свою грудь, где расцветал чудовищный цветок из огня и крови. Осознание пришло не как мысль, а как холод. «Я ломаюсь. Как кукла, которую уронили. Меня нельзя починить». Она поняла, что это не игра. Что «игрушки» не кусаются — они убивают. Что мир, который она так хотела обнять, решил её уничтожить. И тогда она закричала. Это был не рев монстра. Это был вопль абсолютного, неразбавленного детского ужаса. Крик существа, которое впервые в жизни столкнулось с понятием «Смерть» применительно к себе. — МАААААМААААА!!! Звуковая волна от этого крика была страшнее бомб. Она выбила остатки стекол в замке. Она заставила Пожирателей на холмах зажать уши. Она пронзила сердце каждого, кто был в Хогвартсе, наполнив их души ледяным осколком чужой агонии. Она пошатнулась. Её ноги подогнулись. Величайший Титан, самый большой ребенок на свете, начал падать, плача от боли, которую не должно испытывать ни одно живое существо.

Крик «Мама!» ещё висел в воздухе, дрожа в пыли и дыме, когда Тиамат шагнула с балкона Астрономической башни. Она не упала. Гравитация, признавая свою Хозяйку, бережно опустила её вниз. Она коснулась земли беззвучно, и в радиусе десяти метров от неё битва прекратилась сама собой. Пожиратели Смерти, гибриды, студенты — все инстинктивно отшатнулись, прижатые к земле давлением, которое было старше самой магии. Это была тяжесть Первозданного Моря, гравитация самой Жизни. Она шла к Кингпротее через обломки и лужи кипящей крови, не замечая взрывов вокруг. Её рога светились мягким, переливающимся светом, а глаза, обычно затуманенные безумием или сдерживаемой яростью, сейчас были ясными. В них плескалась бесконечная, тёмная, как Марианская впадина, печаль. Каулес Форведж, чудом уцелевший в тени своей Слуги, увидел приближающуюся фигуру — то самое «Окончательное Оружие» Волдеморта. Он был крошечным, жалким магом с трясущейся палочкой против Зверя II. Но он встал между ней и лицом своей умирающей девочки. — Не подходи! — закричал он, срывая голос, глотая слёзы и пепел. — Не смей её трогать! Убирайся! Тиамат даже не замедлила шаг. Она прошла сквозь его защитные чары, как сквозь утренний туман. Она не хотела причинить ему вреда. Она просто отодвинула его в сторону движением руки — мягким, текучим, но непреодолимым, как морской прилив. — Тише, маленький, — прошептала она, и её голос звучал не в ушах, а в самой крови, успокаивая сердцебиение. — Я здесь не для войны. Я здесь для неё. Она подошла к лицу Кингпротеи. Огромный глаз девочки-титана, размером с щит, с трудом открылся. Зрачок, затянутый пеленой боли, расширился, пытаясь сфокусироваться. Слёзы, каждая размером с кувшин, скатывались по её щеке, смывая грязь, копоть и кровь. — Кто… ты? — прохрипела Протея. Её голос булькал. Жизнь уходила из неё толчками, вместе с паром, вырывающимся из пробитой груди. — Ты… ты пришла меня ругать? Я… я сломала домик… В мире Кингпротеи «быть большим» всегда означало «быть виноватым». Быть неуклюжим. Быть одиноким. Она всегда росла, пытаясь заполнить пустоту, но пустота росла вместе с ней. И теперь она думала, что её наказывают за то, что она слишком большая. Тиамат опустилась на колени прямо в грязь. Она улыбнулась. Это была самая нежная и самая грустная улыбка, которую когда-либо видел этот мир. — Нет, дитя. Я пришла не ругать. Я пришла обнять. Она положила свою ладонь на щеку гиганта. Крошечная женская рука на огромном, израненном лице. Но Кингпротея замерла, подавшись навстречу этому прикосновению. Впервые за свою короткую, искусственную жизнь она почувствовала тепло, которое не требовало ничего взамен. Не требовало быть сильной. Не требовало сражаться. — Мне… больно… — всхлипнула Протея. — Мама… мне очень больно… Игрушки злые. Я хочу домой. Эти слова, полные детского страха и беспомощности, ударили по Тиамат сильнее, чем любое оружие смертных. Она вспомнила своих детей — Лахму, богов, людей. Всех, кого она рождала в муках, и кто потом отворачивался от неё, убивал её, считая «пройденным этапом». Но эта девочка… она не отворачивалась. Она звала. — Я знаю, милая, — твёрдо сказала Тиамат. Она знала, что врёт. Она знала, что исцелить рану от противотанкового снаряда, усиленного