Гарри Поттер и Святой Грааль

Грохот битвы снаружи стал приглушённым, когда огромные дубовые двери Большого Зала, сорванные с петель и удерживаемые лишь магией големов, пропустили внутрь авангард подкрепления. Сначала вошла тишина. А за ней — тяжёлая, уверенная поступь, от которой вздрагивала каменная крошка на полу. Студенты Хогвартса, грязные, раненые, сжимающие в руках палочки, как последние соломинки, смотрели на вход. Они ждали авроров. Ждали Мерлина. Ждали чуда. Но к ним вошёл Дадли Дурсль. Он перешагнул через обломок стены, его кожаная куртка была опалена, а дубовая палочка в руке дымилась. За его спиной, сверкая розовым латексом и вороненой сталью винтовок, скользила Коянская. Следом, чеканя шаг, вошли самураи Махотокоро — Ушивакамару с окровавленной катаной, Томоэ с луком. И, наконец, величественно вплыла процессия Иггдмилленния во главе с Гордесом и Владом Третьим, излучающим ледяную ауру. Это было столкновение эпох. Средневековая магия Хогвартса встретилась с киберпанком NFF и аристократией Часовой Башни. — Мерлинова борода… — выдохнул Симус Финниган, опуская палочку. — Это кто? Маглы? — Это не маглы, — сказал Невилл, выходя вперёд. Он узнал Дадли. Он помнил его рассказы о кузене-хулигане. Но человек, стоявший перед ним, не был хулиганом. Он был танком. Дадли окинул взглядом зал. Он увидел разрушенную стену, через которую было видно небо. Увидел импровизированный госпиталь, где металась мадам Помфри. Увидел лица детей — такие же, как у него год назад, полные страха и непонимания. — Наш Хогвартс превратился в дыру, — громко сказал он, и его голос эхом отразился от сводов. — Поттер, ты всегда умел выбирать места для вечеринок. Гарри, который помогал перевязывать первокурсника, поднял голову. Он пошатнулся, вставая. — Дадли, — сказал он, и в его голосе было столько облегчения, что Коянская, стоявшая за спиной Дадли, на миг перестала сканировать периметр. Дадли подошёл к нему. Студенты расступались перед ним, как перед великаном. Он остановился перед Гарри. — Я привёл кавалерию, — сказал Дадли, кивнув на странную армию за своей спиной. — И, кажется, вовремя. У вас тут… сквозняк. Гарри посмотрел на Коянскую, которая подмигнула ему, на суровых японцев, на высокомерных магов Иггдмилленния. — Ты даже не представляешь, насколько вовремя, — выдохнул Гарри. — Представляю, — серьёзно ответил Дадли. Он положил тяжёлую руку на плечо кузена. — Мы видели лес. Мы видели, что они сделали. Он повернулся к залу. — Эй! Кто здесь главный по ремонту? — рявкнул он. — У моей подруги, — он указал на Коянскую, — есть пара турелей, которые отлично впишутся в интерьер этого… пролома. Минерва МакГонагалл, которая до этого застыла в немом изумлении, глядя на маггловское оружие в руках Коянской, наконец обрела дар речи. Она поправила сбившуюся мантию и шагнула вперёд. — Я директор этой школы, молодой человек, если вы вдруг забыли — сказала она с достоинством, которое не могли скрыть ни кровь, ни пыль. — И я была бы крайне признательна, если бы вы объяснили, что это за… устройства. Коянская вышла вперёд, цокая каблуками. — О, профессор, — промурлыкала она. — Это не устройства. Это гарантия того, что ваши студенты доживут до рассвета. NFF Services приступает к установке периметра. Дадли, дорогой, скажи своим друзьям, чтобы не лезли под линию огня.

