Гарри Поттер и Святой Грааль

Внутренний двор Хогвартса, где еще недавно цвели кусты и гуляли студенты, превратился в кратер. Каменная крошка хрустела под ногами, смешиваясь со снегом и кровью. Кирицугу Эмия не бежал и не кричал заклинаний. Он работал. Для него эта битва была не эпическим столкновением Добра и Зла. Она была математической задачей по устранению максимального количества препятствий на пути к одной-единственной цели — Волдеморту и Зокену Мато. Он стоял за обломком разрушенной колонны, методично перезаряжая Calico M950. Хассан-Ибн-Саббах, невидимый в дыму, служил его продолжением, его глазами и руками. Когда группа Пожирателей Смерти попыталась обойти двор с фланга, Кирицугу сделал два коротких выстрела, пробивая колени передним, а в следующую секунду из теней вынырнул кинжал Хассана, перерезая глотки тем, кто попытался прийти им на помощь. Эффективно. Безжалостно. Безэмоционально. Но внутри Кирицугу был мертв. Машина со сломанным механизмом. Каждый раз, когда он закрывал глаза, чтобы сморгнуть едкий дым, он видел не поле боя. Он видел экран своего старого мобильного телефона, который не мог поймать сеть. Он видел багровое зарево над лесами Германии. Он чувствовал запах сгоревшего снега и слышал тишину, в которой не было голосов Иллии и Хлои. Он похоронил Наталию в небе. Он похоронил Майю на острове. А теперь он похоронил своих детей в замке, не имея возможности даже закрыть им глаза. Единственное, что заставляло его сердце делать следующий удар — это знание того, что Айрисфиль все еще существует. В виде сосуда. В виде Грааля. Он должен был дойти до нее. И если для этого нужно было превратить Хогвартс в бойню — он готов был стать главным мясником. — Мастер, — прошелестел голос Хассана прямо у его уха. — Тяжелая пехота. Сектор четыре. Мои клинки не пробьют их броню. Кирицугу выглянул из-за колонны. Сквозь дымную завесу на двор выходил отряд егерей. Но перед ними, ломая остатки парапета, двигались трое закованных в зачарованную сталь горных троллей. На их спинах были выжжены руны защиты от магии. Обычные заклинания отскакивали от них, как искры от наковальни. За их спинами шли Пожиратели, готовясь залить двор Адским Пламенем, как только тролли расчистят путь. Кирицугу проверил боезапас Контендера. Оставалось две пули Истока. Слишком мало для трех троллей и десятка магов. Он посмотрел на Хассана. Ассасин понял его взгляд. Они не могли отступить — за их спинами был вход в подземелья, где находились раненые. — Я отвлеку их, Мастер, — тихо сказал Слуга, растворяясь в тенях. — Используй пули на магах. Кирицугу поднял пистолет. Это была плохая математика. Шансы на выживание стремились к нулю. Но ему было плевать. Он взвел курок. И в этот момент земля дрогнула. Не от шагов троллей. От чего-то другого. Сквозь вой ветра, взрывы и крики начал пробиваться звук, абсолютно чужеродный для этого древнего шотландского замка. Низкий, агрессивный, нарастающий рев форсированного двигателя внутреннего сгорания. Тролли остановились, тупо вертя огромными головами. Пожиратели Смерти опустили палочки, пытаясь понять, откуда исходит этот звериный, механический рык. Звук приближался не со стороны ворот. Он приближался с разрушенного виадука. Кирицугу замер. Этот звук… он знал этот звук. Но этого не могло быть. Из пелены густого, черного дыма, словно демон из преисподней, вырвался свет. Ослепительно-белый луч галогеновой фары прорезал тьму, ударив по глазам Пожирателей. А затем из дыма вылетела смерть. Ослепительно-белый луч фары прорезал дым, ударив по глазам Пожирателей Смерти. Рёв двигателя перешёл в оглушительный, агрессивный визг, когда массивная, тяжелая машина, весящая почти полтонны, вылетела на брусчатку внутреннего