проклятием распада, невозможно даже для неё в этой форме. Но эта ложь была святой. — Тебя никто больше не обидит. Боль скоро пройдёт. Она начала напевать. Без слов. Низкая, вибрирующая мелодия, напоминающая шум волн в глубоком гроте. «Песнь Происхождения». Колыбельная для монстров, которых никто не любил. — Я… я была хорошей девочкой? — спросил гаснущий голос. Тиамат наклонилась и поцеловала её в огромный, холодный, пахнущий озоном и кровью лоб. — Ты была самой лучшей. Самой доброй. Самой любимой. — Тепло… — прошептала Протея. Её глаз закрылся. Напряжение ушло из гигантского тела. Она поверила. Она умирала, зная, что она не одна. Что она — любима. Слёзы Тиамат капали на лицо Протеи, смешиваясь с её кровью. И там, куда падали слёзы Богини-Матери, сквозь разбитые каменные плиты прорастали призрачные, синие цветы анемоны. Цветы забытых надежд. — Тепло… — выдохнула Кингпротея. Её тело начало распадаться. Это не было похоже на смерть человека. Это было похоже на то, как опадает гора, превращаясь в свет. Гигантская фигура, занимавшая половину двора, начала рассыпаться на миллиарды золотых искорок маны. Словно мир, осознав, что он недостоин такой чистоты, просто отпустил её. Через несколько секунд всё было кончено. От величайшего титана остались лишь тишина, запах озона и россыпь синих призрачных цветов, проросших сквозь окровавленные камни. Тиамат осталась стоять на коленях. Её руки всё ещё держали пустоту, сохраняя форму лица, которого больше не было. Она медленно подняла голову. Гарри, стоявший на крепостной стене, всего в сотне ярдов от неё, увидел её лицо. И ему захотелось отвести взгляд, спрятаться, убежать. Потому что это было лицо не женщины и не чудовища. Это был лик скорби, которая была древнее человечества. Её глаза, в которых отражался Хаос до начала времён, встретились с глазами Гарри. На долю секунды время остановилось. Тиамат увидела в нём не врага. Она увидела сироту. Мальчика, который, как и она, был полон любви, которую некому было отдать. Мальчика, который нёс на себе груз целого мира. Её губы дрогнули. Она хотела что-то сказать. Что-то вроде: «Иди ко мне. Я спрячу тебя. Я не дам им сделать тебе больно, как ей». Она даже потянулась к нему рукой, и Гарри почувствовал этот зов — тёплый, влажный, удушающий зов Моря, обещающий вечный покой и забвение. Искушение бросить меч и просто позволить ей спасти себя было почти непреодолимым. Но потом она вспомнила. Она вспомнила холодный голос за своей спиной. Вспомнила смех с башни. Вспомнила, кто смотрит на неё сверху вниз. Выражение её лица изменилось. Не мгновенно, а страшно медленно, как замерзает океан. Нежность исчезла, ушла на дно, укрытая толщей льда. Скорбь застыла, превратившись в маску. Она медленно опустила руку. Она заставила себя отвернуться от Гарри — единственного, кто мог бы её понять, — и начала поворачиваться к Астрономической башне. Её движения были плавными, текучими, гипнотическими. Она вставала с колен не как побеждённая слуга, а как стихия, которая собирается обрушиться на берег. Она подняла лицо к Волдеморту. И в этом лице отразилось всё, чего Том Реддл, великий и ужасный Лорд Волдеморт, никогда не мог и никогда не сможет понять. Он ожидал увидеть ярость — он знал, как с ней бороться. Он ожидал увидеть страх — он питался им. Он ожидал увидеть покорность — он требовал её. Но он увидел Пустоту. Это был взгляд существа, для которого он, Том Реддл, перестал быть угрозой, перестал быть хозяином, перестал быть даже врагом. Он стал… ошибкой. Грязным пятном на ткани мироздания. Досадным недоразумением, которое причиняет боль её детям. В её глазах не было осуждения. Нельзя осуждать ураган или чуму. Их можно только переждать — или, если ты Мать, отменить их существование. Волдеморт, глядя в эти звёздные, пустые глаза, впервые за многие десятилетия почувствовал, как в его душе шевельнулось что-то давно забытое. Не страх смерти. А страх ничтожности. — Ты закончила оплакивать мусор? — спросил он, и его голос, усиленный магией, прозвучал неожиданно тонко и неуверенно на фоне этой тишины. Тиамат не ответила. Она лишь слегка наклонила голову набок, разглядывая его, как энтомолог