Гарри Поттер и Святой Грааль

Внутренний двор Хогвартса на несколько минут превратился в мёртвую зону. Старец Горы, возвышающийся над грудами тел в мантиях Пожирателей, замер, опираясь на свой двуручный меч. Селла, чьи руки всё ещё дрожали от пережитой истерики, перезаряжала трофейные артефакты, в то время как Лизритт тяжело опиралась на алебарду, жадно глотая воздух. Кирицугу Эмия стоял посреди этого кровавого покоя, его мозг работал как перегретый процессор. Он просчитывал сектора обстрела, пути отхода, тайминги патрулей. Он был машиной, которая только что нашла новую цель. Но даже идеальная машина бессильна, когда небо решает упасть на землю. Сначала изменился звук. Грохот локальных стычек на стенах, крики гибридов, лязг металла — всё это словно накрыло подушкой. А затем воздух начал вибрировать. ШШШШШШШШШШ… Это был звук, от которого у любого ветерана локальных войн XX века кровь стыла в жилах. Звук разрываемой атмосферы. — Мастер, — голос Хассана, обычно бесстрастный, прозвучал резко. Пустые глазницы черепа-маски устремились в небо. — Небеса исторгают стрелы. Кирицугу поднял голову. Багровые тучи над замком прошило множество огненных росчерков. Десятки. Сотни. Они шли плотным строем, оставляя за собой дымные хвосты. Это не были заклинания. Это был металл, начинённый смертью. Кирицугу узнал этот почерк. Он видел такое в Афганистане, в Восточной Европе. РСЗО. Реактивные системы залпового огня. Волдеморт подогнал к Хогвартсу целую батарею. И теперь они давали полный залп по квадрату. Но это были не простые ракеты. Зрение Кирицугу, усиленное магией, выхватило детали: боеголовки были покрыты пульсирующими фиолетовыми рунами. «Кассетные боеприпасы с начинкой из проклятого огня и шрапнели, пробивающей магические щиты», — мгновенно проанализировал он. Разум Убийцы Магов привычно запустил уравнение выживания. Укрытие? Подземелья слишком далеко, не добежать. Телепортация? Барьеры искажены хаосом битвы. Хассан? Ассасин может убить концепцию или человека, но он не может отбить тысячу ракет, накрывающих площадь гектарами. Селла и Лизритт? Слишком медленные. Результат вычислений появился в голове Кирицугу через секунду. Ноль. Вероятность выживания в эпицентре такого удара — абсолютный ноль. Через пять секунд двор превратится в филиал ада, где не останется даже бактерий. Он посмотрел на Селлу и Лизритт. Гомункулы, созданные Айнцбернами как расходный материал, сейчас смотрели в небо с тем же выражением покорного ужаса, с каким смотрели бы дети. Кирицугу медленно опустил пистолет. Контендер был бесполезен против дождя. Впервые в жизни он не стал искать выход, потому что выхода не было. Он сделал единственное, что оставалось человеку, который перестал быть машиной. Он шагнул к двум девушкам. Одним движением он притянул их к себе, заставляя пригнуться, и закрыл их собой, накрыв полами своего изодранного плаща. Это было глупо. Его тело не спасёт их от взрыва, который плавит камень. Но он не мог позволить им умереть в одиночестве. — Простите, — шепнул он им в макушки. — Я не справился. Свист перешёл в оглушительный рёв. Первая ракета коснулась башни Гриффиндора, и камень брызнул во все стороны. Основной залп падал прямо на них. Кирицугу закрыл глаза, ожидая жара. Гудако стояла на ступенях, ведущих к Большому Залу, когда небо раскололось. Она видела эти огненные росчерки тысячи раз — в разных эпохах, в разных Сингулярностях. Она видела, как горел Урук, как падал Камелот, как замерзала Россия. Но каждый раз это зрелище выжигало в ней новую дыру. Она чувствовала руку Маш на своем плече. Дрожь Слуги