***

В углу Большого Зала, отгороженном от остального мира полуразрушенной колонной и остатками магии отчуждения, расположились остатки клана Иггдмилленния. Здесь не было шума, свойственного остальной части зала. Здесь царила тишина похорон. Гордес Мусик, обычно громкий, суетливый и полный спеси, сидел на обломке каменной скамьи. Он сгорбился, обхватив голову руками. Его дорогой костюм был мокрым и грязным, но он этого не замечал. Он смотрел на свою правую руку — туда, где ещё недавно горели Командные Заклинания. Теперь кожа там была чистой и пустой. Беовульф ушёл. Его грубый, жестокий, но такой надёжный Слуга, который называл его «Мастером» без тени иронии, остался на дне озера, разорванный в клочья, но не побеждённый. Гордес чувствовал себя голым. Он потерял не просто оружие. Он потерял того, кто верил в его силу, даже когда сам Гордес в неё не верил. Рядом с ним стояла Селеника Айсколл. Она не пыталась обнять его или сказать банальные слова утешения. Она просто стояла рядом, опираясь на стену, и курила тонкую, длинную сигарету. Дым вился вокруг её бледного лица. — Он умер как король, Гордес, — произнесла она. Её голос был прохладным, но в нём не было яда. — Красивая смерть. Завидная. Не каждому дано уйти так, чтобы о тебе слагали саги. Гордес поднял на неё красные глаза. — Он был… варваром, — прохрипел он, и его голос сорвался. — Невыносимым варваром. Но он спас меня. Нас всех. Селеника выдохнула дым. — Они для этого и созданы. Умирать за нас. Но… — она стряхнула пепел, — …иногда кажется, что в них больше жизни, чем в нас самих. Чуть поодаль разыгрывалась другая трагедия. Каулес Форведж сидел на полу, прижав колени к груди. Он не плакал — слёзы кончились ещё там, во дворе. Он просто раскачивался из стороны в сторону, глядя в одну точку. Он всё ещё видел, как рассыпается в золотую пыль Кингпротея. Как её огромный глаз закрывается. Как она зовёт маму. Фиора, его сестра, опустилась рядом с ним на колени. Её экзоскелет тихо жужжал, но её движения были полны человеческой нежности. Она обняла брата, притянула его голову к своему плечу. — Я не смог, — шептал Каулес. — Я обещал ей… Я обещал, что защищу её. Она была просто ребёнком, Фиора. Огромным, напуганным ребёнком. — Ты был с ней до конца, — тихо сказала Фиора, гладя его по волосам. — Ты дал ей любовь. Это больше, чем она видела за всю свою жизнь в цифровом аду. Ты был лучшим Мастером для неё. Гарри стоял в тени арки, наблюдая за ними. Он не хотел вмешиваться. Это было их горе, их интимный момент. Но он не мог отвести взгляд. Он видел в них себя. Себя, оплакивающего Сириуса. Себя, смотрящего на павших магов в Колдовстворце и Махотокоре. Война уравнивала всех. И героев, и злодеев, и аристократов. У горя было одно лицо. Внезапно он почувствовал на себе взгляд. Селеника. Она заметила его. Она что-то шепнула Гордесу, затушила сигарету о подошву сапога и, отделившись от стены, направилась к Гарри. Её походка была такой же хищной и грациозной, как всегда, но в её глазах Гарри увидел что-то новое. Тень усталости? Или, может быть, понимания? Гарри не сдвинулся с места. Он помнил их путешествие. Помнил, как она, жестокая тёмная ведьма, была готова помочь ему переписать историю. Селеника остановилась в паре шагов от него. Запах её дорогих духов смешивался с запахом гари и крови, создавая тошнотворный букет. — Наслаждаешься видом, Поттер? — спросила она. Это могла бы быть насмешка, но тон был слишком серьёзным. — Нет, — ответил Гарри. — Я скорблю. — Скорбишь, — она склонила голову набок, разглядывая его, как диковинный экземпляр. — Ты ведь знаешь, что этого могло не быть. Гарри напрягся. Он знал, о чём она. — Ты помнишь, — утвердительно кивнула она, видя его реакцию. — Путешествие. 1981 год. Пассионлип. Я предлагала тебе выход. Другую жизнь. Жизнь, где твои родители живы. Где ты — обычный, счастливый мальчик. Или… не совсем обычный. Она сделала шаг ближе, понизив голос. — Тот, Другой Том Реддл, сказал правду. В том мире, где ты вырос в любви и достатке, ты стал чудовищем. Ты стал Темнейшим. Ты занял место Волдеморта. Она обвела рукой разрушенный зал, раненых студентов, плачущего Каулеса. — А здесь, в этом мире, ты отказался от счастья. Ты выбрал быть сиротой. Ты выбрал страдание. Чтобы не стать злом. И посмотри, куда это привело. Её глаза сверкнули. — Твои друзья умирают. Дети гибнут. Замок рушится. Ты спас свою душу, Поттер, отказавшись стать Тёмным Лордом. Но какой ценой? Ценой всего этого? Это был жестокий удар. Удар в самое больное место. Гарри посмотрел на неё, и в его зелёных глазах не было гнева. Только бездонная, чёрная усталость. — Если бы я стал Тем, Кем Стал Он… — тихо сказал Гарри, кивнув в сторону, где, как он знал, был Том Реддл-Учитель. — …то этот зал был бы не лазаретом. Он был бы тронным залом. И Кингпротея была бы жива, но она была бы рабой. И Рон, и Гермиона… они были бы либо мертвы, либо служили бы мне из страха. Он посмотрел прямо в глаза Селенике. — Я не выбирал страдание, Селеника. Я выбирал свободу. Для них. И если цена этой свободы — моя боль и этот ад… я заплачу её. Снова и снова. Селеника долго смотрела на него. В её взгляде боролись цинизм тёмного мага и уважение к силе, которую она, возможно, никогда не сможет постичь. — Ты пугаешь меня, Поттер, — наконец сказала она. — Ты пугаешь меня больше, чем тот, Другой Ты. Потому что у того была понятная цель — власть. А у тебя… у тебя есть только жертва. А жертвенный агнец в конце всегда умирает. Она отвернулась, собираясь уйти. — Береги себя, — бросила она через плечо. — Будет обидно, если такая сложная, изломанная душа пропадёт зря. Она вернулась к Гордесу, оставив Гарри одного с его мыслями и эхом невыбранных путей.