двора. Это был модифицированный тяжёлый мотоцикл — зверь из хрома и чёрного металла. Но управлял им не байкер-маггл. За рулём, вцепившись в рукояти с такой силой, что рвалась кожа перчаток, сидела Селла. Её белоснежные волосы бились на ветру, смешиваясь с пеплом. Идеально скроенная форма горничной была изорвана, пропитана кровью и сажей. На её лице, обычно сдержанном и строгом, застыла маска абсолютной, нечеловеческой ненависти. Она не искала укрытия. Она не собиралась тормозить. Она крутанула ручку газа до упора. Позади неё, стоя на подножках и возвышаясь над Селлой, словно ангел мщения, находилась Лизритт. Её глаза горели алым, а в руках она сжимала свою чудовищную алебарду. Металл оружия гудел от переизбытка влитой в него маны Айнцбернов. Трое бронированных троллей, стоявших на их пути, тупо подняли свои дубины, готовясь раздавить несущуюся на них машину. Пожиратели Смерти за их спинами начали вскидывать палочки. — С дороги, мусор! — голос Селлы, сорванный и хриплый, потонул в рёве мотора. Они не стали огибать троллей. Селла направила мотоцикл прямо на центрального гиганта, а в последнюю секунду резко рванула руль, пуская тяжёлую машину в управляемый занос. Мотоцикл накренился, высекая снопы искр из камней. Лизритт использовала центробежную силу. Она раскрутила свою алебарду, превратившись в живую центрифугу смерти. Зачарованная сталь троллей, способная выдержать Бомбарду, лопнула, как яичная скорлупа. Лезвие алебарды, усиленное яростью гомункула, потерявшего смысл своего существования, прошло сквозь броню, плоть и кости. Первый тролль рухнул, лишившись обеих ног. Второму Лизритт снесла половину туловища. Визг разрываемого металла смешался с рёвом чудовищ и грохотом мотора. Мотоцикл, выровнявшись, врезался в строй Пожирателей Смерти. Селла не задавалась вопросами морали — она просто давила их колесами, ломая ребра и разрывая мантии, в то время как Лизритт безжалостно рубила тех, кто пытался отскочить. Это была не магия. Это была мясорубка. Уцелевшие Пожиратели в ужасе попятились. Один из них, с окровавленным лицом, вскинул палочку, целясь в спину Селле. — Авада… ДОННН. Низкий, глубокий, пробирающий до самых костей звон колокола прокатился по двору. Он заглушил и рёв мотоцикла, и взрывы на стенах. Это был не звук. Это было предзнаменование. Пожиратель замер. Слова заклинания застряли у него в горле. Температура во дворе мгновенно упала на десяток градусов. Дыхание превратилось в густой белый пар. Из тени разрушенной колонны, прямо за спиной Пожирателя, соткалась Фигура. Огромный, закованный в тяжёлые, древние доспехи рыцарь. Его лицо скрывала костяная маска-череп, в пустых глазницах которой горело потустороннее синее пламя. В руках он держал двуручный меч, широкий и массивный, как само надгробие. Сам Хассан-ибн-Саббах. Старец Горы. Истинный Ассасин. Он не крался. Смерти не нужно прятаться. — Не слышишь ли ты этот звон? — его голос был подобен грохоту земли, засыпающей крышку гроба. Он был спокоен, непререкаем и абсолютно безжалостен. — Твоя судьба предрешена. Подставь свою голову. Пожиратель даже не успел обернуться. Широкий меч Старца Горы описал бесшумную дугу. Голова мага слетела с плеч ещё до того, как его разум осознал боль. Тело рухнуло на камни. Остальные Пожиратели, парализованные первобытным, всепоглощающим ужасом перед лицом самой Смерти, попытались бежать. Но спастись от Хассана было невозможно. Синее пламя вспыхивало в тенях, и везде, где оно появлялось, падали обезглавленные тела. Ему не нужны были заклинания. Ему было достаточно одного удара. Кирицугу Эмия стоял за обломком колонны, опустив свой Контендер. Он смотрел на кровавый хаос, который устроили на площади. Смотрел на Старца Горы, пожинающего