передавалась Мастеру, но это была дрожь не от страха, а от предельной концентрации. — Их слишком много, сэмпай, — тихо сказала Маш. Её голос был спокойным, но в нем звенела сталь. — Этот залп накроет весь внутренний периметр. Барьеры Теслы перегружены. Гудако посмотрела на студентов, которые в панике пытались найти укрытие. На раненых, которых не успели унести. На Кирицугу, который вдали, у руин фонтана, закрывал собой двух женщин. Она вспомнила другого Рицуку. Того, кто погиб, чтобы она могла стоять здесь. Он не отступил. И она не отступит. — Мы не можем спасти каждый камень, Маш, — сказала Гудако, и её командные заклинания вспыхнули оранжевым светом, резонируя с решимостью души. — Но мы можем спасти людей. Вставай в центр! Маш кивнула. Она сорвалась с места, вбегая в самый центр двора, туда, где линии обстрела пересекались плотнее всего. Она вонзила свой щит в землю. Камень треснул, принимая крестовину. Это был щит, который не знал поражений, пока жив дух его владельца. Щит, собранный из частичек Круглого Стола, из надежд людей, из веры в завтрашний день. — Тот, кто исцеляет все раны и растворяет всю ненависть… — начала Маш, и воздух вокруг неё засиял чистым, белым светом, разгоняя багровый сумрак. Ракеты уже выли над головой. Смерть была в секундах пути. — Явись же! Замок Далеких Идеалов! — прокричала Гудако, вкладывая всю свою ману в поддержку Слуги. — LORD CAMELOT! Призрачные, белоснежные стены величественного замка выросли из ниоткуда, окружая центральную часть двора и Большой Зал. Они были сотканы не из магии, а из воли. Ракеты, падающие на этот барьер, взрывались безвредными фейерверками. Шрапнель осыпалась, не причиняя вреда тем, кто был внутри Белых Стен. Маш стояла, стиснув зубы. Ударная волна от сотен взрывов била по её щиту, передаваясь в её руки, в её кости. Она держала небо. Но периметр Хогвартса был огромен. Лорд Камелот мог защитить то, что было за спиной у Маш. Но он не мог накрыть собой весь замок. Кирицугу и его гомункулы были слишком далеко, за пределами сияющего круга. Пока внизу разворачивались белоснежные стены Камелота, в небесах над Хогвартсом шла иная битва. Битва, невидимая для обычного глаза, но ослепительная для тех, кто умел смотреть. На самом шпиле Астрономической башни Колин и Деннис Криви прижались друг к другу. Колин не опускал фотоаппарат, хотя его пальцы побелели от напряжения. Он смотрел в объектив, пытаясь запечатлеть то, что не укладывалось в голове. Над ними, в центре падающего огненного дождя, парил Вояджер. Маленький Принц, Звездный Странник, выглядел крошечным на фоне боеголовок, каждая из которых была больше него. Но он не боялся. Для него эти ракеты были просто неправильными метеоритами. — Они закрывают звезды, — грустно произнес он. — Это некрасиво. Он поднял руку в перчатке скафандра. Вокруг него закружились маленькие планеты и астероиды. — Pale Blue Dot. Гравитация в секторе над башней свернулась в узел. Десяток ракет, нацеленных на библиотеку и общежитие Когтеврана, вдруг резко изменили траекторию. Они не взорвались. Они просто схлопнулись, смятые чудовищным давлением космоса, и превратились в компактные шарики металлолома, которые безобидно упали в озеро. Но ракет были сотни. Выше, в стратосфере, белая вспышка рассекала облака дыма. Мелюзина в своей форме Альбиона двигалась быстрее звука. Она была живым истребителем. Ей не нужна была магия, чтобы сбивать эти примитивные железки. Она просто таранила их. Она прошивала корпуса ракет своим телом, защищенным драконьей чешуей, вызывая преждевременную детонацию высоко в воздухе. Небо