Весенняя бабочка

— Нет. — Прости? — Не прощу. — Хару сунула руки в карманы спортивных штанов и пожала плечами. — Причина? — Завтра приезжает Хирочи. Нужно встретить, — с сарказмом отвечает она. — Тебе на него плевать, мы оба это прекрасно знаем. Придумай другую отмазку. — Придумай сам. Из нас двоих у тебя оценки лучше. В ответ Цукишима цыкнул. Последнее слово за ней, потому что смысла продолжать спор нет. Хару слишком упертая, чтобы просто так раскрывать истинную причину своего отказа, а ему до этого просто нет дела. Она усмехнулась и вернулась в комнату. Скоро она отсюда уедет, так нет смысла лишний раз встречаться с бывшей командой, тем более что они проиграли Сейджо, а значит хороших новостей она все равно не услышит. Ей просто нет дела до тех, кто проигрывает. Но сердце больно кольнуло, когда в ленте новостей в очередной раз попала статья с заголовком «Нелетающие Вороны». Хару не знала, чем себя занять. Она думала доделать уроки, но желания в очередной раз открывать учебники не было. Скорее всего ей придется купить новые, когда она перейдет в другую школу, а эти выкинет, как делала всегда. Не в ее характере хранить такие бесполезные вещи, особенно, если учесть, что все ее вещи должны помещаться в одну единственную спортивную сумку. Нет, у нее нет никаких ограничений по багажу, просто она не хочет ничего с собой забирать, кроме одежды. Скоро у нее будет другая жизнь, в которой не будет места даже намеку на префектуру Мияги и старшую Карасуно. Прошлое нужно оставить в прошлом, даже если это прошлое еще является твоим настоящим. Через час вернулась Цукишима-сан. Хару впервые вышла из комнаты, чтобы помочь ей приготовить ужин. Она не умеет готовить, но отблагодарить за доброту женщину надо. Общение с ножом было непривычным. Слишком остро, неудобно, пальцы быстро устают, не получается резать ровно. Кубики овощей получаются либо слишком толстыми, либо почти прозрачными. Это ужасно раздражает. Со злости Хару провела ножом по помидору, но попала на свой указательный палец. Кровь быстро стекала по бледной коже и капала на разделочную доску. На ноже она тоже осталась, а может это мякоть помидора. Цвет практически одинаковый. Прошло секунд десять, прежде чем Хару осознала, что у нее течет кровь. Видеть ее вне тела стало настолько привычно, что потребность в срочной обработке раны просто отпала. Все равно заживет. Всегда заживает. Хару открыла кран и подставила под воду свой палец. Рана начала больно щипать, но это неприятное чувство было проигнорировано. Мозг уже думал о том, что делать, чтобы не слишком сильно волновать Цукишиму-сан; эта женщина и так слишком много с ней возится. Рана слишком глубокая, чтобы просто заклеить пластырем, но просить помощи нельзя. Нельзя волновать чужих людей по пустякам. Пока кровь вытекала из раны и смешивалась с водой, а палец больно пульсировал, Хару просто стояла и пыталась понять, что ей нужно сделать. Верное решение только одно, но оно поставит крест на всем, что она так долго выстраивала и собирала по кусочкам. Она мотнула головой. Нет, есть еще один вариант. Ужасный, просто тошнотворный, но вариант. Схватив немного салфеток, она приложила их к пальцу и выбежала с кухни. — Я сейчас вернусь, — крикнула, уже вбегая вверх по лестнице. У нее в сумке должно быть то, что нужно. Или в верхнем ящике стола. Или у Цуки. Нет, у него определенно не найдется иголки и нитки. Кровь пропитала салфетки и отпечаталась на правой руке. Хару стала рыться в почти пустой сумке и ящиках, ища нужные вещи. Она знает, что делать в ситуации, когда нож прорезал слишком глубоко не только кожу, но и мясо. Во внутреннем кармане сумки оказалась иголка и моток ниток. Скорее всего запасные, потому что Хару точно помнит, что не клала их туда, когда собирала вещи. Кинув салфетки на стол, она старается делать все быстро. Вот только руки отчего-то трясутся. Она проделывала это множество раз на искусственной коже по видео из интернета, была уверена, что справится с такой ситуацией. Так почему сейчас она не может даже спокойно дышать. Иголка постоянно падает на колени, кровь быстро пачкает ладонь, стол, стекает по руке вниз, впитывается в повязки. С каждой секундой ее становится все меньше в организме. Это грозит очередным обмороком. Хару не хочет этого. Она только пошла на поправку. Если попадет в больницу, ее жизнь станет сложнее. Намного сложнее. Спустя несколько долгих минут, получилось проколоть кожу иголкой. Больно, но терпимо. Иголка медленно проходила сквозь кожу, сцепляя две половинки раны. Черная нитка пропиталась кровью и стала еще темнее. Хару прикусила нижнюю губу. По щекам покатились непрошеные слезы. Впервые ей на столько больно, что хочется кричать. Даже когда она первый раз порезалась по неосторожности, ей было не так больно, хотя рана была намного глубже. Она зажмурилась и резко выдохнула. Стежок. Иголка достаточно острая, но ощущение нитки под кожей слишком отвратительно. Стоило выпить обезболивающее, но в пределах этой комнаты его нет; остается только терпеть и надеяться, что хотя бы немного крови останется в организме. Ее внимание