души. Но его взгляд был прикован к мотоциклу, который с визгом тормозов развернулся и замер посреди двора. С него спрыгнули Селла и Лизритт. Они были покрыты чужой кровью. Они тяжело дышали. Они выглядели как демоны мести, вырвавшиеся из глубин преисподней. Их глаза безумно шарили по руинам, пока, наконец, не остановились на нём. Кирицугу сделал неуверенный шаг вперёд. Впервые за много лет его руки задрожали. Машина дала сбой. Уравнение рассыпалось. Селла, всегда строгая, всегда сдержанная, отбросила в сторону пустое оружие. Её губы задрожали, маска ненависти треснула, обнажая бездонную, разрывающую душу боль. — Господин… — выдохнула она, и в этом слове было столько отчаяния, что Кирицугу показалось, будто ему выстрелили в сердце. — Они забрали её… Нашу госпожу… Они забрали Айрисфиль. И замок… Она не смогла договорить. Гомункул, созданный не ведать слёз, упал на колени прямо в кровавый снег и зарыдал. Лизритт, всё ещё сжимая свою окровавленную алебарду, встала над ней, глядя на Кирицугу. В её глазах не было слёз. В них было требование. Кирицугу подошёл к ним. Он опустился на колени рядом с Селлой. Он не умел утешать. Он не умел плакать. Всё, что он умел — это убивать тех, кто причинял боль его семье. Он положил руку на вздрагивающее плечо Селлы. Сзади, тяжело опираясь на свой меч, подошёл Старец Горы. Его синие глаза-угли бесстрастно смотрели на воссоединение остатков этой искалеченной семьи. — Грех тех, кто осквернил ваш дом, велик, Мастер, — пророкотал Хассан, и его слова были как приговор. — Укажи мне путь. И их колокол пробьёт в последний раз. Кирицугу медленно поднял голову. Он посмотрел на тёмные башни Хогвартса, где, как он знал, мог укрыться Волдеморт. Его глаза, мёртвые и пустые, вдруг загорелись тем самым огнём, который когда-то заставил магов всего мира дрожать от одного его имени. — Я укажу, — тихо, но твёрдо сказал Убийца Магов. — Пора показать им, что бывает, когда ты отнимаешь у человека то единственное, ради чего он готов был пожертвовать миром. Двор Хогвартса был усеян трупами. Селла продолжала беззвучно рыдать, уткнувшись лицом в окровавленные колени Кирицугу. Лизритт застыла рядом, как изломанная алебарда, ожидая приказа. А над ними возвышался Старец Горы, чье присутствие делало сам воздух тяжелым, как земля на крышке гроба. Кирицугу смотрел поверх головы плачущего гомункула на горящие башни замка. Раньше, в прошлой жизни, он бы почувствовал, как его сердце разрывается от чувства вины. Он бы вспомнил светлые дни в замке Айнцберн, запах чая, смех Иллии, мягкую улыбку Айрисфиль. Он бы проклинал судьбу за то, что она отняла у него этот уют. Но сейчас, стоя на коленях в чужой крови, он вдруг осознал страшную, освобождающую правду. Он никогда не завидовал этому уюту. Его всегда подспудно раздражало несоответствие его собственной, пугающей амбиции — переписать законы мироздания, вырвать зло с корнем — и того крошечного, ограниченного масштаба семейной жизни, в который он пытался себя втиснуть. Он пытался притвориться обычным человеком, любящим отцом и мужем, в то время как его разум был механизмом, созданным для глобального «интеллектуального эпика». Это раздражение, эта вечная неудовлетворенность не были проклятием. Они были признаком его истинной природы. Признаком того, что он был рожден не для того, чтобы греться у камина, а для того, чтобы стоять в эпицентре бури. — Я больше не буду с этим воевать, — произнес он вслух, но так тихо, что услышал только Хассан. Зрелость Убийцы Магов наступила в тот момент, когда он перестал пытаться быть хорошим человеком. Вся его боль, всё его отчаяние от потери дочерей и разрушения дома перестали быть тяжестью, тянущей на дно. Он сжал их. Спрессовал. И превратил в