расцветало оранжевыми бутонами взрывов. — Скучно, — её голос, усиленный магией, звучал в радиоэфире, перекрывая помехи. — Слишком медленно. Слишком грубо. Это даже не охота. Это уборка мусора. Она сделала вираж, сбив звуковой волной еще три снаряда, летевших к теплицам, но даже её скорости не хватало, чтобы закрыть всё небо. А над Запретным лесом, там, где батарея РСЗО продолжала изрыгать смерть, ревел Змей Горыныч. Добрыня Никитична стояла на средней голове зверя, её щит сиял, отражая шальные осколки. — Жги их, брат! — кричала она. — Не дай погани коснуться нашей земли! Три головы Горыныча работали как зенитная установка. Огонь, яд и ультразвук сбивали ракеты на взлете, превращая лес в море огня. Директор Колдовстворца, стоящий за спиной своей Слуги, создавал ледяные стены прямо в воздухе, заставляя снаряды разбиваться о них. Это была героическая, невероятная оборона. Союзники делали невозможное. Они перехватили половину залпа. Но «половина» в условиях насыщающей бомбардировки — это всё равно приговор для тех, кто остался внизу. Сквозь сеть перехвата, сквозь гравитационные ловушки Вояджера и пламя Горыныча, десятки ракет, покрытых фиолетовыми рунами проклятий, продолжали падать. Они падали туда, куда не доставал щит Маш. Туда, где стоял Кирицугу. Ракетный дождь был лишь прелюдией. Молотком, который должен был расколоть орех, чтобы добраться до ядра. Воспользовавшись тем, что защитники были вынуждены направить все силы на отражение удара с воздуха, легионы Волдеморта пошли на приступ. Под прикрытием взрывов, смешиваясь с дымом и пылью, к проломам в стенах рванулись гибриды и закованные в сталь тролли. На восточной стене, где старая кладка осыпалась под ударами фугасов, оборону держала Томоэ Гозен. Она не смотрела в небо. Её алые глаза были прикованы к земле. Десятки гибридов-скорпионов карабкались по обломкам, их жвалы щёлкали в предвкушении плоти. — Ом Шинити Совака! — пропела Томоэ. Она подняла свой лук, и воздух вокруг неё раскалился. Она не стреляла по одному. Она схватила сразу четыре стрелы, напитала их маной своего тёмного наследия и выпустила в основание пролома. Взрыв превратил каменную осыпь в поток лавы. Гибриды, лезущие вверх, вспыхнули, как сухие ветки. Томоэ отбросила лук и выхватила нагинату, прыгая прямо в огонь. Для неё, в чьих жилах текла кровь Они, пламя было родной стихией. Она кружилась в центре пожара, отсекая конечности и головы, превращая пролом в недоступную для врага зону смерти. На западном дворе, где Дадли и Ушивакамару прикрывали отход младших курсов в подземелья, ситуация была критической. Ракета упала совсем рядом, в теплицах. Осколки стекла и металла, перемешанные с ядовитыми спорами взбесившихся растений, полетели в толпу детей. — Протего Тоталум! — рявкнул Дадли. Его щит, серый и плотный, как бетон, принял удар. Дадли пошатнулся, его ботинки прочертили борозды в земле, но он устоял. — Не спать, солдат! — крикнула Ушивакамару. Она использовала спину Дадли как трамплин. Оттолкнувшись от его плеч, она взмыла в воздух, перелетая через щит. Её катана сверкнула, разрубая в полёте троих Пожирателей, которые пытались аппарировать за спину защитникам. — Тангухукейн! — её движения были быстрее мысли. Она была ветром, который режет. А в центре, у главных ворот, Коянская устроила свой личный тир. Она не тратила время на магию. Она использовала технологии. Её «хвосты» — не настоящие, а сотканные из тёмной энергии и металла — превратились в автономные турели. — Какой отвратительный менеджмент ресурсов, — процедила она, закидывая в рот лимонную дольку прямо посреди