***

Оставив Селенику и Гордеса, Гарри побрел дальше по коридорам замка. Ему нужно было движение, чтобы не замерзнуть изнутри от слов темной ведьмы. Он поднялся на второй этаж, где разрушения были меньше, но тишина — звонче. Внезапно он услышал звук. Цок. Цок. Цок. Ритмичный, звонкий звук каблуков по камню. Слишком легкий, слишком беззаботный для этого места. А потом — странный, влажный хруст и тихое хихиканье. Гарри свернул за угол и замер. В пустом коридоре, сидя на высоком подоконнике стрельчатого окна, находилась девушка. Она выглядела так, словно сбежала с бал-маскарада вампиров. На ней было короткое, пышное платье в готическом стиле, расшитое черным кружевом, и красные туфли на невероятно высоких каблуках. Её длинные волосы цвета клубничного джема спускались до самого пола, а на голове, словно корона, красовался черный ободок с шипами. Но самое странное было то, чем она занималась. Она держала в руках один из уцелевших портретов — изображение какого-то пухлого волшебника в средневековом камзоле. Волшебник на холсте беззвучно кричал и пытался убежать за раму, но девушка пригвоздила его к месту магией. Она водила пальцем по холсту, и там, где касался её ноготь, краска превращалась в кровь. Она «улучшала» картину. Рисовала волшебнику улыбку Глазго. — Скучно, — протянула она капризным, мелодичным голосом. — Все они такие скучные, когда ломаются. Никакого стиля. Она почувствовала взгляд Гарри и резко повернула голову. Её глаза были красными, с вертикальными зрачками, а когда она улыбнулась, Гарри увидел острые, как иглы, клыки. — О! — она спрыгнула с подоконника. Приземление на шпильки было абсолютно беззвучным. — А вот и знаменитость. Мальчик, Который Выжил. Она подошла к нему, обходя кругом, словно оценивая товар на витрине. От неё пахло розами и железом. — Я — Баваан Ши, — представилась она, сделав шутливый книксен. — Рыцарь Фей Тристан. Дочь Морганы… ой, прости, здесь это имя, наверное, ничего не значит. Слуга той женщины в коже, которая сейчас занята утешением толстяка. Она сморщила носик. — Мастер забыла про меня. Это грубо, правда? Я ведь её любимая кукла. Гарри смотрел на неё, и его рука не потянулась к палочке. После Тиамат, после Кингпротеи, после Королевы Драко… он научился видеть суть. — Зачем ты портишь картины? — спросил он устало. — Я делаю их красивее, — фыркнула она, отбрасывая испорченный холст в сторону. — Этот замок такой… унылый. Серый. Ему не хватает красного. Она подошла к Гарри вплотную, заглядывая ему в лицо. Её пальчик с длинным, острым красным ногтем коснулся его подбородка, приподнимая голову. — А ты? — прошептала она. — Ты тоже скучный? Мастер говорит, ты особенный. Что ты — «самая тёмная тень». Но я вижу только усталого щенка. Её магия, магия «Фетча» (похитителя жизни), кольнула Гарри. Он почувствовал, как силы уходят, как будто она пила его тепло через прикосновение. — Может, мне забрать твои туфли? — вдруг спросила она с детской непосредственностью, глядя на его пыльные ботинки. — В легендах говорят, если забрать обувь, человек никуда не уйдет. Он станет твоим. Ты хочешь быть моим, Гарри Поттер? Я буду о тебе заботиться. Я буду тебя наряжать. И, может быть, иногда отрезать по кусочку, чтобы проверить, какого цвета ты внутри. Гарри мягко, но твердо убрал её руку от своего лица. — Я не игрушка, — сказал он. — И ты тоже. Улыбка Баваан Ши дрогнула. В её глазах на миг вспыхнула ярость — та самая, детская, обиженная ярость, которую он видел у Кингпротеи. Она ненавидела, когда её жалели. Но ещё больше она ненавидела, когда ей говорили правду. — Ты ничего не знаешь! — взвизгнула она, топнув ногой. Камень пола треснул под каблуком. — Я — Рыцарь! Я любима! Мама любит меня! Мастер любит меня! Я могу разорвать тебя на ленточки прямо сейчас! — Тогда почему ты здесь одна? — тихо спросил Гарри. — Почему ты пытаешься привлечь внимание, мучая кусок холста? Баваан Ши замерла. Её грудь вздымалась от частого дыхания. Она была похожа на фарфоровую куклу, которая вот-вот разобьётся. В ней была та же поломанность, что и в Драко Малфое, когда тот плакал в туалете Плаксы Миртл. Желание быть нужной, превратившееся в жестокость. — Ты… — прошипела она. — Ты отвратительный. Она резко развернулась, взметнув юбками. — Я найду себе игрушку получше! — крикнула она, уходя прочь по коридору. — А ты… ты просто сгниёшь здесь, как и все остальные! Она ушла, цокая каблуками, гордая, красивая и бесконечно одинокая. Гарри смотрел ей вслед. Он понимал, что она опасна. Что в бою она будет убивать с улыбкой. Но он также понимал, что в этой армии, которую он собрал, нет ни одного целого человека. Только осколки, которые пытаются сложиться в витраж. Гарри не успел далеко уйти. Крик ярости и звук разбивающегося камня заставили его остановиться у выхода на полуразрушенную галерею Астрономической башни. Там стояла Баваан Ши. Она пинала обломки горгульи своими красными туфлями, и каждый удар был такой силы, что камень крошился в пыль. — Ненавижу! — визжала она в пустоту. — Ненавижу это место! Ненавижу этот запах! Ненавижу их глаза! — Ты слишком шумная, Тристан. Голос прозвучал сверху. Спокойный, чистый, как звон серебряного