сосредоточился на ране, на крови, на небольшом кусочке мяса, виднеющимся под кожей. Мерзко смотреть на это, но отводить взгляд нельзя. Иголка проходила насквозь, тянула за собой нитку. Секундная боль сменялась продолжительной и еще более ужасной. Стук крови в ушах заглушал окружающие звуки, но почему-то то, как кровь капала на стол было слышно. Это отвратительно. Не только зашивать рану окровавленными пальцами и видеть то, что должно быть внутри организма. Вся ситуация была отвратительна и до ужаса абсурдная. Хару опять сама себе усложнила жизнь. Хотела как лучше, хотела помочь, но в итоге все испортила. У нее просто не получается делать что-то хорошо, если это касается других. Нет, у нее всегда не получается делать что-то хорошо. Сколько раз пыталась, и сколько раз оказывалось, что ничего хорошего не выйдет. Последний стежок был особенно болезненным. Он был на подушечке пальца, а там кожа слишком нежная, даже спустя многолетние тренировки. Хару наконец завязала узелок и отгрызла нитку. Вкус крови остался на языке, вызывая приступ тошноты. Раньше это не было проблемой, но за последнее время все в ее жизни стало не как раньше. Ее не может сейчас вырвать. Она должна избавиться от улик прежде, чем ее желудок снова окажется слишком пустым. Испачканными салфетками она стерла кровь с рук, после чего они отправились в мусорное ведро. Практически бесполезно, но лучше, чем везде оставлять заметные отпечатки. Хару встает со стула и как можно быстрее идет в ванную, игнорируя слабость в ногах. Она споласкивает руки под горячей водой, снимает повязки. Опирается на раковину, пытаясь удержаться на ногах. К горлу снова подступает тошнота, но Хару упрямо сглатывает. Ей надоел этот тошнотворный вкус почти переваренной желудком еды и желчи. Она тяжело дышит, пытаясь собраться с мыслями и поднять голову, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Взгляд опускается на руки. Они скрыты бинтами. Очень нужными сейчас бинтами. Разматывает левую руку, рвет бинт и обматывает им свой зашитый палец. Остатки заматывает обратно и снова надевает повязки. В них намного спокойнее. Снова поднимает взгляд на зеркало. Видит отросшие черные корни. Последняя капля. Ее рвет только желчью. В горле и на языке тошнотворное послевкусие. Зря она посмотрела на свои волосы. Это та часть тела, на которую ей нельзя смотреть, иначе это может плохо кончиться. Она прополоскала рот, умылась, вздохнула и вышла из ванной. На негнущихся ногах вернулась на кухню, где ужин уже был готов. Она так нормально и не помогла. Сегодня Цукишимы не будет, так что Хару остается есть наедине с его мамой. Хуже сценария просто быть не может. В присутствии Цуки его мама почти не обращала на Хару внимания, больше уделяя внимание сыну. А сейчас… тишина, нарушаемая стуком палочек о тарелки, слишком напряженная. Со стороны все выглядит просто и непринужденно, но напряжение практически осязаемое. Или у Хару уже паранойя. Она старается просто есть ужин, но ей кажется, что ее перемотанный палец привлекает слишком много внимания. Ее мозг пытается обработать хоть какую-то внешнюю информацию, но внутри ее тело заполнил липкий страх чего-то, что она даже определить не может. — Хару-чан, с тобой все хорошо? — ласково спрашивает Цукишима-сан. Хару от этого вопроса только больше напрягается, а потом заставляет себя расслабиться. Ее родная мать не разговаривала с ней так мило и дружелюбно, как эта, совершенно чужая женщина. — Да, все хорошо. Просто завтра приезжает Хи… отец, — ее передергивает от этого слова. Она ненавидит называть Хирочи «отцом». Он не заслуживает этого. А ведь кто-то называет его «папа», даже несмотря на все, что он сделал. — Немного волнуюсь, что он попросит оставить меня на лечении еще на неделю. Не хочу еще больше отставать по учебе. Она слабо улыбается. Склеенная скотчем маска снова на лице. Трещит и трескается, но работает. — Ох, не беспокойся. Ты уже выглядишь не такой бледной и вес немного набрала. Но тебе здесь всегда рады, даже если Кей этого не всегда показывает. — Цукишима-сан улыбается. Цуки? Рад ее присутствию? Бред сумасшедшего, не иначе. Хару подавила смешок и просто кивнула. Он последний человек, который будет радоваться ее присутствию. В кармане штанов завибрировал телефон. Пришло уведомление. Смотреть в телефон за столом не очень красиво, поэтому сначала Хару заканчивает есть, моет за собой посуду, морщась от боли в пальце, и только в комнате позволяет себе наконец взять телефон из кармана. Она посмотрела на экран. Пять вложений от одного идиота. Она открыла чат и удивленно посмотрела фотографии. Договор. Ее договор с отцом. «Onee-san согласилась привезти тебе твой экземпляр.» Хару снова и снова читает сообщение, не веря своим глазам. Когда ее жизнь стала совсем невыносима, вселенная, Бог или в какие еще высшие силы люди верят? решили, что ситуацию можно улучшить. Так бывает только в сказках. Не могло пройти все так гладко, что этот мальчишка выкрал документы у Хирочи, передал их Томо и не получил никакого наказания. Впервые за несколько лет Хару быстро печатает ответное сообщение.