боя. Её турели работали в режиме «земля-воздух-земля». Две сбивали низколетящие ракеты, расстреливая их лазерными импульсами. Три других косили наступающую пехоту шквальным огнём. Сама Коянская, держа в руках крупнокалиберную снайперскую винтовку, выцеливала командиров отрядов гибридов. Один выстрел — один труп. Никакой лишней жестокости. Только бизнес. Рядом с ней профессор Флитвик дирижировал хором старшекурсников. — Бомбарда! Депульсо! Редукто! — его писклявый голос перекрывал грохот. Под его руководством студенты создали стену из взрывных заклинаний, отбрасывая троллей назад в ров. Профессор Слизнорт, кряхтя, швырял с парапета флаконы с какой-то мутной жидкостью. Там, где они разбивались, камень превращался в зыбучую трясину, засасывающую врагов заживо. — Кристаллизованный яд акромантула! — кричал он. — Винтаж семьдесят восьмого года! Не наступайте! Хогвартс огрызался. Каждый камень, каждый Слуга, каждый студент сражался. Но ракеты продолжали падать. И щит Маш, защищающий сердце обороны, трещал. А Кирицугу и его семья всё ещё были снаружи, под открытым небом, в секторе, который вот-вот должен был превратиться в пепел. Рёв падающих ракет перекрыл все звуки мира. Это был звук конца. Кирицугу Эмия не молился. Он просто крепче прижал к себе Селлу и Лизритт, закрывая их своим телом от неизбежного. Он видел, как первая ракета, несущая заряд, способный испарить камень, коснулась земли в десяти метрах от них. Вспышка. Время растянулось в бесконечную струну. Кирицугу чувствовал, как жар начинает касаться его кожи. Он знал, что это — последние миллисекунды его существования. И вдруг… Темноту перед его закрытыми глазами прорезал не белый свет ядерного распада, а багровый росчерк. Земля содрогнулась, но не от взрыва. Она содрогнулась от веса чего-то колоссального, приземлившегося прямо перед ним. — Не смей! — провизжал голос, полный такой концентрированной ненависти, что она казалась горячее огня. Кирицугу открыл глаза. Перед ним, спиной к нему, стояла Тачи. Она вбила свой огромный, крестообразный щит в брусчатку двора, проломив её до основания. Это была не поза защитника. Это была поза тюремщика, который захлопывает дверь перед носом у смерти. Её аура вспыхнула, как чёрное солнце. — Тот, кто помнит все обиды и не прощает ни одной… — её голос был искажён, в нём звучали помехи, скрежет металла и плач брошенного ребёнка. Ракеты ударили. — Моя боль — это моя крепость! ВСТАНЬ! LORD CAMELOT! Но это был не Белый Замок, который призвала Маш. Из земли, разрывая реальность, выросли стены. Чёрные, как обсидиан. Они были покрыты шипами и красными, пульсирующими венами. Они не сияли светом. Они поглощали его. Это был не замок идеалов. Это была темница отчаяния. Призрачный замок вырос мгновенно, накрыв Кирицугу, Валькирий и саму Тачи непроницаемым куполом. И тогда ад обрушился на них. Десятки, сотни ракет ударили в чёрные стены. Взрывы слились в один сплошной, ослепительно-белый океан огня. Температура снаружи подскочила до тысяч градусов. Камень плавился, воздух горел. Но внутри чёрного круга царила абсолютная, мёртвая тишина. Ни жара. Ни звука. Ни ударной волны. Стены Тачи не просто блокировали урон. Они отрицали его. Они говорили миру: «Здесь нет места ничему, кроме моей ненависти». Кирицугу смотрел на спину Тачи. Он видел, как дрожат её ноги. Как металл её доспехов скрипит от чудовищного напряжения. Он видел, как по её рукам, сжимающим щит, течёт кровь — не от ран, а от того, что её кожа лопалась под давлением собственной магии. Она держала на своих плечах вес бомбардировки, которая должна была