разглядывает ядовитое, но примитивное насекомое. А потом она улыбнулась. Этой улыбки не должно было быть на лице живого существа. Это была улыбка любви, которая решила убить объект своей любви, чтобы спасти его от самого себя. — Да, — прошептала она, и от этого шёпота камень башни пошёл трещинами. — Я закончила. Она медленно выпрямилась. Её фигура больше не казалась согбенной от горя. Она казалась бесконечной. Гарри, всё ещё стоявший на стене, почувствовал на себе её взгляд. Это был мимолётный, едва уловимый контакт, длившийся долю секунды, но в нём было больше смысла, чем во всех речах Дамблдора. В её глазах, сияющих звёздным светом, он прочитал не угрозу. Он прочитал приглашение. И сожаление. «Я бы забрала тебя сейчас, маленький. Я бы спрятала тебя в своей тени, где тихо и тепло. Но Он смотрит. Он всё испортит». Она слегка повела плечом, указывая на Астрономическую башню, и Гарри понял. Она не могла говорить с ним, пока Волдеморт держал её цепь. Даже если эта цепь была иллюзорной, сплетённой из её собственной искажённой любви, она всё ещё существовала. Чтобы прийти к Гарри, ей нужно было разорвать эту цепь. Тиамат отвернулась от Гарри. Это далось ей с трудом, словно она отрывала от себя кусок живой плоти. Она начала подниматься в воздух. Не лететь, а плыть вверх, попирая гравитацию, к балкону, где стоял её Мастер. Волдеморт наблюдал за ней. Его красные глаза сузились. Он чувствовал перемену. Он ожидал бунта, ярости, огня — всего того, что он мог подавить силой или Командными Заклинаниями. Но Тиамат не атаковала. Она опустилась на балкон рядом с ним. Она была выше его на голову, её рога отбрасывали тень, которая накрыла Тёмного Лорда целиком. — Ты доволен, Том? — спросила она. Её голос был мягким, бархатным, в нём звучала та страшная, ласковая интонация, с которой мать говорит с безнадёжно больным ребёнком перед тем, как отключить его от аппарата жизнеобеспечения. — Я доволен тем, что мусор убран, — холодно ответил Волдеморт, сжимая Бузинную палочку. Ему не нравилось, как она на него смотрит. В этом взгляде не было страха. — А теперь делай свою работу. Уничтожь их. Тиамат склонила голову набок. Она подняла руку — изящную, с длинными чёрными когтями — и протянула её к его лицу. Волдеморт дёрнулся, выставляя щит, но её рука прошла сквозь его защиту, как сквозь дым. Она не хотела его ранить. Она просто коснулась кончиком когтя его груди. Там, где должно было биться сердце. — Я искала там жизнь, — прошептала она. — Я думала, ты просто заблудился. Я думала, тебе просто холодно. Она провела когтем вниз, к животу, туда, где у человека находится центр жизни, а у мага — средоточие силы. — Но там пусто, Том. Волдеморт застыл. Это прикосновение было холоднее смерти. Оно пробирало до самой сути его разорванной души. Тиамат убрала руку и посмотрела на свои пальцы, словно они испачкались в чём-то мерзком. Затем она подняла на него глаза. В них больше не было ни любви, ни жалости, ни даже ненависти. Только брезгливая, медицинская констатация факта. Вердикт, вынесенный самой Природой. — Мёртвое семя, — произнесла она. Два слова. Они прозвучали не как оскорбление. Они прозвучали как диагноз. Как приговор выбракованному экземпляру, который не способен ни расти, ни цвести, ни дать плоды. В системе ценностей Матери Жизни это было страшнее любого проклятия. Это означало, что он — ошибка. Тупик. — Ты не можешь быть моим ребёнком, — продолжила она, и её голос стал твёрдым, как алмаз. — Потому что дети растут. А ты… ты просто гниёшь. Вечно. Волдеморт побледнел так, что его кожа стала цвета мела. Его, величайшего мага, наследника Слизерина, только что назвали пустышкой. Биологическим мусором. — Круцио! — взревел он, не в силах вынести этого взгляда. Заклинание ударило ей в грудь. Тиамат даже не моргнула. Она приняла это заклинание как последнее подтверждение своей правоты. — Прощай, Том, — сказала она. — Я найду себе другого ребёнка. Того, кто умеет плакать. Она отвернулась от него. Спиной. Это было высшим проявлением пренебрежения. Она больше не считала его угрозой. Она не считала его существом, достойным внимания. И этот жест ранил Волдеморта сильнее, чем любой удар ножом.