колокольчика в морозном воздухе. Гарри прижался к стене, не решаясь выйти. Баваан Ши замерла, а затем медленно подняла голову. В воздухе, в метре от пола, парила Мелюзина. Она была в своей «лёгкой» форме — белое платье, напоминающее футуристическую броню, длинные волосы, плавающие в невесомости. Она даже не касалась грязного пола, словно само понятие земли было для неё оскорбительным. — Альбион, — выплюнула Баваан Ши, и в её голосе смешались страх и зависть. — Я думала, ты занята. Няньчишься со своей полоумной девочкой. — Луна спит, — ответила Мелюзина. Она опустилась чуть ниже, но всё ещё оставалась выше Баваан Ши. — А ты… ты снова пытаешься сломать то, что и так разбито. Это некрасиво. — Не учи меня красоте! — взвизгнула Баваан Ши. — Ты, кусок чешуи! Ты думаешь, ты лучше меня, потому что ты — Дракон? Потому что ты «сильнейшая»? — Я лучше тебя, потому что я знаю, чего хочу, — просто ответила Мелюзина. Её лицо было бесстрастным, кукольным. — Ты ищешь любви, вырезая сердца. А я нашла свои сердца, и теперь я просто их охраняю. Это называется «покой». Тебе стоит попробовать. — Покой?! — Баваан Ши расхохоталась, и этот смех был похож на битое стекло. — В этом мире нет покоя! Мастер говорит, мы должны убивать! Мастер говорит, мы должны страдать! Только так мы чувствуем, что живы! — Твой Мастер, — Мелюзина слегка наклонила голову, — такая же сломанная, как и ты. Вы стоите друг друга. Это было оскорбление, которое Баваан Ши не могла простить. Её магия «Фетча» взвилась вокруг неё красным туманом. — Я вырву твой язык, Ланселот! — Попробуй, — равнодушно ответила Мелюзина. Вокруг неё начали формироваться клинки света. — Эй! — Гарри понял, что прятаться больше нельзя. Если эти двое начнут драку, от башни ничего не останется. Он шагнул на галерею. — Хватит! Обе Слуги повернули головы к нему. Два нечеловеческих взгляда — один алый, безумный, другой синий, бездонный — скрестились на нём. — О, — протянула Баваан Ши, и её губы растянулись в улыбке. — Щенок вернулся. Ты пришёл, чтобы я забрала твои туфли? — Он пришёл, чтобы ты не опозорилась, Тристан, — сказала Мелюзина, гася свои клинки. — Если ты нападёшь на меня, я убью тебя за три секунды. А нам нужны солдаты. Даже такие бракованные, как ты. Баваан Ши задохнулась от возмущения. Она посмотрела на Гарри, ища в нём союзника или жертву, на которой можно отыграться. — Скажи ей! — потребовала она, топая ножкой. — Скажи ей, что я нужна! Что я — Рыцарь! Что я красивая! Гарри смотрел на неё — на монстра в платье принцессы, который требовал подтверждения своего существования. И на Мелюзину — абсолютное оружие, нашедшее покой в служении смертной девочке. — Ты нужна, — сказал он Баваан Ши. — Но не как кукла. И не как убийца. Ты нужна, потому что ты… живая. Он перевёл взгляд на Мелюзину. — А ты… не провоцируй её. У нас один враг. И он там, — он махнул рукой в сторону тёмного горизонта. Мелюзина фыркнула, но поднялась выше. — Ты забавный, Мальчик-Мастер. Луна говорила, что у тебя добрые глаза. Теперь я вижу. Глупые, но добрые. Она развернулась в воздухе. — Не ломай башню, Тристан. Она ещё пригодится. И с этими словами она улетела, оставив за собой след из голубых искр. Баваан Ши осталась стоять, дрожа от унижения и ярости. Она посмотрела на Гарри. — Ненавижу её, — прошептала она. — Она всегда такая… идеальная. — Она не идеальная, — сказал Гарри. — Она просто нашла то, ради чего стоит жить. Баваан Ши посмотрела на свои красные туфли. — А у меня… у меня есть только Мама. И Мастер. И боль. Она вдруг подошла к Гарри и, к его удивлению, не ударила, а просто ткнула его пальцем в грудь. — Не умирай, Поттер. Если ты умрёшь, мне не с кем будет играть. А ломать картины — это и правда скучно. Она развернулась и ушла, цокая каблуками. Гарри остался один на галерее, чувствуя себя странно опустошённым. Он только что стал свидетелем ссоры двух чудовищ, и почему-то это заставило его почувствовать себя ещё более человечным. И ещё более уязвимым. Гарри вздохнул, пытаясь стряхнуть с себя тяжесть разговора с Баваан Ши, и направился к лестнице. Ему нужно было вернуться в штаб, проверить карту, убедиться, что Рон не пытается колдовать сломанной рукой. Но воздух перед ним внезапно уплотнился. Без звука, без вспышки, просто нарушив законы физики, перед ним снова зависла Мелюзина. Она висела вниз головой, глядя на него своими бездонными синими глазами, и её волосы, словно живые, касались пола. — Ты не спешишь, — констатировала она. — У тебя много вопросов. Я слышу, как они жужжат в твоей голове. Это раздражает. Гарри остановился. Он уже понял, что с этими существами лучше говорить прямо. — Тристан и Ланселот, — сказал он. — Это имена рыцарей Круглого Стола. Рыцарей Артурии. Но вы… вы другие. Почему вы носите их имена? Мелюзина перевернулась в воздухе, встав на ноги (хотя всё ещё не касаясь пола), и скрестила руки на груди. — Имена — это маски, Мальчик-Мастер. Или короны. Смотря как носить, — её голос был прохладным и текучим. — В нашем мире, в том, который исчез… эти имена были Даром. Даром нашей Королевы. — Королевы? — переспросил Гарри, и холодное предчувствие коснулось его затылка. — Морганы, — ответила