уничтожить армию. И она держала его в одиночку. Взрывы снаружи начали стихать. Огонь догорал, оставляя после себя выжженную пустошь. Но чёрные стены стояли незыблемо. Тачи медленно, с хриплым стоном, выпрямилась. Стены Камелота рассыпались чёрным пеплом, исчезая в воздухе. Она повернулась к Кирицугу, и он увидел её лицо. Бледное, перекошенное от ярости, с горящими алыми глазами. Из уголка её рта текла струйка крови. Она шагнула к нему, шатаясь. Схватила его за грудки плаща и рывком притянула к себе. — Ты… — прошипела она ему в лицо. — Ты, кусок дерьма… Она замахнулась, чтобы ударить его, но её рука бессильно упала. Силы покинули её. — Ты не сдохнешь здесь, Эмия, — выдохнула она, глядя ему в глаза с безумной одержимостью. — Ты не сдохнешь от какой-то жалкой ракеты. Ты не сдохнешь легко. Она оттолкнула его, и Кирицугу пошатнулся. — Твоя жизнь принадлежит мне, — прорычала она. — Я прошла через ад не для того, чтобы увидеть, как тебя превращает в пепел кто-то другой. Я убью тебя. Я! Слышишь?! Она тяжело дышала, опираясь на щит. — Вечно… вечно мне приходится спасать тех, кого я хочу уничтожить, — пробормотала она, и в её голосе прозвучала та самая детская обида из 1994 года. — Почему ты просто не можешь стоять смирно и дать мне тебя убить? Кирицугу смотрел на неё. Он видел монстра, который только что спас ему жизнь ценой собственного истощения. Он видел девочку, которую не спас его двойник из альтернативной реальности. И он видел Галахада, который сиял где-то глубоко внутри этой тьмы. — Спасибо, — тихо сказал он. Тачи скривилась, словно он плюнул в неё. — Не смей, — рявкнула она. — Не смей меня благодарить. Я ненавижу тебя. Она подняла щит, хотя её руки дрожали. — Вставай, Убийца. Война ещё не кончилась. А когда она кончится… ты — мой. Пыль от ракетного удара медленно оседала, покрывая чёрные доспехи Тачи серым налётом. Она тяжело дышала, глядя на Кирицугу, но её внимание привлекло движение сбоку. Сквозь дымовую завесу, ступая мягко, но уверенно, вышла девушка. У неё были такие же волосы — цвета пепла и лаванды, только аккуратно подстриженные, а не спутанные колтуном. У неё было такое же лицо. Те же черты. Но глаза… У Тачи глаза были алыми, как открытая рана. У этой девушки они были фиолетовыми, спокойными и ясными, как весеннее небо. Маш Кириелайт остановилась в пяти шагах от Тачи. Она держала свой щит, Лорд Камелот, но не поднимала его в боевую позицию. Она смотрела на Тачи с тем же выражением, с каким человек смотрит на своё искажённое отражение в разбитом зеркале. С узнаванием. И с болью. — Почему ты плачешь? — спросила Маш. Её голос был тихим, лишённым враждебности. Тачи дёрнулась, словно её ударили. Она провела рукой по щеке. Там было сухо. — Я не плачу, кукла, — выплюнула она. — У меня выгорели слёзные каналы ещё до того, как тебя вырастили в твоей стерильной пробирке. Маш покачала головой. — Твоя душа плачет. Я слышу её. Она кричит так же громко, как те люди в Фуюки. Тачи зарычала. Это был низкий, гортанный звук. — Не смей, — прошипела она, делая шаг навстречу. — Не смей говорить о них. Ты ничего не знаешь. Ты — гомункул. Эксперимент. Подделка. Ты получила всё на блюдечке — силу, друзей, Мастера, который держит тебя за ручку. Ты играешь в человека, потому что тебе так запрограммировали мозг. Она ударила кулаком по своему щиту. — А я — настоящая! Я родилась из плоти и крови! Я чувствовала, как горит моя кожа! Я чувствовала, как меня бросают! Я выжила не потому, что меня «спроектировали», а потому, что я отказалась сдохнуть! — Быть человеком — это не значит страдать, — твёрдо возразила