топливо. Холодное, высокооктановое топливо для его разума. Эмоции исчезли, уступив место кристально чистой, беспощадной стратегии. Волдеморт не был «злым магом, разрушившим его жизнь». Волдеморт стал сложной, но решаемой задачей. Структурой, которую нужно демонтировать. Кирицугу медленно поднялся, осторожно отстранив Селлу. Его лицо было бледным, глаза — черными, как дула его пистолетов. В них не было ни ярости, ни скорби. Только абсолютный, пугающий фокус. — Лизритт. Подними её, — приказал он голосом, в котором лязгнул металл. — Оплакивать мертвых будем, когда закончим работу. Лизритт кивнула и одним рывком подняла Селлу на ноги. — Хассан, — Кирицугу не обернулся к Слуге. — Мне нужна схема внутренних перемещений войск противника. Найди их командные узлы. Мы не будем штурмовать их в лоб. Мы перережем им сухожилия, одно за другим, пока они не рухнут под собственным весом. — Твоя воля — закон, Мастер, — пророкотал Старец Горы. В его пустых глазницах вспыхнуло одобрение. Он почувствовал, как изменился человек перед ним. Метания закончились. Остался лишь Клинок. — Я принесу тебе их тени. Кирицугу проверил магазин Контендера. Уют сгорел. Начался интеллектуальный эпик. И Волдеморт скоро узнает, что значит стать мишенью для человека, которому больше нечего терять и некого жалеть. В нескольких коридорах от внутреннего двора, там, где магия Хогвартса трещала под натиском осаждающих, шагала Тачи. Её огромный, крестообразный щит плыл рядом с ней, тяжело гудя. Внешне она была воплощением тьмы: изломанные черные доспехи, пепельные волосы, глаза цвета пролитой крови. Она была хищником, идущим по следу. «Я чувствую его», — думала она, проходя по коридору, заваленному щебнем. — «Я слышала этот колокол. Эмия там. Он совсем близко. Я вырежу его сердце и заставлю съесть его». Но её шаги внезапно замедлились. Впереди, в полуразрушенной нише, где когда-то стояли песочные часы Гриффиндора, жались друг к другу трое первокурсников. Они были перемазаны пылью, один из мальчиков зажимал кровоточащую руку. А перед ними, медленно щелкая жвалами, возвышался гибрид — чудовищная помесь акромантула и человека, с фанатично горящими глазами Пожирателя. Тварь занесла когтистую лапу, готовясь разорвать детей на части. Тачи стиснула зубы. «Мне плевать. Это не мои проблемы. Пройди мимо. Пусть этот мир сгорит, он этого заслуживает», — сказала она себе. Но её тело двигалось быстрее её мыслей. В её голове, в самом центре её сознания, вспыхнул мягкий, серебристый свет. Голос, который она ненавидела всем своим существом, голос Сэра Галахада, рыцаря без страха и упрека, даже не произнес ни слова. Он просто пожелал защитить. И этого было достаточно. Тачи взревела от бешенства на саму себя. С оглушительным грохотом она сорвалась с места. Она не использовала меч. Она просто впечатала свой колоссальный щит в бок гибрида. Удар был такой силы, что тварь пробила каменную стену коридора насквозь и вылетела наружу, в ночную пропасть, превратившись в бесформенную массу. Дети в нише закричали и сжались в комок, ожидая, что этот новый, еще более страшный монстр в черной броне убьет их. Тачи тяжело дышала. Она с отвращением посмотрела на свой щит, а затем перевела взгляд на трясущихся детей. Её красные глаза сузились. — Что уставились, мелкий мусор?! — рявкнула она, и её голос был полон искренней, неподдельной злобы. — Думаете, я вас спасала?! Эта мерзость просто перегородила мне дорогу! Маленькая девочка с растрепанными косичками, дрожа, подняла на неё заплаканные глаза. — С-спасибо вам, леди-рыцарь… — пропищала она, прижимая к себе сломанную волшебную палочку. Тачи передернуло, словно её ударили током. Это слово — «рыцарь» — было для неё не титулом, а проклятием. Оно