Мелюзина. — Той, кого вы зовёте феей Морганой, сестрой Артура. Но для нас она была Матерью. Спасительницей. Властительницей Лостбелта. Гарри прислонился к холодной стене. Картинка начала складываться, и она ему не нравилась. — Она снится мне, — признался он. — Уже давно. Ещё до того, как всё это началось. Женщина с вуалью и холодными глазами. Она требует, чтобы я её призвал. Она говорит, что я… «подходящий сосуд». Мелюзина подлетела ближе. Она рассматривала Гарри с новым интересом, словно увидела редкое насекомое. — Разумеется, — прошептала она. — Мать всегда любила сломанные вещи. Она собирает их. Баваан Ши — сломанная принцесса. Баргест — сломанный пёс. Я… — она на секунду замолчала, — …я сломанный дракон. Она дала нам имена героев, чтобы залатать наши трещины. Она назвала вампира Тристаном, пса — Гавейном, а дракона — Ланселотом. Чтобы мы чувствовали себя… нужными. Она ткнула Гарри пальцем в лоб, прямо в шрам. — А ты, Гарри Поттер… ты сломан больше нас всех. В тебе дыра размером с мир. Ты носишь в себе осколок чужой души, ты живёшь ради смерти, ты отвергаешь счастье. Для Морганы ты — идеальный материал. Она хочет не просто служить тебе. Она хочет тебя присвоить. Сделать своим новым Рыцарем. Своим Мордредом, который на этот раз победит. Гарри отвёл её руку. — Я никому не принадлежу, — твёрдо сказал он. — И у нас уже есть Мордред. А у меня уже есть Слуга, — возразил Гарри, и его рука невольно коснулась места на груди, где во внутреннем кармане лежала засушенная, но всё ещё пахнущая свежестью белая роза. — Жанна. Мелюзина рассмеялась. Это был тихий, переливчатый звук, похожий на плеск воды. — Авенджер? О да, она твоя. Твой меч, твой щит, твоя ярость. Но она — не твой призыв. Она указала тонким пальцем на его грудь. — Ты пытался призвать, там, в снегах Севера. Ты вложил в зов всё, что у тебя было. И что ты получил? Не героя. Не монстра. А цветок. Гарри замер. Откуда она знала? — Ты думаешь, это неудача? — прошептала Мелюзина, и её лицо оказалось в дюйме от его лица. — Ошибка магии? Глупый мальчик. Ты призвал самое страшное оружие из всех возможных. Ты призвал обещание. Она отстранилась, снова повиснув в воздухе. — Моргана боится этого цветка больше, чем Экскалибура. Потому что меч можно сломать. А надежду, которая проросла из пустоты… её можно только вырвать с корнем, вместе с сердцем. Она начала удаляться, растворяясь в воздухе. — Мой совет: не давай Моргане добраться до твоего сердца. Иначе твой цветок завянет, и на его месте вырастут шипы. Как у Баваан Ши. — А если у нас не будет выбора? — крикнул ей вслед Гарри. Мелюзина на мгновение стала видимой, обернувшись через плечо. — Тогда молись, чтобы твоя роза была достаточно сильной, чтобы пережить зиму. Потому что зима близко, Гарри Поттер. И она будет долгой. Она исчезла. Гарри остался один, прижимая руку к груди, где лежала белая роза — символ силы, которую он не понимал, но которая была его последним доводом. Гарри присел на обломок стены в дальнем углу коридора, просто чтобы перевести дух. Он закрыл глаза всего на секунду, но усталость, накопленная за дни битвы, мгновенно утащила его на дно. И он оказался в бальном зале. Стены были сделаны из льда и черного стекла. Потолок уходил в бесконечность. А он стоял в центре, одетый в лохмотья. — Пора собираться на бал, Золушка! — прозвенел голос Баваан Ши. Она кружилась вокруг него, держа в руках красные туфли. Но это были не хрустальные башмачки. Они были сделаны из раскаленного железа. — Примерь! — хихикала она. — Тебе пойдет! Кровь так хорошо сочетается с твоими глазами! — Ему нужно платье, — раздался холодный голос Мелюзины. Она спустилась с потолка, неся в руках не шелк и бархат, а тяжелые, шипастые цепи, сплетенные в подобие корсета. — Это удержит твое сердце, чтобы оно не выпрыгнуло, — сказала она, затягивая цепи на его груди так, что ребра захрустели. — А где карета? — спросил Гарри, не узнавая своего голоса. — Как я поеду на бал? — О, карета здесь! — воскликнула Баваан Ши, хлопая в ладоши. Стена зала рухнула с оглушительным грохотом. В пролом вошло… Нечто. Это была женщина. Но она была огромной, выше Хагрида, выше Кингпротеи. Гора мышц, закованная в черные латы, с пылающим мечом за спиной и рогами на шлеме. От каждого ее шага пол трескался. Баргест. Рыцарь Фей Гавейн. Она не тянула карету. Она несла ее на одном плече. Это был черный катафалк, запряженный скелетами фестралов. — Карета подана, маленький принц, — прогрохотала Баргест голосом, похожим на камнепад. — Я донесу тебя. И съем любого, кто встанет на пути. Или тебя. Если ты будешь плохо себя вести. — Прекрасно, — раздался третий голос. Властный. Ледяной. Трон в конце зала, который Гарри не замечал, вдруг озарился синим светом. На нем сидела Моргана. Ее лицо было скрыто тёмной вуалью, но Гарри чувствовал ее взгляд. — Мои милые дочери, — сказала она. — Вы хорошо его подготовили. Она встала и подошла к Гарри. Феи-рыцари склонились в поклоне (даже гигантская Баргест). — Ты готов, — прошептала Моргана, касаясь его лба ледяным пальцем. — Ты будешь самым красивым мертвецом на этом балу. Она подняла вуаль, чтобы поцеловать его. Гарри дернулся и проснулся.