Маш. Она сделала шаг вперёд, не отступая перед яростью своего тёмного двойника. — Быть человеком — значит находить смысл, даже когда тебе больно. Ты спасла их сейчас. Ты спасла Кирицугу. Значит, Галахад всё ещё… — НЕТ! — завопила Тачи. Это имя стало триггером. — Не смей называть это имя! Этот святоша сидит в моей голове как паразит! Он не даёт мне дышать! И ты… ты такая же, как он! Тачи смотрела на Маш и видела в ней всё, что ненавидела. Чистоту. Правильность. «Хорошую концовку», которой у неё самой никогда не будет. Маш была живым укором. Она была доказательством того, что даже с Галахадом внутри можно быть счастливой. И Тачи не могла этого простить. — Ты — моё кривое отражение, — прошептала Тачи, поднимая свой щит. Края крестовины заточились, превращаясь в лезвия. — Ты — ошибка. Я исправлю её. Я разобью это зеркало. — Я не хочу сражаться с тобой, — сказала Маш, поднимая свой щит в ответ. — А придётся, — Тачи оскалилась, и её улыбка была страшной. — Потому что в этом мире есть место только для одного Щита. И это будет тот Щит, который не боится крови. Тачи сорвалась с места. Она не использовала магию или сложные техники. Она просто превратила своё тело в таран. Она ударила щитом о щит. КЛАНГ! Звук удара был подобен взрыву бомбы. Ударная волна разметала камни вокруг. Две девушки, две стороны одной медали, столкнулись в центре горящего двора. — Я выбью из тебя твою искусственную душу! — орала Тачи, нанося удары кромкой щита, пытаясь достать Маш. Маш ушла в глухую оборону, парируя удары, но не контратакуя. — Сэмпай научил меня, что жизнь ценна! Любая жизнь! Даже твоя! — кричала она в ответ, сдерживая натиск, от которого дробился камень под ногами. — Тогда он дурак! И ты дура! Битва двух Шилдеров началась. Это была не схватка на уничтожение. Это была драка идеологий. И Тачи собиралась доказать свою правоту единственным доступным ей способом — насилием. КЛАНГ! Звон от столкновения двух крестообразных щитов многократным эхом отразился от стен разрушенного двора. Ударная волна сдула пепел с камней. Маш отъехала назад, её сапоги прочертили две глубокие борозды в брусчатке. Тачи наступала, не давая ей ни секунды на передышку. Она вбивала свой щит, как кувалду, обрушивая на Маш всю тяжесть своей ненависти. — Защищайся! — вопила Тачи, и её алые глаза безумно вращались. — Покажи мне, чего стоит твоя «любовь»! КЛАНГ! Щит Маш выдержал, но девушка упала на одно колено. Тачи нависла над ней. — Мой Мастер не держал меня за руку! — кричала Авенджер, и вместе со словами из её рта вырывались капли чёрной, густой маны. — Мой Мастер перешагнул через меня! Он наступил на мои пальцы! Он плакал от счастья, вытаскивая из-под завалов рыжего мальчишку, пока я захлёбывалась горящей смолой! Маш с трудом отбила удар, перекатившись в сторону. — Я не понимаю тебя! — крикнула она. — О ком ты говоришь?! Тачи снова бросилась на неё, но внезапно между ними, прямо на линию атаки, упала гильза. Звонкий щелчок латуни о камень показался оглушительным. Обе девушки инстинктивно замерли. Кирицугу Эмия вышел из тени колонны. Его руки были опущены, плащ порван. Он смотрел на Тачи, и его лицо было похоже на посмертную маску. Его мозг, та самая беспощадная вычислительная машина, только что обработал введённые данные: Рыжий мальчик. Пожар. Чёрная смола. Шаги по пальцам. Уравнение сошлось мгновенно, ведь минувшим летом он спас рыжего мальчика от нападения Пожирателей Смерти, оккупировавших Японию и вытащил из-под завалов его дома. — Фуюки, — произнёс он. Его голос не был громким, но в наступившей тишине он резал слух, как