было эхом того святоши в её голове, который заставил её спасти этих детей. Оно было напоминанием о том, кем она должна была быть, и кем она отказалась быть. — Я не рыцарь! — прошипела она, и её голос сорвался на визг. Она с размаху ударила кулаком в латной перчатке по каменной кладке стены. Камень треснул, посыпалась крошка, но физическая боль не могла заглушить ту, что была внутри. — Я — Щит… — начала она и осеклась. Слово застряло в горле, как кусок битого стекла. Она посмотрела на свой огромный, черный, крестообразный щит. Оружие защиты. Оружие слабаков. Оружие тех, кто стоит и ждет, пока их убьют. Она ненавидела его. И ненавидела себя за то, что это — единственное, что у неё есть. Сказать «Я — Щит» означало признать своё поражение. Признать, что она — Маш, а не Тачи. Её лицо исказилось в гримасе чистого, концентрированного отвращения к самой себе. — …Нет! — выплюнула она. — Я пришла сюда убивать, а не возиться с сопливыми отродьями! Я — кошмар, а не спасение! Она нависла над детьми, и её тень, отбрасываемая багровыми всполохами заклинаний, казалась тенью демона. — Если вы не уберетесь с моей дороги прямо сейчас, я сама вас растопчу! Исчезните! Дети, с криками ужаса, которые резанули Тачи по ушам больнее любого боевого клича, подорвались с места и побежали в сторону уцелевшей лестницы, скрываясь в темноте. Они бежали от неё так же, как бежали бы от Пожирателя. Тачи осталась одна в пустом коридоре. Тишина давила. Она медленно сползла спиной по стене, пока не села на корточки, закрыв лицо руками. Её плечи тряслись. «Ты напугала их,» — прозвучал в голове голос Галахада. Спокойный, печальный, лишенный упрека. «Я спасла их!» — мысленно заорала она в ответ. — «Я заставила их бежать! Если бы они остались, они бы погибли! Страх — лучший учитель!» «Ты спасла их, потому что не могла иначе. Твоя природа — защита, Тачи. Как бы ты ни пыталась утопить её в крови.» — Заткнись, — прошептала она вслух, и по её щеке, смывая копоть, скатилась одинокая, злая слеза. — Я не защитник. Я убийца. Я найду Эмию, и я докажу это. Она резко встала, подхватила свой тяжелый щит, который казался ей легче перышка, и вытерла лицо тыльной стороной ладони. Взгляд её алых глаз снова стал твердым и холодным. Колокол Хассана всё еще звенел в её душе, указывая путь. — Эмия… — выдохнула она, пробуя это имя на вкус, как яд. — Ты заплатишь за то, что сделал меня такой. Она двинулась дальше, вглубь замка, оставляя за собой трещины в стенах и спасенные жизни, которые она отказывалась признавать. Тачи нашла альков в глубине коридора, где обрушившийся потолок образовал подобие пещеры. Здесь было темно и тихо. Слишком тихо. Она с грохотом опустила свой щит на пол и прислонилась к нему спиной. Холодный металл холодил кожу через доспехи, но внутри неё горел пожар. Слова Галахада, крик той девочки, лицо Кирицугу, которое она видела в своих снах, — всё это смешалось в один гудящий ком. Она закрыла глаза, просто чтобы перевести дух. Но для таких, как она, темнота — это не отдых. Это кинотеатр памяти. Стоило ей сомкнуть веки, как запах сырости и плесени Хогвартса исчез. Его сменил другой запах. Запах, который она не спутает ни с чем, даже если проживёт тысячу жизней. Запах горелого мяса, плавящегося асфальта и Чёрной Грязи. …Фуюки. 