***

Он резко вдохнул, хватая ртом холодный воздух коридора. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. — Тише, — раздался голос рядом. Гарри повернул голову. Жанна Альтер сидела на полу рядом с ним, подтянув одно колено к груди. Ее меч лежал рядом. Она смотрела не на него, а в окно, за которым полыхало зарево войны, но он чувствовал, что она охраняла его сон. — Кошмар? — спросила она, не оборачиваясь. — Вроде того, — выдохнул Гарри, вытирая холодный пот. — Феи. Они… специфические. Жанна хмыкнула. — Они — отражения желаний. Искаженные, сломанные. Не слушай их. Гарри посмотрел на ее профиль. Жесткий, красивый, освещенный отблесками пожаров. — Ты же знаешь, что я не призвал Слугу — спросил он вдруг. — Там, в России. Мелюзина сказала, что я призвал… обещание. Розу. Жанна наконец повернулась к нему. Ее золотые глаза внимательно изучили его лицо. — Конечно, знаю, — ответила она просто. — Я все видела. Твоя мана… она никуда не ушла. Она осталась при тебе. — Тогда почему ты… — он запнулся. — Почему ты ведешь себя так, будто ты мой Слуга? Ты ведь свободна. У нас есть контракт, но… ты могла бы уйти. Жанна молчала долго. Она протянула руку и, к удивлению Гарри, коснулась его лба, смахивая прилипшую от пота прядь волос. Ее пальцы в латной перчатке были холодными, но прикосновение было… бережным. — Помнишь Нору? — тихо спросила она. — Четыре года назад. Лето перед Чемпионатом. Гарри кивнул. Конечно, он помнил. Странная, угловатая девочка-подросток с белыми волосами, которая появилась на пороге Уизли. Она грубила, огрызалась, смотрела на всех волком. Все думали, что она — очередная потеряшка. — Я была никем, — продолжила Жанна, глядя ему в глаза. — Фантомом, которого выплюнул Грааль раньше времени. Пустой оболочкой, наполненной только злобой на весь мир за то, что меня сожгли. Я пришла туда, чтобы… я даже не знаю. Может, чтобы сжечь вас всех после того, как закончу с Волдемортом. Ее губы дрогнули в едва заметной, грустной улыбке. — А ты… ты посмотрел на меня. Ты не спросил, кто я. Не испугался. Ты просто протянул мне тарелку с рагу миссис Уизли и спросил, хочу ли я добавки. Гарри слабо улыбнулся воспоминанию. — Ты выглядела голодной. — Я была голодна, — серьезно сказала она. — Но не до еды. Я была голодна до того, чтобы кто-то посмотрел на меня и увидел не Ведьму, не Святую, не Монстра. А просто… Жанну. Она убрала руку с его лба, но не отодвинулась. — Ты первый, кто это сделал, Гарри Поттер. Ты принял меня, когда я сама себя ненавидела. Ты дал мне имя, когда у меня был только класс. Ты дал мне дом, когда у меня был только пепел. Она наклонилась ближе, и запах гари, исходящий от ее доспехов, смешался с запахом чего-то родного, теплого. — Мне не нужен Грааль, чтобы служить тебе, — прошептала она. — Мне не нужны Командные Заклинания. Я здесь не потому, что так решила Система. И не потому, что погиб Фуджимару. Я здесь, потому что я выбрала тебя. Гарри смотрел в ее глаза, в это расплавленное золото, и понимал, что Моргана и ее феи могут предложить ему любую власть, любую силу. Но ничто из этого не стоит того взгляда, которым сейчас смотрела на него эта девушка. — Спасибо, — прошептал он. Жанна фыркнула, возвращаясь к своему привычному образу. Она пихнула его плечом. — Не привыкай, идиот. Если ты умрешь, я тебя с того света достану и убью сама. — Договорились, — ответил Гарри. И в этот момент, посреди разрушенного замка, в ожидании конца света, Гарри Поттер почувствовал себя самым защищенным человеком на земле. Потому что его «фея-крестная» была не в хрустальном дворце. Она сидела рядом, точила меч и была готова сжечь ради него ад.