скальпель. — Ноябрь тысяча девятьсот девяносто четвёртого года. Тачи застыла. Её щит, занесённый для удара, мелко задрожал. — Я не помню тебя, — сказал Кирицугу абсолютно ровным тоном, и эти слова ударили Тачи сильнее физического заклинания. — И не мог бы помнить. Ты — Фантом. Осколок другой вероятности, привязанный к Граалю. Дух, рождённый из пепла того пожара. Он сделал медленный шаг к ней. Селла и Лизритт напряглись за его спиной, но он жестом остановил их. — Но я знаю, что я там делал. Я искал Широ. Я рыл завалы руками, — Кирицугу смотрел прямо в её алые, полные слёз глаза. — Ты винишь меня в том, что я выбрал его, а не тебя. Считаешь, что я посмотрел на тебя, умирающую, и хладнокровно пошёл дальше. Тачи задышала так тяжело, словно ей не хватало воздуха. Грудь в чёрных доспехах судорожно вздымалась. — Ты наступил на меня! — закричала она, и её голос сорвался на рыдание. — Ты был в двух шагах! — Если я наступил на твои пальцы и не заметил этого, — холодно и методично продолжил Кирицугу, словно читал лекцию по тактике спасательных операций, — этому есть только одно логическое объяснение. Твои травмы. Ты была придавлена? Сломана шея? Не могла кричать? Тачи сглотнула, не в силах выдавить ни слова. По её покрытым сажей щекам текли слёзы. — В условиях катастрофы такого масштаба спасатель обязан действовать по протоколу жесткой сортировки, — голос Кирицугу был лишён даже тени сочувствия или вины. Только ледяная механика выживания. — Никаких движений. Никаких звуков. Моё зрение было застлано дымом. Если я прошёл мимо, мой мозг не принимал решения «бросить живую девочку». Мой мозг классифицировал тебя как труп. Я искал тех, кого ещё можно было спасти. Маш ахнула, закрыв рот рукой. Для Тачи это объяснение стало абсолютным, сокрушительным кошмаром. Она годами лелеяла свою ненависть, веря, что её бросили намеренно. А теперь этот человек стоял перед ней и спокойно объяснял, что её смерть была просто статистической погрешностью его сенсорного восприятия. — Ты… ты даже сейчас ничего не чувствуешь… — прошептала Тачи. Её руки дрожали так сильно, что щит лязгал о камни. — Для тебя я просто… переменная?! — Мои чувства не изменят того факта, что ты сгорела, — ответил Кирицугу. И только сейчас, на самом дне его пустых глаз, мелькнуло что-то тёмное. То самое бесконечное чувство вины за всех, кого он не спас, которое он привык хоронить заживо. — Ты пришла сюда, чтобы убить меня. Считаешь, что моя смерть компенсирует твою. Он расставил руки в стороны, открывая грудь. — Я не буду защищаться. Убей меня. Если считаешь, что это исправит ошибку сортировки и вернёт тебе жизнь — бей. Тачи издала звериный вопль. Она рванулась вперёд, поднимая край щита, чтобы одним ударом снести ему голову. Она ждала этого момента целую вечность. Она пронесла свою ненависть сквозь смерть, сквозь Чёрную Грязь, сквозь миры. Её щит остановился в миллиметре от шеи Кирицугу. Воздух вокруг лезвия загудел. Тачи рычала, напрягая все мышцы, из её глаз лились слёзы, но её руки отказывались двигаться дальше. «Нет», — голос внутри неё был тихим, но непререкаемым. Сэр Галахад. Тот, чью чистоту она презирала, но чью силу была вынуждена делить. — «Я не позволю тебе стать тем монстром, которым ты себя считаешь. Убить безоружного, признающего свою вину — это не месть. Это падение». — Заткнись! Заткнись, святоша! — закричала она вслух, борясь с собственными руками. Мышцы вздулись от напряжения, металл щита заскрипел, но лезвие так и не коснулось кожи Кирицугу. Она давила на щит всем своим весом, всей своей ненавистью, но невидимая преграда, сотканная