1994 год. Она снова была там. Она не была Слугой. Она не была Тачи. Она была просто девочкой, чьё имя сгорело вместе с её домом. Мир вокруг был окрашен в оранжевый и чёрный. Огонь был везде. Он не просто горел, он тёк по улицам, как живая река. Дома складывались, как карточные домики, сгорая изнутри. Она лежала на земле. Точнее, то, что от неё осталось. Бетонная плита — кусок стены её собственной спальни — придавила её нижнюю половину. Она не чувствовала ног. Она вообще не чувствовала боли ниже пояса, и это было страшнее всего. Это означало, что там уже нечему болеть. Но выше пояса боль была абсолютной. Ожоги. Сломанные рёбра, которые впивались в лёгкие при каждом вдохе. И жар. Жар, от которого выкипали слёзы, прежде чем успевали скатиться по щекам. Вокруг неё был ад. Люди — соседи, друзья, прохожие — превратились в чёрные, скрюченные фигуры, застывшие в позах агонии. Кто-то ещё кричал, но эти крики быстро затихали, поглощаемые рёвом пламени. Она была одна. Она пыталась позвать маму, но из горла вырывался только сухой хрип. Дым ел глаза. Чёрная Грязь — проклятое содержимое Грааля, выплеснувшееся в мир, — медленно подступала к ней. Она была тёплой, липкой и пахла всем злом мира. Она знала, что умирает. Она чувствовала, как жизнь вытекает из неё, капля за каплей, впитываясь в раскалённый асфальт. «Я не хочу…» — билась единственная мысль в угасающем сознании. — «Я не хочу умирать. Пожалуйста. Кто-нибудь. Папа. Мама. Бог. Кто-нибудь…» И тут, сквозь треск огня и грохот рушащихся зданий, она услышала это. Шаги. Тяжёлые, быстрые, ритмичные шаги. Кто-то шёл сквозь этот ад. Кто-то живой. Её сердце, уже готовое остановиться, пропустило удар, а затем забилось с новой, отчаянной надеждой. Спасение. Она попыталась повернуть голову. Шея хрустнула, боль пронзила позвоночник, но она заставила себя посмотреть в сторону звука. Сквозь марево жара и дыма она увидела силуэт. Мужчина в длинном чёрном плаще. Он шёл быстро, не обращая внимания на огонь, лижущий полы его одежды. Он что-то искал. Он кого-то искал. «Здесь!» — попыталась крикнуть она. — «Я здесь! Помоги мне!» Но её голос был тише шелеста горящей бумаги. Мужчина приближался. Его плащ развевался, как крылья ворона. Он кашлял, прикрывая рот рукавом, его глаза лихорадочно шарили по руинам. Он искал жизнь среди смерти. «Сюда… — мысленно умоляла она, пытаясь пошевелить единственной рукой, которую не придавило. — Посмотри вниз. Я здесь. Я ещё тёплая. Я ещё живая». Он был так близко. В пяти шагах. В трёх. Она видела его лицо — измождённое, покрытое сажей, с глазами, полными слёз и отчаяния. Он смотрел прямо в её сторону. Её сердце забилось быстрее. Он увидел! Сейчас он подбежит, поднимет плиту, вытащит её… Но он не остановился. Он сделал ещё шаг. И прошёл мимо. Его ботинок наступил на её пальцы, бессильно лежащие в пыли. Он даже не заметил. Он перешагнул через неё, как перешагивают через обломок стены или мешок с мусором. — Нет… — беззвучно выдохнула она. Мужчина упал на колени в двух метрах за её спиной. Он начал рыть. Он отшвыривал камни голыми руками, сдирая ногти, не обращая внимания на ожоги. Он рыл с одержимостью безумца. Она с трудом, преодолевая адскую боль в сломанной шее, повернула голову, чтобы увидеть. Кого он спасает? Кого он выбрал вместо неё? Он вытащил из-под завала руку. Тонкую, детскую руку. А затем и всё тело. Мальчик. С рыжими волосами. Он был без сознания, весь в ожогах, но он дышал. И тогда мужчина… улыбнулся. Она никогда не забудет эту улыбку. В ней было столько света, столько облегчения, столько благодарности, что она осветила этот ад ярче пожара. Он прижал мальчика к груди, и слёзы потекли по его щекам, оставляя чистые дорожки. — Спасибо, — шептал он, и его голос долетел до неё сквозь треск огня. — Спасибо, что ты жив. Спасибо, что позволил мне спасти тебя. Он плакал от счастья. Он был счастлив, потому что спас одного. А она лежала в двух метрах от него. И умирала. «А как же я?» — закричал голос в её голове. — «Я тоже жива! Я тоже здесь! Почему ты не радуешься мне?! Почему ты даже не посмотрел?! Разве я… разве я меньше человек, чем он?!» Мужчина поднялся. Он бережно, как величайшее