***

Эдвард Брайтвуд сидел на зубце полуразрушенной стены, свесив ноги в пропасть. Ветер трепал его волосы, но он не чувствовал холода. Тьма, поселившаяся в его венах после того, как он надел маску брата, грела его ледяным, мертвенным теплом. Маска лежала у него на коленях. Череп с пустыми глазницами смотрел в небо, на звезду Грааля. Эдвард не был магом. Он не видел магических потоков, не чувствовал аур. Но он чувствовал Его. Присутствие брата. Оно было тяжелым, как могильная плита, и одновременно — легким, как рука на плече. Внезапно ветер изменился. Послышался хлопот крыльев, и рядом с ним на стену опустился Гиппогриф. Зверь был измотан, его перья в саже, бока тяжело вздымались. С седла соскользнул Астольфо. Паладин Карла Великого выглядел жалко. Его яркие одежды порваны, косички растрепались, а в глазах, обычно сияющих безумным весельем, стояла мутная тоска. Он потерял Мастера. Его связь с миром истончалась. Он угасал. Астольфо сделал шаг к Эдварду. Он увидел маску на его коленях. Увидел знакомую куртку. — Сэмми? — прошептал он, и в его голосе вспыхнула такая отчаянная, детская надежда, что у Эдварда перехватило горло. Эдвард медленно поднял голову. — Нет, — сказал он. Голос был его, но интонации — Сэма. Тьма учила его быстро. — Сэм остался на мосту. Астольфо замер. Надежда в его глазах погасла, сменившись пустотой. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я видел. Но я почувствовал… его запах. Его ауру. Он подошел ближе, вглядываясь в лицо Эдварда. Они были похожи, как могут быть похожи братья, но Эдвард был жестче, обычнее. В нем не было того внутреннего света, который делал Сэма душой компании. Зато в нем была тьма. — Ты — Эдвард, — констатировал Астольфо. — Младший. Тот, кого он учил бить пенальти. — Тот, кого он спас, — поправил Эдвард. Он коснулся маски. — Он оставил это мне. И… работу. Он сказал, что вратарь не должен уходить с поля. Астольфо горько усмехнулся. Он прислонился к парапету, сползая вниз. Его тело начало слабо мерцать золотистыми искрами. — Уходи с поля, Эдвард, — прошептал Паладин. — Игра окончена. У меня нет маны. У тебя нет магии. Я исчезаю. Через час меня не станет. А ты… ты просто человек с проклятым артефактом в руках. Брось маску. Беги к маглам. Живи. Это то, чего хотел бы Сэм. Эдвард посмотрел на свои руки. Черные вены пульсировали под кожей. — Я не могу бежать, — сказал он. — Я пробовал. Всю жизнь я был просто «младшим братом Сэма». Обычным. Нормальным. Но сейчас… Он надел маску. Мир изменился. Цвета исчезли. Остались только цели. И Астольфо перед ним перестал быть угасающим духом. Он стал… ресурсом. Другом. Долгом. — Ты не исчезнешь, — голос Риппера зазвучал из-под маски, искаженный, многослойный, похожий на скрежет могильных плит. — Потому что Сэм не позволил бы тебе уйти в раздевалку до финального свистка. Тьма в маске отозвалась. Она жадно потянулась к жизненной силе Эдварда, к его горю, к его желанию мести. Она не спрашивала разрешения. Она просто начала пить. Эдвард почувствовал, как ледяной холод пронзает его виски. Его зрение обострилось, став черно-белым, как на негативе. Он увидел нити маны, исходящие от Астольфо, — тонкие, рвущиеся, угасающие. Он потянулся к ним, чтобы напитать их своей… Удар. Быстрый, как вспышка молнии. Рука в латной перчатке перехватила его запястье. Другая рука рывком сорвала маску с его лица. Эдвард задохнулся, словно его вытащили из-под воды. Цветной мир, боль в легких, холодный ветер — все вернулось мгновенно, оглушив его. Перед ним стоял Астольфо. Но это был не тот веселый мальчишка в юбке, который смеялся над опасностью. Его лицо было жестким, почти пугающим в своей серьезности. В его глазах не было ни капли безумия — только чистая, кристальная ясность Паладина Карла Великого. Он держал маску в руке, и Эдвард увидел, как черный дым сочится из пустых глазниц черепа, пытаясь обвиться вокруг пальцев Слуги. Но Астольфо держал её с отвращением, как держат ядовитую гадюку. — Ты хоть понимаешь, что ты нацепил на лицо, идиот? — тихо спросил Астольфо. Его голос был лишен привычных визгливых ноток. Это был голос воина. — Это маска брата, — прохрипел Эдвард, пытаясь отобрать артефакт. — Отдай! — Нет, — Астольфо отдернул руку. — Это не просто кусок кости. Сэм был магом, Эдвард. Плохим, слабым, но магом. У него были Магические Цепи. Он мог фильтровать эту дрянь. А ты? Ты — маггл. У тебя нет защиты. Астольфо поднял маску на уровень