Чат

Не отвечай: Onee-san согласилась привезти тебе твой экземпляр

Хару:

Что ты ему пообещал?

Сообщение простое, но в нем есть и злость, и тревога. Заключать сделки с Хирочи опасно, ведь лазейку в них найти почти невозможно. Ей плевать, что из-за этого сообщения разговор продолжится дольше, чем должен. Ей просто надо убедиться, что он не попал в ловушку по своей глупости. Не отвечай: Папа не знает Он еще не дома Возможно даже не заметит пропажи ʕ•ᴥ•ʔ

Хару:

Он заметит.

Если начнет бить, просто потерпи. Это лучше, чем заключать с ним договор.

Потом иди к Томо, она поможет с ранами.

Не отвечай: А ты? Я слышал разговор отца с кем-то Они говорили про тебя Тебя переводят в другую школу??? Хару вздохнула. Не стоило ей отвечать. Она ведь знала, что он будет задавать вопросы, на которые она не знает ответа.

Хару:

Я не знаю.

Сообщение просмотрено, но ответа нет. Это так на него не похоже. Либо что-то случилось, либо он просто опять переключил внимание на что-то другое. Внизу послышались женские голоса. Один принадлежал Цукишиме-сан, другой — Томо. Удивительно, что она так быстро приехала. Или просто Хару поздно узнала, что к ней приедет сестра. Шаги на лестнице. Она не двигается, просто сидит на кровати и ждет. Знает, что опасности нет, но руки трясутся от маленькой, едва живой надежды, что за ночь она сможет найти лазейку в пунктах договора. Стук в дверь, затем тихий скрип петель. Даже за неделю она не привыкла к тому, что в комнату кто-то стучится перед тем, как зайти. Рядом с ней на кровать садится Томо и протягивает пять листов, скрепленных скрепкой. Они белые, красивые, к идеально составленным договором. На каждом по несколько пунктов, что Хару позволено делать, а что нет. Хирочи никогда не оставляет лазеек, она это давно поняла, но сейчас надеялась, почти отчаянно, что здесь этот человек наконец просчитался. Она проводит кончиками пальцев по бумаге, надеясь размазать чернила, чтобы стереть хотя бы что-то, хотя бы одну букву; испортить идеальный договор своей собственной ущербностью. Взгляд бегает по строчкам. Томо уже ушла, но Хару даже не обратила на это внимание. Ей важны только эти ужасные условия, на которые она согласилась из-за отсутствия альтернатив. Она поступила глупо и бездумно, почти безрассудно. Ею руководило желание обрести свободу. Только вот это никакая не свобода. Хирочи просто удлинил поводок для зверюшки, но не убрал его. И сейчас ошейник ощущается на шее тугим кольцом, мешающим дышать.