сокровище, держал рыжего мальчика на руках. Он даже не оглянулся. Он просто побежал прочь, к выходу из огненного кольца, унося с собой жизнь и надежду. Он унёс всё. Оставив ей только пепел. Она смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в дыму. И в этот момент что-то внутри неё сломалось окончательно. Боль от ожогов исчезла. Страх исчез. Осталась только холодная, липкая пустота. А потом пришла Грязь. Чёрная жижа, вытекшая из Грааля, наконец добралась до неё. Она не обожгла. Она обняла. Она влилась в её рот, в её нос, в её открытые раны. Она была тёплой, как материнское молоко, но на вкус она была как проклятие. «Тебя бросили», — прошептала Грязь голосом тысячи мертвецов. — «Тебя не выбрали. Ты — лишняя. Но мы… мы примем тебя. Хочешь жить? Хочешь, чтобы он пожалел?» Девочка, которая умирала, открыла глаза. Теперь они не были карими. Они стали алыми, как та Грязь, что заполняла её вены. — Да, — подумала она. — Я хочу, чтобы он увидел. Я хочу, чтобы он перестал улыбаться. Огонь поглотил её тело, но ненависть не дала ей умереть. Она сгорела, чтобы возродиться как проклятие для того единственного человека, который посмел быть счастливым в аду, который сам же и создал. Тачи открыла глаза. Огонь Фуюки исчез, сменившись мраком полуразрушенного коридора Хогвартса. Но жар остался. Он был внутри, под рёбрами, там, где у нормальных людей бьётся сердце, а у неё пульсировал сгусток проклятой маны. Она медленно поднялась, опираясь на щит. Металл заскрежетал по камню, и этот звук в тишине прозвучал как взвод затвора. — Я помню, — прошептала она в пустоту. — Я ничего не забыла. Она провела рукой в латной перчатке по своему лицу. Кожа была холодной и сухой. Слёз не было. Слёзы остались там, в 1994 году, выкипев на асфальте. «Остановись», — снова прозвучал голос в голове. Галахад. Чистый, невыносимо правильный рыцарь. — «Твоя боль реальна. Но тот человек, Эмия… он сейчас сражается за этот мир. Если ты убьёшь его, ты поможешь тому, кто хочет уничтожить всё». Тачи оскалилась, и её клыки блеснули в полумраке. «Мне плевать на этот мир», — ответила она ему. — «Этот мир позволил мне сгореть. Этот мир позволил ему стать героем за мой счёт. Пусть он сгорит. Пусть все они увидят, каково это — когда тебя не спасают». Она оттолкнулась от стены. Щит, тяжёлый, как надгробие, казался невесомым. Она прислушалась. Сквозь грохот далёких взрывов, сквозь треск защитных чар и крики студентов, она услышала его. Тот звук, который вёл её сюда через континенты и время. ДОННН. Далёкий, тяжёлый звон Вечернего Колокола. Звук Смерти, шагающей рядом с Убийцей Магов. Хассан был там. А значит, и Кирицугу был там. — Я иду, — выдохнула она. Она двинулась по коридору. Её походка изменилась. Если раньше она шла как воин, то теперь она двигалась как стихия. Как Чёрная Грязь, которая медленно, но неотвратимо заполняет пространство, чтобы задушить всё живое. На повороте ей встретился одинокий Пожиратель Смерти, отбившийся от своих. Он увидел фигуру девушки с щитом и вскинул палочку, приняв её за ученицу. — Авада… Тачи даже не замедлила шаг. Она просто сделала резкое движение щитом в сторону. Удар кромкой щита был таким быстрым, что его было трудно заметить. Голова Пожирателя дёрнулась под неестественным углом, и он рухнул мешком костей. Она перешагнула через него так же, как Кирицугу когда-то перешагнул через неё. Без эмоций. Без интереса. Впереди, в конце длинной галереи, ведущей к внутреннему двору, она увидела вспышки выстрелов и синее пламя. Там шла битва. Там был её враг. И там был её финал. — Улыбайся, Эмия, — прошептала она, и её красные глаза вспыхнули во тьме. — Улыбайся, пока можешь. Потому что я иду, чтобы стереть эту улыбку с твоего лица. Вместе с кожей.