из абсолютного благородства, держала её руки намертво. Кирицугу стоял неподвижно, даже не моргая. Он принял свою смерть много лет назад, и эта отсрочка не принесла ему облегчения. — Твоя ярость настоящая, — тихо произнёс он, глядя на её залитое слезами лицо. — Но твой дух не создан для убийства. Тот, кто живёт внутри тебя, знает это. И ты сама тоже знаешь. Ты — Щит. А щиты не умеют казнить. Эти слова ударили сильнее, чем правда о Фуюки. Тачи с воплем, полным бессилия и боли, отшвырнула свой огромный крест в сторону. Он со звоном покатился по брусчатке, высекая искры. Она вцепилась руками в свои пепельные волосы, оседая на колени перед человеком, которого ненавидела больше всего на свете. — Почему… — всхлипнула она, и в этом звуке не осталось ничего от Авенджера. Это был плач той самой раздавленной девочки из горящего города. — Почему я даже отомстить не могу нормально?! Зачем вы вернули меня, если я не могу даже это?! Я просто хотела, чтобы тебе было так же больно! Маш сделала неуверенный шаг вперёд, опуская свой щит. В её фиолетовых глазах тоже стояли слёзы. Она опустилась на колени рядом с Тачи, медленно, осторожно, словно подходя к раненому, загнанному в угол зверю. Она не стала произносить утешительных речей о том, что месть это плохо. Вместо этого Маш просто протянула руки и крепко обняла её. Тачи замерла. Её тело напряглось, как перед новым ударом. Она хотела оттолкнуть эту идеальную, неиспорченную «куклу», но… от Маш пахло теплом и железом. И в её объятиях не было ни жалости, ни снисхождения. Только безусловное, абсолютное понимание двух существ, которые никогда не просили о том, чтобы их создавали. На несколько долгих секунд Тачи позволила себе слабость. Она уткнулась лицом в плечо Маш, вцепившись пальцами в её доспех, и глухо зарыдала, выплёскивая из себя яд, который копился годами. Маш молча гладила её по спутанным волосам. Кирицугу молча смотрел на них. Селла и Лизритт за его спиной опустили оружие. В этом разрушенном дворе, посреди войны за судьбу мира, остановилось время, чтобы одна мёртвая девочка могла оплакать себя. Но передышка не могла длиться вечно. Земля снова вздрогнула от далёкого взрыва. Тачи резко отстранилась. Её глаза всё ещё были красными и влажными, но в них снова появился холодный блеск. Она рывком поднялась на ноги, подхватывая свой щит, который тут же тяжело загудел в её руке. — Не смей меня жалеть, кукла, — бросила она Маш, но голос её дрогнул, лишившись прежнего яда. Затем она посмотрела на Кирицугу. — Я не прощаю тебя, Эмия, — процедила она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — И я не забываю. Твоё уравнение — это мусор, а ты сам — мертвец, который забыл лечь в могилу. Я просто… откладываю приговор. До тех пор, пока не научусь затыкать этого рыцаря в своей голове. А до тех пор… постарайся не сдохнуть от чужой руки. Твоя жизнь — моя. Она развернулась и пошла в сторону темнеющих арок коридора, туда, откуда доносился шум прорвавшихся гибридов. — Куда ты идешь? — крикнула ей вслед Маш, поднимаясь на ноги. — Замок окружён! Нам нужно держаться вместе! Тачи на секунду остановилась, не оборачиваясь. — Искать того, на ком можно отыграться, — бросила она через плечо. — Считайте, что вам повезло. Я иду чистить ваш замок. Её тёмный силуэт растворился в тенях коридора. Кирицугу Эмия проводил её взглядом. Убийца магов подобрал с земли свой пистолет, чувствуя тяжесть каждой прожитой секунды. Уравнение не сошлось. Но впервые в жизни этот сбой системы дал кому-то шанс на выживание. — Идём, — сказал он своим Валькириям и Маш. — Волдеморт ждёт.