глаз, глядя в пустые провалы. — Эта вещь… она не дает силу. Она берет её в долг. У Тьмы. У Бездны. Эта штука сродни Мистическому Коду класса Берсерк. Сэм заключил контракт: он отдал свою человечность, чтобы стать Вратарем. Он кормил эту маску своими эмоциями, своей душой, чтобы защитить вас. Слуга перевел взгляд на Эдварда. — Но у тебя нет магии, чтобы кормить её. Знаешь, что она начнет жрать, когда поймет это? Твою жизнь. Твою нервную систему. Твою память. Астольфо сделал шаг вперед, нависая над сидящим Эдвардом. — Ты не станешь Мастером, надев это. Ты станешь батарейкой. Одноразовой. Ты сгоришь за десять минут боя. Ты забудешь имя брата на пятой минуте. Забудешь свое имя на седьмой. А на десятой твое сердце просто остановится, превратившись в кусок угля. Он швырнул маску на каменный пол стены. Она звякнула, но не разбилась. Тьма внутри неё зашипела, недовольная потерей носителя. — Сэм пожертвовал собой, чтобы ты жил, Эдвард, — сказал Астольфо, и в его глазах снова блеснули слезы. — Он не для того закрыл собой ворота в Ад, чтобы ты, дурак, пролез туда через форточку. Я не возьму твою прану. Я не буду пить твою жизнь. Я лучше исчезну, сохранив честь Паладина, чем позволю тебе убить себя ради пяти минут моего существования. Эдвард смотрел на маску, лежащую у его ног. Он чувствовал пустоту там, где секунду назад была ледяная мощь. — Но если ты исчезнешь… — прошептал он. — …то от Сэма ничего не останется. Ты — единственное доказательство того, что он был героем. Что всё это было не зря. Он поднял глаза на Астольфо. — Я не маг, Астольфо. Я никто. Но я — Брайтвуд. Мы упрямые. Если эта штука меня убьет — плевать. Но пока я жив, я не дам тебе уйти. Потому что Сэм не ушел. Он потянулся к маске. Астольфо смотрел на него. Он видел в этом жесте то же самое безумное, суицидальное упрямство, которое было у Сэма. Проклятие этой семьи. — Ты не понимаешь… — начал Астольфо, но осекся. Потому что маска, лежащая на камнях, вдруг изменилась. Тьма в ней успокоилась. Она перестала быть хищной. Она стала… ждущей. Словно призрак Сэма внутри неё услышал слова брата и приструнил Тьму. Тело Астольфо начало светиться ярче, становясь прозрачным. Золотые частицы света отделялись от его доспехов, уносясь в ночное небо. — Прощай, Эдвард, — Астольфо закрыл глаза, готовясь вернуться в Трон Героев. — Живи за двоих. Но Эдвард не ушел. Он медленно наклонился и поднял маску. Он смотрел на нее не как на проклятие. Он смотрел на нее как на рабочий инструмент. Как на вратарские перчатки. — Сэм знал цену, — сказал Эдвард, и его голос был твердым, лишенным дрожи. — И он платил её. Не ради славы. А ради того, чтобы мяч не попал в ворота. Он посмотрел на исчезающего Паладина. — Ты говоришь о чести, Астольфо? Какая к чёрту честь, если мы сдадимся сейчас? Сэм отдал всё, чтобы мы дошли до этого момента. Если ты уйдёшь — его жертва станет напрасной. Эдвард поднял маску к лицу. — Ты нужен мне. Ты нужен Гарри. Ты нужен этому проклятому замку. Так что плевать на цену. Он надел маску. Крик боли застрял у него в горле, превратившись в низкий, сдавленный хрип. Черные вены на его шее вздулись, лицо побледнело, становясь похожим на мел. Маска впилась в кожу, активируя древние, жестокие механизмы конвертации жизни в энергию. Мощный поток праны вырвался из Эдварда. Это была чистая, плотная энергия, рожденная самопожертвованием. Она ударила в Астольфо, как электрический разряд. Паладин ахнул, широко распахнув глаза. Процесс развоплощения мгновенно прекратился. Его тело вновь обрело плотность, цвета стали яркими, доспехи засияли. Он чувствовал эту силу — она бурлила в нем, давая мощь, которой у него не было даже с Сэмом. Но он также чувствовал и источник. Он чувствовал, как сгорает фитиль жизни Эдварда. Астольфо упал на колени, глядя на фигуру в маске черепа. В его взгляде было не отвращение, а глубочайшее, потрясенное уважение. И горечь. — Идиот… — прошептал Астольфо, сжимая кулаки. — Какой же ты упрямый идиот. Ты же понимаешь, что обратной дороги нет? Фигура в черной куртке и маске смерти протянула ему руку в перчатке. — Вставай, Райдер, — голос звучал механически, холодно, но за этим холодом билось горячее, живое сердце. — Второй тайм. И мы должны отыграться. Астольфо вытер слезы рукавом, встал и крепко сжал протянутую руку. — Так точно, Мастер, — сказал он, и его голос зазвенел сталью. — Мы покажем им такой футбол, что некому будет судить этот матч.